
Полная версия:
Прямой наводкой. Искра
— Ты кто такой? — спросил Ситников.
— Механик-водитель двадцать третьей, красноармеец Бортник, — доложил я.
— А тебя кто сюда пустил?
— Я, товарищ подполковник, — голос у Тарасюка слегка сел. — Виноват.
Ситников помолчал.
— Ну, говори, механик. Раз уж встал.
Я набрал воздуха.
— Она не держит, товарищ подполковник. Совсем. Ни лоб, ни борт. Борт у неё пятнадцать, пулемёт бронебойно-зажигательной с полутораста метров его прошьёт.
— Дальше.
— А ещё у неё бензин. Двести шестьдесят литров, в корме, под тонким листом. Дизеля нет. Значит, при пробитии она не просто встанет, она вспыхнет. А в рубке крыша, и вылезать в четыре дырки.
— Дальше давай, — поторопил Ситников.
— Дальше я не знаю, как надо, — свой голос я слышал как чужой. — Но знаю, как не надо. Не надо её ставить туда, где по ней будут бить в упор. Она этого не переживёт. Ни одна.
— А что надо?
Вот тут следовало прикусить язык, но я не остановился.
— Ставить её сзади, товарищ подполковник. Метров за триста, а лучше за четыреста, и оттуда бить. Дзот с четырёхсот метров прямой наводкой берётся так же, как с пятидесяти, только по нам никто не попадёт. Менять место после двух-трёх выстрелов. Идти не впереди пехоты, а следом, перекатами, от укрытия к укрытию. Пехота вперёд, мы подтянулись, встали, отработали, пехота дальше.
— Перекатами, говоришь, — протянул Ситников.
— Так точно.
— А если пехота встанет?
— Тогда мы выходим вперёд. Но на минуту, а не на весь бой.
Ситников обошёл стол и подошёл ко мне вплотную, на полголовы выше и вдвое шире, пахнущий табаком и оружейным маслом.
— Хорошо говоришь. Складно. Прямо как по книжке. А теперь я тебе, механик, расскажу, как оно на самом деле бывает.
Он повернулся ко всем.
— Пехота, товарищи командиры, не пойдёт. Понимаете? Не пойдёт. Там сидит молодое пополнение, шестнадцать суток как из маршевой роты, и оно первый раз в жизни услышит, как бьёт немецкий пулемёт. И оно ляжет. Ляжет через сорок шагов и больше не поднимется, и вы можете ей сзади хоть салют устраивать.
Он снова повернулся ко мне.
— А что её поднимет? Одно: когда она увидит, что впереди неё идёт железо. Что кто-то идёт первым. Вот тогда она встанет и пойдёт следом. А ты, механик, со своей верной мыслью про четыреста метров будешь стоять и смотреть, как она лежит.
Я молчал, потому что он был прав. В этом и была вся мерзость положения: прав был он, прав был я, только про разное, и совместить это было нельзя никак.
— Товарищ подполковник, а если мы пойдём первыми и сгорим на первой сотне метров, она тоже ляжет. Только напугается ещё сильнее, потому что увидит, как горит железо.
Ситников сузил глаза. У меня за спиной кто-то шумно втянул воздух.
— Всё сказал? — спросил Ситников.
— Всё, товарищ подполковник.
— Тогда слушай приказ. Идём в первой линии. Впереди пехоты, на пятьдесят — сто. Не потому, что я не понимаю про твою броню, а потому, что мне задачу поставили, и звучит она так: прорвать. За семнадцать суток. Без прорыва Ленинград не разблокируется, а в Ленинграде, механик, люди едят столярный клей. Ты про это подумал?
— Подумал, товарищ подполковник.
— Ну так думай дальше. И веди машину, — он вернулся к столу. — Свободны все. Тарасюк, останься.
* * *
Тарасюк вышел через двадцать минут, и на нём лица не было.
— Ну что там? — не выдержал я.
— Трое суток ареста, — сообщил Тарасюк. — Условно. Гауптвахты нет, а посадить меня некуда, машина без командира останется.
— Простите, товарищ младший лейтенант, — выговорил я.
— За что?
— Что вас из-за меня.
Тарасюк остановился и как-то странно на меня посмотрел.
— Бортник, ты дурак, что ли? Он меня не за тебя. Он меня за то, что я тебя не остановил.
— Это одно и то же, — возразил я.
— Нет, — Тарасюк пошёл дальше. — Совсем не одно и то же. Он же понял, что ты прав. Раньше нас понял. Ты видел его лицо?
— Видел, как не видеть, — признал я.
— Ну вот.
Мы шли по тропинке между машинами. Наверху шумели сосны, с них сыпалась снежная пыль.
— Он всё сделает по приказу, — продолжил Тарасюк. — И мы всё сделаем по приказу. А ты, Кувалда, вот что. Покажи мне завтра на местности эти свои перекаты. Тихо, без начальства. Я посмотрю.
— Зачем, если приказ?
— Затем, что приказ действует до первого выстрела. А после первого выстрела командую я.
* * *
Перекаты мы отрабатывали на следующее утро за дальней вырубкой, куда начальство не ходило.
Формально это называлось «обкатка машины после ремонта натяжителя», и такая запись даже появилась у Гуревича в тетрадке. Когда я к нему подошёл, он посмотрел на меня поверх очков: «Обкатка так обкатка. Бензина у нас, конечно, нет, но на обкатку найду».
Выехали втроём, Тарасюк, я и Лукич. Федю оставили на хозяйстве, и он страшно обиделся.
Мы встали на краю вырубки.
— Смотрите, товарищ младший лейтенант. Вот пень. Вон бугор. Вон кусты. Это укрытия.
— Ну, допустим.
— Теперь считайте. Мы стоим за бугром, снаружи торчит один ствол. Немец нас не видит. Лукич бьёт.
— Бью, — согласился Лукич.
— Он стреляет раз, два, может, три. Больше нельзя: после третьего нас засекли, и по нам уже работает всё, что у них есть. И вот тут самое главное, товарищ младший лейтенант. Мы не ждём, пока прилетит. Уходим сразу после третьего. Назад, за бугор, потом в кусты, и оттуда опять бьём, уже с другого места.
— А если он нас там ждёт? — вставил Тарасюк.
— Значит, меняем не влево, а вправо. Немец думает, что мы пойдём вперёд, потому что все ходят вперёд. А мы сдадим назад.
Тарасюк потёр подбородок.
— Ты это всё откуда взял?
— Из головы, — честно ответил я. — Я же механик, товарищ младший лейтенант. Я всю жизнь думаю, как машину сохранить.
Попробовали. Вышло скверно: всё получалось, кроме одного, я не успевал. Уйти с позиции задним ходом — это переключиться, провернуть кулисой, выждать, и всё это время машина стоит на месте мишенью.
Попробовали ещё. Я стал готовить передачу заранее, до выстрела, держал её включённой и работал одним сцеплением. Вышло вдвое быстрее.
— Давай ещё, — потребовал Тарасюк.
Мы повторили восемь раз. На девятый я вывел двадцать третью из-за бугра назад, влево, в кусты и встал как влитой: семь секунд от последнего выстрела до полного укрытия.
Лукич вылез и закурил.
— В пятнадцатом году у нас это звалось «кочующее орудие». Ставили пушку, били три раза и перекатывали на руках. Немец накроет, а там пусто.
— И что, помогало?
— Пока лошади были, помогало, — проворчал Лукич.
Тарасюк ходил вдоль машины и считал шаги. Потом остановился.
— Бортник, вот тебе задача. Мы идём в первой линии, приказ. Пехота впереди нас на пятьдесят метров, мы её тянем. Где ты тут перекатываться будешь?
— Нигде, получается, — сдался я.
— Вот и я о том же.
— Но, товарищ младший лейтенант…
— Не «но», — он остановился передо мной. — Ты пойми, я не спорю. Я согласен. Я просто хочу, чтобы ты заранее знал: то, чему мы сейчас полдня учились, в первом бою нам ни на грош не пригодится. Оно пригодится потом. Если потом будет.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Полная версия книги
Всего 10 форматов

