
Полная версия:
Прямой наводкой. Искра
Механики переглянулись.
— Товарищ техник-лейтенант, так мы ж масло сожрём, — возразил кто-то сзади.
— Сожрёте, не без того.
— И перегрев будет, — не унимался тот же голос.
— Будет и перегрев.
— А зачем тогда?
Гуревич выдержал ровно такую паузу, чтобы стало понятно: объяснять он не собирается.
— Затем, что приказ. Вопросы по существу есть?
Вопросов по существу не нашлось. Но, как водится, через полчаса они появились у всех, и обсуждать их пошли не к Гуревичу, а друг к другу, так что к вечеру полк точно знал: зампотех чудит, в наркомате чего-то напутали, бензина теперь не хватит, а виноватыми сделают механиков.
Знал полк и другое: придумал всё это не Гуревич.
Как узнали, не понимаю до сих пор. Я никому не говорил, Тарасюк тоже, а Федя с Лукичом подробностей не знали. Но на третий день я пошёл за кашей и услышал в очереди у кухни:
— …а с двадцать третьей механик. Ему, вишь, во сне приснилось, отчего валы летят.
— Да ну?
— Вот те ну. Гуревич с ним всю ночь сидел, чертежи рисовал.
— И чего нарисовали?
— А чтоб мы теперь на третьей передаче ездили и бензин переводили.
— Складно выходит.
— То-то и оно, что складно. Мы тут все дураки, а он один умный, из-под Калуги.
Я взял кашу и отошёл, и в спину мне негромко, но так, чтоб я слышал, бросили:
— Академик.
Прозвище прилипло. Академиком я проходил дня четыре, и это были не самые весёлые дни в моей жизни: девятнадцатилетнему телу, в котором я сидел, очень хотелось пойти и объяснить кому-нибудь всё кулаками, а тридцатичетырёхлетней голове это казалось непроходимой глупостью. Голова победила, но с трудом.
* * *
Отменили всё это одно утро и одна кувалда.
Встал Марчук, командир первой батареи. Не на марше, а прямо у себя на стоянке, и вот это было обиднее всего: машина ночевала, утром пошли заводиться, а двенадцатая не тронулась. Двигатели работали, передачу включали, а она стояла.
К полудню вокруг двенадцатой собрался весь полк, то есть все, кому было не лень, а лень в такой мороз не было никому: стоять и смотреть теплее, чем сидеть.
Гуревич лазил под ней с самого утра. Вылез, сел прямо в снег и объявил:
— Тормозная лента примёрзла. Левая.
— Так отогрей, — потребовал Марчук.
— Чем? — огрызнулся Гуревич. — Паяльной лампой? Там бензопровод в двух вершках. Хочешь костёр, скажи, устрою.
— А снять её?
— Снять значит бортовую разбирать. Сутки. Это если гайки пойдут, а они не пойдут, они у нас с завода прикипевшие.
Марчук глядел на свою машину, как смотрят на любимую лошадь, сломавшую ногу.
Я стоял с краю, в третьем ряду, и, честно говоря, собирался молчать: академиком я уже набылся досыта. Но дело было простое.
— Товарищ техник-лейтенант, разрешите? — окликнул я.
Все обернулись.
— О, наука подошла, — фыркнул кто-то.
— Говори, Бортник, — велел Гуревич.
— Кувалду дайте, товарищ техник-лейтенант.
Стало тихо, а потом заржали. Не все, человек шесть, зато громко, с удовольствием: смеяться в мороз хорошо, греет.
— Кувалдой её! — обрадовался кто-то. — Точно! Ты, парень, ещё ломом добавь!
— Дайте кувалду, — повторил я.
Гуревич посмотрел на меня поверх очков.
— Дайте ему кувалду.
Принесли хорошую, пудовую, на длинной ручке. Я обошёл двенадцатую, лёг в снег и залез под борт. Там было тесно, воняло маслом, и снег сразу набился за воротник.
Лента примерзает не по всей длине, а там, где натекла и застыла вода, то есть внизу, в нижней части барабана. Отдирать её бесполезно, греть долго, а стронуть можно: лёд хрупкий и от резкого удара не тянется, а лопается. Бить надо не по ленте, а по кожуху снаружи, коротко и зло, чтобы пошла волна.
Я примерился и ударил.
Гул прокатился по всей машине, кто-то снаружи ойкнул. Я ударил ещё раз, в другое место, потом в третье.
— Заводи! — крикнул я. — И дёрни, сразу дёрни!
Наверху завели. Машина рыкнула, дёрнулась и с треском, с хрустом, с сухим щелчком пошла. Пошла, зараза.
Марчук подошёл, забрал у меня кувалду, посмотрел на неё, потом на меня.
— Звать как?
— Красноармеец Бортник.
— Бортник, значит, — повторил Марчук.
И вдруг гаркнул на весь лес, так что с сосны посыпалось:
— Механики! Учитесь, пока Кувалда живой!
Теперь заржали все, и по-доброму. Так оно и приклеилось: Кувалда.
* * *
Вечером к нам приполз Дрозд.
Его экипаж распихали по другим машинам, и Дрозду досталась семнадцатая, где он числился вторым механиком, то есть никем: за рычагами там сидел свой хозяин, а запасной таскал вёдра.
Он принёс гармонь и подсел к нашему костру, маленькому, в яме, прикрытому сверху, потому что открытый огонь в лесу был запрещён.
— Слышь, Кувалда, — Дрозд смотрел в огонь. — А правда, что ты знаешь, отчего они летят?
— Правда, Сёма.
— А моя-то, значит, не от меня?
— Не от тебя. От того, как её сделали.
Он покивал, и было видно, что это ему важнее всего остального на свете.
— А то я, знаешь, три ночи не сплю, — признался он. — Всё думаю, где недоглядел. Может, масла мало подлил. Может, дёрнул не так.
— Ты не дёргал.
— Я не дёргал, — с облегчением подтвердил он. — Я прям как с дитём.
Помолчав, он вдруг заиграл, тихо, вполголоса, прикрывая мех ладонью, чтоб не разносилось.
Песню он и вправду знал одну, «Синий платочек». Играл плохо, то есть верно, но без всякого таланта, ровно, как швейная машинка строчит. И всё-таки через минуту Федя стал подпевать, Лукич закрыл глаза, а я сидел, смотрел в огонь, и мне было, вот странно, хорошо. Хорошо в январе сорок третьего, в болотном лесу, в яме, в чужом теле, рядом с людьми, которых я знал четвёртый день.
Подумав об этом, я тут же испугался. Если мне здесь может быть хорошо, значит, я начинаю тут жить, а тогда однажды это станет единственным, что у меня есть, и терять его будет так, как я сейчас даже представить не могу.
— Слышь, Кувалда, а ты чего не поёшь? — толкнул меня Федя.
— Слуха нет, медведь на ухо наступил.
— А ты не пой, — хмыкнул Федя. — Ты рот открывай, как все.
* * *
На пятый день случилось то, чего я боялся с самого начала и к чему всё равно оказался не готов. Привезли почту.
Полк из-за неё встал на два часа: никакая сила не могла заставить людей заниматься чем-то другим, пока старшина разбирал мешок и выкликал фамилии. Стояли кучей, лезли вперёд, толкались, беззлобно ругались. Получившие письмо сразу отходили в сторону, поворачивались ко всем спиной и читали по три раза, шевеля губами.
— Пряников!
Федя получил два и расцвёл как самовар.
— Пахомов!
Лукич получил одно, сунул за пазуху и читать не стал.
— Бортник!
Я подошёл и взял треугольник из тетрадного листа в косую линейку, засаленный по сгибам. Адрес был выведен крупно, старательно, с нажимом: «Действующая армия, полевая почта… Бортнику Николаю Степановичу».
Я отошёл к машине, сел на гусеницу и развернул.
«Здравствуй, дорогой сыночек Коленька».
Дальше шли полторы страницы. Я прочёл их дважды и понял только общий смысл: дома всё как всегда, корову свели в колхоз, тётка Груня померла в ноябре, Валюшка твоя заходила и спрашивала, Мишка пишет редко, а ты пиши чаще, мы твои письма в сундуке держим.
Мишка, Валюшка, тётка Груня. Я не знал никого из них. Кто такой Мишка, брат, сосед, дружок? Кем ему приходится Валюшка? Даже имени матери я не знал: подпись стояла «твоя мама». Я сидел с чужим письмом в руках, и было такое чувство, будто залез в дом через окно.
— Чего пишут? — Федя плюхнулся рядом, счастливый, с двумя своими листками.
— Живы все, пишут.
— Ну и слава богу. У меня тоже живы. Мамка пишет, отцу бронь дали, он теперь в артели, санки делает. Санки, ты подумай! Война, а людям санки нужны, — он потряс листком. — А сеструха замуж собралась. За хромого. Мамка против, а я за: хромой, он дома будет.
— Разумно рассуждаешь.
— А то, — он без всякого стеснения заглянул мне через плечо. — О, а это кто у тебя? Валюшка?
— Соседка наша, — соврал я наугад.
— Ага, соседка, — Федя захохотал. — У меня тоже соседка была. Я на ней чуть не женился, пока не выяснилось, что у ней ещё три соседа.
Я убрал письмо в карман гимнастёрки.
А вечером пришлось отвечать: старшина объявил, что завтра оказия, кто хочет, пишите. Я взял листок, огрызок карандаша, устроился у коптилки и просидел час.
Это, оказывается, было невозможно. Я мог врать лейтенанту, мог плести зампотеху про молотилку в МТС. А написать «здравствуй, мама» женщине, которая держит письма сына в сундуке, я не мог физически: рука не шла.
— Не пишется? — спросил Лукич, не поднимая головы от рукавицы, которую чинил.
— Не пишется, Лукич.
— А ты попроще, — проворчал он. — Они, милый, не слов ждут. Они ждут, что почерк твой.
Вот это меня и добило. Какой у Бортника почерк, я не знал. А мать его знала.
— Лукич, а если я контуженный и рука не та?
Старик поднял голову, посмотрел на меня долгим, нехорошим, всё понимающим взглядом и ни о чём не спросил.
— Тогда диктуй Федьке. Он пишет как курица, но мать всё равно разберёт, потому что там будет написано «жив».
Федя писал, высунув язык.
«Здравствуйте дорогая мама. Пишет вам за Николая товарищ его Фёдор Пряников, потому как Николай Степанович руку повредил слегка, не опасно, скоро заживёт. Кланяется он вам низко и говорит что жив-здоров кормят хорошо».
— Про кормят не надо, — попросил я.
— Почему это?
— Она поймёт, что вру.
Федя зачеркнул и вывел: «Кормят по-разному, но не голодаем». Потом посыпал печной золой вместо песка, подул и свернул треугольником.
— Держи, — он вдруг посерьёзнел. — Слышь, Кувалда. А ты правда руку повредил?
— Правда, Федя.
— Когда успел-то?
— Давно, — буркнул я. — Ещё до тебя.
* * *
Командира полка я увидел на шестой день, издали.
Ситников приехал в батарею верхом, на низкорослой мохнатой лошадке, слез и пошёл вдоль замаскированных машин, заглядывая под каждый шалаш. За ним тянулись Марчук и ещё двое.
Он молча смотрел, трогал, отгибал лапник, проверял, не блестит ли где железо. У третьей машины он что-то коротко бросил, и оттуда сразу побежали затирать следы гусениц. У нашей он задержался дольше.
— Кто маскировал? — поинтересовался Ситников.
— Экипаж, товарищ подполковник, — доложил Тарасюк.
— А ствол?
Все посмотрели на ствол. Лапником его закрыли отлично, но дульный срез высовывался на ладонь, и металл на нём был чистый.
— С земли не видно, — заметил Ситников. — А сверху вот он. Солнце выйдет, блеснёт. И придёт к вам гость, и не один.
— Виноват, исправим.
— Вот и исправьте.
Он уже пошёл дальше, но обернулся.
— Это ваш механик кувалдой лечит?
Тарасюк замялся на полсекунды.
— Мой, товарищ подполковник.
Ситников нашёл меня глазами. Взгляд у него был тяжёлый, но не злой: так мастер смотрит на подмастерье, которого ему навязали и который то ли пригодится, то ли нет.
— Ну-ка, механик.
— Красноармеец Бортник.
— Машина пойдёт, когда надо?
— Пойдёт, товарищ подполковник.
— А почему так уверенно?
Другого ответа я не придумал и выложил правду:
— Потому что я с неё не слезаю.
Ситников хмыкнул коротко, одной половиной лица.
— Ну-ну, — обронил он. — Посмотрим.
И уехал. А я остался стоять и думать, что сейчас, кажется, всё и решилось: меня заметили. В армии это бывает и к лучшему, и к худшему, и заранее никогда не угадаешь.
* * *
Вечером того же дня к Гуревичу в землянку пришёл человек в чистых сапогах.
Зампотех как раз разбирал на ящике бортовую передачу с двадцать первой. Машину всё-таки притащили через двое суток, тремя тягачами и силами половины полка, и копался он в ней не в надежде починить, а чтобы посмотреть.
— Семён Маркович? — окликнули от входа.
— Он самый.
— Гнедич. Особый отдел полка.
Гуревич выпрямился, вытер руки ветошью. Гостю было лет тридцать пять; среднего роста, неприметный до полной невидимости, из тех, кого через час не вспомнишь, как ни старайся. Форма на нём сидела обыкновенно, без шика. Только сапоги.
— Присаживайтесь. Хотя у меня и негде.
— Я постою, я ненадолго, — Гнедич огляделся без всякого любопытства, словно всё здесь уже видел. — Скажите, сколько машин у вас вышло из строя за переход?
— Четыре машины.
— По каким причинам? — уточнил Гнедич.
— По техническим.
Гнедич вежливо, без выражения улыбнулся.
— Что не по политическим, я понимаю. Я спрашиваю конкретно.
— Три главных вала, одна коробка, — ровно ответил Гуревич. — Усталостные разрушения. Могу показать изломы, у меня тут один лежит.
— Покажите, будьте добры.
Гнедич взял обломок, покрутил у коптилки, разглядел кольца с искренним, кажется, интересом и положил обратно.
— Красиво, — признал Гнедич. — И что, это часто бывает у новой техники?
— Бывает, товарищ майор.
— А диверсия тут исключается? — мягко спросил он.
Вот оно. Гуревич выдержал паузу.
— Товарищ майор, будь это диверсия, изломы были бы разные. А они одинаковые, все четыре. Диверсант, знаете ли, не может подпилить вал в четырёх машинах на четырёх разных заводах, а они у нас с разных, я проверял по клеймам.
— По клеймам, — с уважением протянул Гнедич. — Молодец. Вот это правильный подход.
Он направился к выходу и у самой плащ-палатки остановился.
— Семён Маркович, а правда, что у вас в полку появился механик, который знает про машины больше, чем завод?
Гуревич помедлил ровно столько, чтоб не выглядело, будто ответ заготовлен.
— У меня, товарищ майор, в полку двадцать механиков, и каждый второй думает, что знает больше завода. Это называется молодость.
— А двадцать первый?
— Двадцать первого нет. Двадцать первый был Дрозд, и он теперь без машины.
Гнедич засмеялся. Смех у него был приятный, негромкий.
— Хорошо ответили. Всего доброго.
Плащ-палатка за ним опустилась. Гуревич постоял над разобранной передачей, потом надел очки, сел и открыл тетрадь. Долго смотрел на страницу, где чужой рукой были нарисованы два кружка и палка между ними, и аккуратно, по одному, вырвал эти листы. Скомкал и сжёг в коптилке по кусочку, чтоб не чадило.
* * *
Восьмого января нам зачитали приказ.
Полк построили в лесу, на вытоптанной площадке между машинами, и Ситников читал сам, с бумаги, хотя, по-моему, помнил наизусть. Полк придавался стрелковой дивизии. Задача — поддержка атаки на укреплённый узел противника. Выход на исходные в ночь, начало по сигналу.
Числа он не назвал, да и не мог: такие вещи говорят в последний момент, и правильно делают. Но я стоял в строю, смотрел, как слова уходят паром, и знал: двенадцатого.
Осталось четыре дня, последние, когда все двадцать машин нашего полка были живы, а все, кто в них сидел, целы.
Я смотрел Феде в затылок и пересчитывал их поимённо. Потом бросил, потому что понял, что уже делю людей на тех, кого запомню, и тех, кого не успею, и делаю это заранее, как человек, который знает, как оно будет.
А я не знал. Я знал только число, всё остальное нам предстояло выяснить самим.
Глава 4
Пристреливаться нас вывели девятого, в старый карьер километрах в трёх от стоянки. Яма была глубокая, с обрывистыми стенками, и звук из неё не уходил далеко и не туда.
Мишени сколотили из досок и расставили на четырёхстах, шестистах и восьмистах метрах. Таскали их, между прочим, мы сами, и волочь щиты по пояс в снегу на восемьсот метров оказалось работой куда утомительнее всего, что было до этого.
— Восемьсот, — пыхтел Федя, волоча щит. — Это ж почти верста. А зачем нам верста, если мы всё равно вблизи воевать будем?
— А ты откуда знаешь, что вблизи? — поинтересовался я.
— Дак это, — он поставил щит и перевёл дух. — Мы ж пехоту поддерживаем. А пехота, она вон, рядом ходит.
— Вот в том-то и беда, Федя, что рядом.
Он не понял, а я не стал объяснять: я и сам ещё не знал, как сказать то, что третий день вертелось у меня в голове.
Лукич пристреливался молча. Он вообще всё делал молча, и поначалу я думал, что от глухоты, а потом понял: он давно перестал считать нужным сопровождать работу словами. Влез, устроился, поводил маховиками, посмотрел в прицел. Вылез, обошёл машину, поглядел на неё сбоку, с кормы, потрогал ногой грунт под гусеницами и забрался обратно.
— Федь, первый, — велел он.
Федя подал.
Выстрел в закрытой рубке, я вам скажу, совсем не то, что снаружи. Хлопнуло так, что заложило уши, казённик прыгнул назад, гильза вылетела и загремела по настилу, и рубку тут же заволокло сизым, кислым, дерущим горло дымом. Продувки у нас не было никакой, а вентилятору размером с блюдце до этого дыма не было дела.
Я закашлялся.
— Привыкай давай, — бросил Лукич, не отрываясь от прицела.
— К этому разве привыкают? — выдохнул я.
— Не к этому, — пояснил Лукич. — К тому, что выхода нет.
Он попал с первого, в щит на шестьсот, точно в середину, так что доски брызнули. Потом в тот, что на четыреста. Потом в дальний, на восемьсот, со второго, взяв на два деления вправо, и, глядя на его руки, я сообразил, что поправку он не считает. Он её просто знает, как хозяйка чует, насколько наклонить чайник.
— Лукич, а вы сколько лет стреляете?
— Тридцать второй, — откликнулся он, подумав. — С перерывом.
— Большой перерыв?
— Двадцать три года, — он вылез из-за прицела и стал протирать руки ветошью. — Я, милый, в двадцать первом пушку сдал и думал, всё, отстрелялся. Женился, дом поставил. Сына вырастил.
— А сын где?
Лукич сложил ветошь вчетверо и убрал в карман.
— Сын под Ельней. В сентябре.
Я не знал, что на это говорят. В моё время тоже не знали, только у нас хоть какие-то слова придумали, а тут, я чувствовал, никаких слов не полагалось.
— Ты, Кувалда, не молчи так, — спокойно попросил Лукич. — Не надо. Ты спросил, я ответил. Это ж не рана, это кость уже срослась. Кривовато, а срослась.
* * *
После стрельб я взялся за экипаж.
Нахальство, конечно. Девятнадцатилетний механик, четвёртый день как из «академиков» в «кувалды», собирается учить наводчика, которому сорок шесть, и командира машины с училищем за спиной. Но я три дня примеривался и решил: пусть лучше обсмеют, чем потом смотреть на них на санях, как тот, забинтованный.
Начал я с Феди, потому что Федя соглашался на всё.
— Федь, покажи, как ты из машины вылезешь, если что.
— Дак вот же люк.
— Вот и покажи.
Он полез, долго, неуклюже, зацепился телогрейкой за скобу, на последнем движении застрял плечами и минуты полторы выбирался, пыхтя и ругаясь.
— Сорок секунд, — объявил я. — Плюс полторы минуты, пока ты застрявши сидел.
— Ну а чего я сделаю, если я в плечах широкий? — проворчал Федя.
— Телогрейку расстегни.
— Так холодно ж!
Я сел на броню.
— Федя, машина горит, скажем, с кормы. Бензин у нас где?
Он подумал.
— Сзади вроде.
— Сзади. Двести шестьдесят литров. Загорелось, и сколько у тебя времени?
Улыбка с него потихоньку сползала.
— Не знаю я, — пробормотал Федя.
— Немного. И за это немногое тебе надо откинуть люк, вылезти, спрыгнуть, отбежать. И желательно в ту сторону, откуда не стреляют.
— А мне откуда знать, где не стреляют?
— Вот и будем разбираться. Слезай, попробуем ещё раз. Только теперь телогрейку расстегни и левую руку вперёд выкидывай, а не обе сразу.
Пробовали до темноты. К третьему разу Федя вылезал за двадцать две секунды, к десятому за четырнадцать. На одиннадцатом он вылез, спрыгнул, откатился в снег и заорал оттуда:
— Кувалда! Я как рыба!
— Ты как пряник, — отозвался сверху Лукич. — Который сам из печи выскакивает.
Тарасюк смотрел на это издали, и я всё ждал, когда он прекратит балаган. Не дождался. Подошёл он, когда совсем стемнело.
— Меня завтра тоже погоняешь, — объявил он.
— Товарищ младший лейтенант, я не…
— Погоняешь, — повторил он. — Я командир машины, вылезать мне последним. Значит, мне быстрее всех надо.
* * *
Десятого собрали командиров машин разбирать задачу.
В самую большую землянку у штаба набилось человек тридцать: командиры машин, батарейные, начальники служб. Тарасюк взял меня с собой, незаконно, конечно, но на всех навалилось столько, что на механика никто не посмотрел.
На стене висела схема, нарисованная от руки на двух склеенных листах, и у меня, глядя на неё, холодели руки, хотя натоплено было до одури. Передний край. Наши траншеи. Нейтралка, от трёхсот до восьмисот метров. Немецкая линия. Дальше роща, обозначенная кружком с надписью, и ряд квадратиков: посёлок. И через всё это жирные стрелы.
— Задача полка, — Ситников вёл по схеме карандашом. — Поддержать наступление дивизии на участке прорыва. Первая батарея с первым батальоном, вторая со вторым, тяжёлая в резерве командира полка, со мной.
Говорил он спокойно, ясно, без бумажки, и было видно, что всё это он уже сто раз прожил у себя в голове.
— Порядок движения. Самоходки идут в первой линии, вместе с пехотой. Задача — огнём с коротких остановок подавлять огневые точки, мешающие продвижению. Особое внимание дзотам по опушке рощи и пулемётным гнёздам на насыпи.
Марчук поднял руку.
— Товарищ подполковник, разрешите вопрос по дистанции.
— Слушаю, Марчук.
— Мы идём в линию с пехотой или впереди пехоты? — уточнил Марчук.
Ситников посмотрел на него и ответил то, чего я боялся:
— Впереди. На пятьдесят — сто метров, чтоб тянуть пехоту за собой.
По землянке прошло движение. Не гул, просто человек тридцать чуть-чуть шевельнулись, и стало понятно, что думают они все одинаково.
— Товарищ подполковник, у нас броня двадцать пять, — напомнил Марчук.
— Я знаю, какая у нас броня, — отрезал Ситников.
— Немец её из противотанкового ружья возьмёт с трёхсот метров. А у него на километр по три ружья, не считая пушек.
— А ты не стой на месте, — хмыкнул Ситников. — Стоящую он возьмёт, а движущуюся как повезёт.
— На пятидесяти метрах от траншеи повезёт ему, а не нам, — буркнул Марчук.
Ситников положил карандаш.
— Старший лейтенант Марчук, объясните мне, пожалуйста, — он говорил всё так же спокойно, и от этого становилось только хуже. — Как вы собираетесь поддерживать пехоту, если будете от неё в полукилометре?
— Огнём, товарищ подполковник. С места. Мы для этого и с пушкой.
— С места — это артиллерия. А вы броня.
— Мы не броня, — упёрся Марчук. — Мы артиллерия, которую посадили на гусеницы и сверху прикрыли жестью. Это не одно и то же.
В землянке стало очень тихо, и тут меня понесло.
Я понимаю, как это выглядит со стороны. Красноармеец, механик девятнадцати лет от роду, без году неделя в полку, встревает в разговор комполка с комбатом. За такое в лучшем случае гауптвахта. Но я стоял, смотрел на схему и видел, что будет.
— Разрешите, товарищ подполковник.
Все обернулись. Ситников нашёл меня глазами не сразу: я стоял у стены, между двумя командирами машин, самый младший тут по званию и вообще лишний.

