
Полная версия:
Прямой наводкой. Искра

Денис Громов
Прямой наводкой. Искра
Глава 1
Мы стояли на месте уже полторы минуты, а столько стоять было нельзя.
— Кузнец, ещё две по посадке, и уходим, — голос Тимура в наушниках дрожал от нетерпения.
— Одну, Тимур, — отрезал я. — Одну, и сразу назад.
Я довернул башню. В прицеле лесополоса дрожала от нагретого воздуха, в дымке угадывалась серая коробка на краю, то ли блиндаж, то ли остатки сарая. Оттуда десять минут назад вышла труба ПТУРа, по счастью, не в нашу сторону, а по соседям.
— Осколочным. Прицел…
Лёха внизу нетерпеливо газанул, и машину качнуло.
— Не дёргай, Лёха, стоим.
— Командир, движок кипит! — крикнул снизу Лёха.
— Потерпит, ему недолго осталось.
Ударило не снаружи, а как будто изнутри головы. Свет погас и включился неправильный, оранжевый, с боков. В нос шибануло горелой резиной и тем сладковатым, от чего потом три дня полощешь горло. Дрон, и я даже понял, с какой стороны: сверху, конечно, где же ещё.
— Горим! — Тимур сорвался на визг.
Его собственный люк заклинило, и я вытолкнул его через свой. Он зацепился ремнём, я дёрнул и порвал ремень, мы скатились по броне, он упал, я сверху, и снег, грязный, апрельский, в мазуте, обжёг, как прорубь.
— Лёха где? — заорал я.
Тимур мотал головой, ничего не слыша. У него из уха текла кровь.
— Где Лёха, я спрашиваю
Я полез обратно. У механика свой люк, и открывается он, только если пушка не над ним, а ствол стоял как раз над ним. Пока я лез, в голове стояла совершенно ясная, спокойная мысль: успею довернуть, секунд двенадцать. Электрика сдохла, значит, ручным приводом, тридцать оборотов маховика, и выходит уже не двенадцать секунд, а двадцать пять.
Я крутанул четыре раза. Потом боекомплект решил, что хватит.
* * *
Сначала была темнота, а потом в ладонях оказались рычаги.
Настоящие, железные, холодные, обмотанные сверху залоснившимся от чужих рук брезентом. Левый уходил вперёд, правый стоял. Машину давно тянуло влево: гусеница с той стороны нащупала обочину и жрала её, снежную и мягкую.
Руки справились раньше, чем я успел удивиться. Правый на себя до половины, левый отпустить, газ не сбрасывать. Корма пошла юзом, но машина выползла и снова встала в колею.
Мороз бил прямо в лицо, открыто, будто подо мной был мотоцикл, а не танк. Впереди в темноте покачивались два тусклых синих пятнышка, габариты идущей впереди машины, закрытые светомаскировкой так, что разглядеть их можно было шагов с двадцати.
Вот тут я и удивился.
— Бортник! Спишь, зараза
Кто-то саданул меня кулаком по плечу, сверху и сзади, из тесноты. Я не ответил. Я держал колею, смотрел на синие пятнышки и на свои руки на рычагах. Руки были чужие: молодые, в трёхпалых рукавицах, и из левой торчала распустившаяся нитка.
— Уснул, паршивец! Я тебе усну!
— Не уснул я, — огрызнулся я.
Голос тоже оказался чужим, выше моего, без хрипотцы, и вышло обиженно, как у пацана, которого разбудили на уроке.
— Не уснул он! — передразнили сзади. — Мы чуть в кювет не легли!
— Не легли же, — недовольно буркнул я.
Сзади замолчали. Потом тот же голос, уже без прежней злости, но всё равно нехорошо:
— Дойдём, Бортник, я тебя самолично закопаю. И трактор твой колхозный рядом.
Я вёл машину и понимал три вещи.
Я не в танке. Слишком тесно, слишком низко, и в шаге слева от меня тарахтел двигатель, а в шаге справа второй. Два маленьких злых движка, звучавших как сцепившиеся в мешке кошки.
В машине пахло не гарью и не порохом, а бензином, махоркой и мокрой овчиной.
А третья вещь была самая неприятная. Я знал, как её вести. Пальцы помнили, где бортовой фрикцион, а где главный, нога находила педали, и даже поганая привычка держать правый рычаг чуть подтянутым, чтобы машину не уводило, взялась откуда-то не из моей жизни. Руки были не мои, а значит, и всё остальное тоже.
* * *
Колонна встала часа через два, когда небо слева начало сереть. Команду передали голосом, по цепочке, и это меня окончательно добило: крикнули впереди, потом ближе, потом кто-то высунулся и заорал прямо над головой:
— Стой! Глуши! Маскируйсь!
Я заглушил сначала левый, потом правый, и после них навалилась такая тишина, что в ушах зазвенело.
Люк открывался не вверх, а вбок. Я вылез на броню, спрыгнул и ушёл в снег почти по колено, и подшитые валенки, дрянные, тут же промокли. Потом обернулся.
Она стояла в предрассветной серости, низкая, коробчатая, без башни, с длинной пушкой, торчащей вперёд из скошенной рубки. Гусеницы узкие, тракторные. Её белили известью наспех и плохо, местами проглядывала зелёная краска. Самоходка. Я обошёл её кругом, как обходят лошадь, и на лобовом листе под побелкой нашлась цифра, накрашенная по трафарету: двадцать три.
— Чего ходишь? — окликнули сзади.
Из люка вылезал здоровенный парень в телогрейке, из-под ушанки выбивался светлый чуб. Он был такой широкий, что в люк проходил боком, и ему это явно не нравилось.
— Смотрю вот на неё, — ответил я.
— Ну смотри, смотри. Может, новое чего разглядишь, — о н спрыгнул, и снег под ним ухнул. — Слышь, Колька. Ты не серчай на лейтенанта. Он сам третьи сутки не спал.
Значит, Колька.
— Не серчаю, чего там, — буркнул я, хотя обижаться было не на кого.
Он вытащил из-за пазухи тряпицу, развернул, отломил половину сухаря и сунул мне.
— На, грызи, пока зубы свои.
Сухарь был каменный. Я сунул его за щёку, как леденец, и стал ждать, пока размокнет. Это тело, похоже, знало, что с сухарями поступают именно так, потому что решение пришло само.
— Федь! — позвали от машины. — Федь, лезь сюда, помогай.
— Иду, Лукич! — откликнулся Федя.
Федя, Лукич и лейтенант, который меня закопает. Я стоял по колено в снегу января неизвестно какого года и жевал каменный сухарь чужими зубами.
* * *
Колонна стояла в мелколесье, вдоль насыпи узкоколейки. Машин я насчитал девятнадцать, но дальше дорога загибалась, и что за поворотом, было не видно. Большинство были такие же, как наша, низкие, с длинной тонкой пушкой. Четыре других, потяжелее, с коротким толстым стволом, торчавшим вперёд обрубком, сидели в снегу основательно, по-хозяйски.
Я смотрел на них, и под ложечкой разворачивалось холодное, чего не было даже под дроном. Четыре тяжёлых были СУ-122, а наши тонкие были СУ-76, и это означало сорок третий год.
Эти машины я знал, как знают лица в семейном альбоме: вот дед, вот дед с товарищами, вот подпись карандашом на обороте. Я лазил по такой в Кубинке, стукнулся башкой о верхний лист и долго потом смеялся. Я клеил её в масштабе один к тридцати пяти, когда мне было двенадцать, и у меня не сошлись траки. А теперь я её водил.
— Бортник!
Ко мне шёл невысокий лейтенант, совсем молодой, лет двадцати, с круглым обветренным лицом и злыми глазами невыспавшегося человека. Шинель висела на нём как на вешалке, планшет болтался на боку и мешал идти.
Тело выпрямилось само, раньше головы.
— Товарищ младший лейтенант…
— Что «товарищ младший лейтенант»? — он остановился в шаге. — Ты понимаешь, что ты чуть машину не угробил?
— Понимаю, товарищ младший лейтенант, — ответил я.
— Ни хрена ты не понимаешь, — он дышал паром мне в лицо. — Это не трактор и не полуторка. Это, Бортник, боевая машина, и она одна на весь взвод, потому что вторая встала под Тихвином и до сих пор там стоит! Соображаешь
— Соображаю, товарищ младший лейтенант, — буркнул я.
— Не соображаешь!
Он отвернулся и посмотрел на дорогу, и я вдруг понял, что ругает он не меня. Он ругал себя, а доставалось мне, потому что младше меня в этой машине никого не было.
— Сколько спал? — голос у него стал другим.
— Не помню уже, — признался я.
— Вот и я не помню, — он потёр лицо рукавицей. — Ладно. Два часа на отдых. Ещё раз уснёшь за рычагами, отдам в пехоту. Там выспишься. Насовсем.
Он пошёл дальше вдоль колонны, и я окликнул его в спину:
— Далеко ещё, товарищ младший лейтенант?
Фамилию его, Тарасюк, мне через полчаса назвал Федя, но я будто вспомнил её сам. Он обернулся и посмотрел на меня, словно я спросил, когда кончится война.
— Тебе не всё равно?
— Мне её вести, — упёрся я. — Значит, не всё равно.
Он подумал и ответил коротко, зло и честно:
— К Волхову. Дальше не твоего ума.
* * *
Волхов. Я сидел в снегу спиной к гусенице, жевал сухарь и складывал.
Январь, самоходные полки, первые за всю войну, потому что до сорок третьего их не было вовсе, а эти шли колонной, новенькие, необмятые, с заводскими номерами на лобовых листах. Складывалось нехорошо, в «Искру».
Как историк я этого не знал, я и вообще толком не знал, только обрывками, как всякий, кто мальчишкой читал книжки с картами и стрелками. Прорыв блокады, двенадцатое января. Встречные удары, Ленинградский фронт с запада, Волховский с востока, рабочие посёлки с номерами вместо названий, Шлиссельбург, Синявино. И торфяные болота, в которых всё это тонуло.
Я поднял голову и посмотрел на нашу двадцать третью. Одиннадцать тонн. Броня двадцать пять миллиметров по лбу, пятнадцать по борту, то есть никакая: её возьмёт крупнокалиберный пулемёт с фланга, пробьёт противотанковое ружьё, а кое-где и автоматная очередь в упор, если стрелку повезёт. Зато пушка была дивизионная трёхдюймовка, та самая, которой всю войну били всё, что шевелится. Хорошая пушка на плохой тележке.
— Чего сидишь, как сирота? — Федя плюхнулся рядом, и снег опять ухнул. — На вот, кипятку. Не обожгись, он злой.
Кружка была немецкая, трофейная, с вмятиной. Я обхватил её обеими руками и сообразил, что уже минут двадцать не чувствую пальцев.
— Федь, а какое сегодня число?
Он повернулся ко мне всем корпусом.
— Ты чего, Колька?
— Число, говорю, какое, — повторил я.
— Ты головой не бился, часом? — он потянулся снять с меня ушанку, я увернулся. — Стой, дай гляну…
— Федя. Какое число?
— Восьмое, — протянул он. — Январское.
— А год? — спросил я.
Федя перестал улыбаться, и это было хуже всего. Пока он улыбался, было терпимо, а теперь стало видно, что ему двадцать четыре года, что он не спал столько же, сколько лейтенант, и что он боится. Не меня, а за меня.
— Сорок третий, — голос у него сел. — Колька, ты со мной так не шути. У нас в первой машине один так пошутил под Тихвином, его особист забрал, и всё, нету человека.
Я отхлебнул кипятку. Кипяток и правда был злой, обварил нёбо, и это было хорошо, потому что боль настоящая, а всё остальное пока нет.
— Не шучу я, — соврал я. — Спросонья это.
— Спросонья бывает, — он с облегчением опять заулыбался. — Я вот раз проснулся, а печь у нас в хлебне гудит, и мне почудилось, что немец летит. Я под стол. А мамка полено из печи достаёт и на меня глядит. Стыда-то было.
— Ты пекарь, что ли?
— Пекарь. Муром знаешь?
— Слыхал про Муром.
— Ну вот, — он гордо поднял палец. — Пряников. Фёдор Пряников, пекарь. Понял, какая фамилия? Я с ней родился, а профессию потом подбирал, чтоб подходило.
Я засмеялся, хотя было не смешно. Иначе пришлось бы делать что-то другое, а что именно, я не знал.
* * *
Лукич появился через полчаса и полез мне в душу сразу, только не словами, а делом.
Он был старый по-настоящему, не как мы: лет сорок пять, а то и больше, серая щетина, лицо в глубоких складках, будто его вырезали ножом из доски и не отшлифовали. Наводчик. Он посмотрел на меня, потом на машину.
— Сдвинь-ка на полкорпуса, — велел он.
— Зачем, Лукич?
Он показал подбородком. Между двух ёлок был просвет, и сквозь него метрах в трёхстах виднелось поле.
— Ежели «рама» пойдёт, она сюда глянет. А ты сдвинь, и не глянет.
Я завёл, сдвинул, заглушил. Он обошёл машину, поглядел ещё раз и кивнул сам себе, а мне ничего не сказал.
— А вы откуда знаете, куда она глянет? — спросил я.
Старик пожевал губами.
— Я, милый, в пятнадцатом году под Сморгонью с пушки стрелял. Тогда аэропланы были на верёвочках, и лётчик в них сидел и рукой махал. А глядели они сверху уже тогда одинаково.
И ушёл к машине. Федя наклонился ко мне:
— Он глухой на левое. Ты, если чего, справа заходи. А то ты вроде говоришь, а он не слышит и думает, что молчишь. И не ори ему. Обижается.
* * *
Два часа стоянки я не спал. Лежал на своём месте под брезентом и разбирался.
Меня зовут Николай Бортник, мне девятнадцать лет, я откуда-то из-под Калуги. Это я понял по тому, как ко мне обращались, и по тому, как сам про себя подумал «наши-то, поди, уже отсеялись», хотя стоял январь и сеять было нечего. Тракторист с МТС, значит, гусеничный, СТЗ или ХТЗ. Водить он умел лучше, чем положено девятнадцатилетнему пацану, потому его и посадили сюда, а не в пехоту.
Воевать он не воевал ни дня. Полк, 1434-й отдельный самоходный артиллерийский, формировали в декабре где-то под Москвой, а теперь гнали на Волховский фронт своим ходом, что было глупостью, но железной дороги, видно, не дали, а время поджимало. Машин двадцать с небольшим, из них четыре тяжёлые. Командир полка подполковник Ситников, которого я ещё не видел.
Цепляло меня по-настоящему другое. За эти два часа в колонне трижды заводили машины, и каждый раз я слышал тот самый звук. Когда два движка выходят на одни обороты, в трансмиссии появляется вой, не рёв и не лязг, а тонкий, на грани, будто внутри звенит зажатая проволока. Держится секунду-две и уходит. Я слышал его у себя ночью и решил, что почудилось. Зря решил.
Я сел, брезент сполз, стало холодно, и я этого не заметил.
Два двигателя ГАЗ-202 стоят рядом и работают на общий вал. Каждый по отдельности обычная грузовая шестидесятка, безобидная, как утюг. Но на общем валу они начинают спорить: один чуть быстрее, другой чуть медленнее, и вал между ними скручивается и раскручивается обратно сотню раз в секунду. Крутильные колебания, резонанс. На определённых оборотах он рвёт всё, до чего дотянется: главный вал, коробку, бортовые. Я знал это не как танкист, а как человек, который семь лет до контракта провозился в гараже с чем попало и однажды угробил стенд, не поставив демпфер.
И ещё я знал, что этих машин наклепали за зиму не то пятьсот, не то шестьсот, что через два месяца их снимут с производства и будут переделывать, и что до того они успеют встать посреди боя. Все до одной.
* * *
— Заводи!
Колонна оживала неохотно, как замёрзшая собака. Я забрался на место, притянул рычаги, слева и справа зачихало.
И в первый раз я сделал то, что потом делал полторы тысячи километров: не стал выводить движки на удобные обороты, а взял чуть выше. Машину мотало, трясло, она шла грубее и жгла больше бензина, зато вой не появлялся.
Километра через три сверху вмешался Тарасюк:
— Бортник, ты чего тянешь на всю глотку? Ты её так сожжёшь.
— Не сожгу, товарищ младший лейтенант, — ответил я.
— Обороты сбрось, я сказал!
Я сбросил, на три секунды. Их хватило: вой пришёл, тонкий, злой, где-то под ногами, между моторами и коробкой. Я поддал газу, и он ушёл. Наверху замолчали.
— Это что было? — у Тарасюка голос стал совсем другой.
— Это она себя ест.
— Как это ест? — переспросил он.
— А вот так, — я смотрел вперёд, на синие габариты передней машины. — Два мотора на один вал, и они друг друга дёргают. На определённых оборотах, как раз на тех, на которых вам удобно, они попадают в такт и начинают вал выкручивать во много раз сильнее, чем он рассчитан. Вал сначала терпит, потом устаёт, потом лопается. Обычно под нагрузкой. Обычно когда надо ехать.
Тишина тянулась километр.
— Бортник, ты где такого набрался?
Вот он, первый такой вопрос. Я знал, что он прозвучит, и всё равно не был готов, потому что для человека, которому девятнадцать и которого спрашивают о том, на что нельзя ответить, это нормальное состояние.
— Я в МТС работал. У нас на молотилке два движка на общий привод стояли, так их через сезон меняли. Механик говорил, не любят они вдвоём тянуть. Ругаются.
— Ругаются, значит, — Тарасюк хмыкнул.
— Брехня, — Федя высунулся сверху. — Сроду не слыхал, чтоб железо ругалось. Хотя вот у нас в хлебне тестомес…
— Помолчи, Пряников, — бросил Тарасюк.
Федя помолчал ровно минуту.
— …тестомес, говорю, тоже ругался. Но у него причина была, мы его салом смазывали, когда солидола не давали. А сало, оно прогоркает.
* * *
Рассвело, и нас впервые увидели с воздуха.
«Рама» шла высоко, не спеша, вразвалку, двухбалочная, ни на что не похожая, и живот у меня сжался задолго до того, как по колонне заорали:
— Воздух! Маскируйсь!
Я загнал двадцать третью под ёлки, в такое же место, какое показывал Лукич, заглушил, и все повыскакивали и легли. Лежать в снегу под ёлкой и смотреть, как над тобой ходит самолёт, оказалось ровно тем же, что лежать и слушать дрон. Тот же холод в затылке, то же тупое детское желание вжаться в снег, хотя дальше некуда.
— На неё не смотри, — Лукич лежал рядом. — Лицо белое, сверху видать.
Я уткнулся в рукав. «Рама» прошла один раз, развернулась и пошла вторым заходом.
— Отфотографировала, — проворчал Лукич. — Теперь жди.
— Чего ждать-то, Лукич? — Федя приподнялся на локте.
— Гостей, — ответил Лукич. — Мы же не иголка. Двадцать штук железа на одной дороге, найдут.
Тарасюк поднялся, отряхнулся и пошёл к головной машине. А я лежал и думал, что почти вся наша колонна, двадцать одна машина, как я досчитал позже, доедет до фронта на тех самых удобных оборотах. Что через неделю, самое большее две, начнётся. Что я знаю две вещи, которых здесь не знает никто: почему ломаются машины и что будет двенадцатого числа. За первую меня, может, и выслушают. За вторую точно нет.
* * *
Вечером, на большом привале, я нашёл то, что искал.
У штабной полуторки на ящике лежала папка с бумагами. Я шёл мимо с двумя котелками и остановился только потому, что сверху лежал путевой лист, а на таком всегда есть дата. Восьмое января тысяча девятьсот сорок третьего года, химическим карандашом, и буква «ч» у писавшего выходила с длинным хвостом.
Смотрел я не на дату, её я и так знал, а на почерк. Цифру можно придумать, отменить, переправить. Кривой хвостик у буквы, выведенный чужой рукой на морозе в конце сорок второго, не оспоришь никак. Всё было настоящее. И Тимур, которого я вытащил, и Лёха, за которым не успел, остались там, за семьдесят с лишним лет отсюда. Никакого «обратно» не предполагалось: туда вела только горящая машина, за двенадцать секунд до детонации.
— Эй! Чего встал?
Из-за полуторки вышел писарь, маленький, в очках, с бабьим платком, намотанным поверх ушанки.
— Чего надо?
— Ничего, — буркнул я. — Мимо шёл.
— Ну и шёл бы, — бросил писарь.
Я пошёл. Котелки были тяжёлые, ручки резали пальцы даже через рукавицы, и эту резь я чувствовал очень отчётливо. Снег скрипел, от кухни тянуло пшёнкой и горелым. Небо на западе лежало в низких тучах, и оттуда, издалека, глухо и ровно погромыхивало, будто там кто-то катал по железному листу тяжёлый шар. Я шёл и считал. Двенадцатого начнётся, значит, осталось четыре дня.
* * *
У машины меня ждали все трое: Тарасюк на лобовом листе, Лукич на корточках у гусеницы с обрывком проволоки, Федя внизу с ложкой наготове.
— Где тебя носит? — Федя уже тянулся к котелкам. — Я думал, ты с ними в плен подался.
Тарасюк сидел на броне, свесив ноги, и в темноте лица его было не разобрать, только огонёк самокрутки.
— Бортник.
— Я, товарищ младший лейтенант.
— Я про твои обороты весь день думал. Ты вот что. Завтра, как встанем, покажи мне. Не на словах. Заведи и покажи, где воет.
— Покажу, — пообещал я. — Сделаю.
— И если правда… — он затянулся, огонёк разгорелся, и на секунду стало видно лицо, мальчишеское, некрасивое, серьёзное. — Если правда, я к зампотеху пойду. Он мужик ничего. Гуревич фамилия.
— А если он не поверит? — спросил я.
— Тогда, Бортник, ты будешь дурак, а я дурак, который дурака слушал, — он спрыгнул с брони и затоптал окурок. — Но машину мне жалко. Она одна на взвод, я тебе говорил. Всё. Спать.
Они полезли внутрь один за другим: в машине тесно, зато не дует, а под ёлкой к утру не встанешь. Я задержался на минуту и положил ладонь на холодный лобовой лист двадцать третьей, на побелку, под которой была зелёная краска, а под ней два с половиной сантиметра катаной стали.
Нормально, подумал я. Значит, будем жить вот так, потому что другого «дальше» мне никто не предлагал.
— Бортник! — позвали изнутри. — Люк не морозь!
Я полез в машину, откликнувшись на чужое имя, как на своё.
Глава 2
Такое утро хотелось проспать целиком.
Мороз к рассвету взялся всерьёз, градусов под двадцать пять, и от нашего дыхания в машине всё покрылось инеем: стенки, казённик, даже брезент. Проснулся я оттого, что Федин локоть упирался мне в почку, и чем больше Федя ворочался во сне, тем настойчивее. Будить его не стоило: человек он был добрый, но спросонья мог и приложить, не разбирая.
Лукич уже сидел у прицела, прямой как палка, и точил о голенище маленький ножик.
— Что, замёрз? — спросил он, не оборачиваясь.
— Есть немного, ног не чую.
— Ноги разотри. Ноги, милый, главное. Голова у солдата второй сорт, а ноги первый.
Я стащил валенок. Портянка была сырая и заскорузлая, а то, что под ней, мне не понравилось: пальцы белые и на ощупь будто чужие.
— Лукич, а сушиться тут где?
— Нигде, — хмыкнул Лукич. — На себе. Мотай посуше, ходи побольше, — он всё-таки обернулся. — И вот тебе совет, раз уж спросил. На ночь портянку не снимай, а перемотай наоборот: мокрым концом кверху, сухим к ноге. Тепло тебя за ночь досушит.
— Спасибо, Лукич.
— Пока не за что, — проворчал он. — Через неделю скажешь.
Федя завозился, мыкнул и сел, приложившись макушкой о верхний лист. Так он начинал каждое утро, без исключений, я потом убедился, и всякий раз удивлялся заново.
— Твою ж качель! — Федя держался за голову. — Кто её так низко сделал?
— Нарком делал, — буркнул Лукич, не откладывая ножика.
— А наркома кто просил?
— А наркома, Федя, война просила. Ты у ней ещё много чего спросишь, только она тебе не ответит.
* * *
Тарасюк пришёл ровно в семь. Я, честно говоря, надеялся, что он забудет: ночью мне казалось, что я наговорил лишнего и лучше бы посидеть тихо, оглядеться. Не забыл.
Он забрался на броню.
— Заводи. Показывай.
— Товарищ младший лейтенант, можно я сперва спрошу? Если я покажу, а вы поверите, что дальше?
Он посмотрел на меня сверху вниз. Утром он выглядел лучше, чем ночью: побрился кое-как, холодной водой, и порезался в двух местах.
— А дальше, Бортник, не твоя забота. Твоя забота рычаги. Заводи.
Сначала я запустил левый, потом правый. Заводились они всегда по-разному: левый брал с полтычка, а второй капризничал и требовал уговоров. Машина затряслась. Я дал ей прогреться и стал осторожно, по чуть-чуть прибавлять газ.
— Слушайте не ухом, а ногами.
— Чего слушать? — переспросил Тарасюк.
— Ногами, товарищ младший лейтенант. Встаньте на трансмиссию и слушайте ступнями.
Спорить он не стал, и это мне в нём понравилось. Другой начал бы объяснять, кто здесь командир, а Тарасюк молча слез, встал на кормовой лист и замер.
Я повёл обороты вниз. Ещё ниже. Вот сюда.

