
Полная версия:
Прямой наводкой. Искра
И оно пришло: тонкий, высокий, на самом пределе слуха вой, будто в железе зажали проволоку и она поёт. Держался он секунды три, и всё это время Тарасюк стоял не шевелясь, а потом отдёрнул ногу.
Я поддал, и вой пропал. Сбросил, и он вернулся. Снова поддал.
— Ещё раз, — хрипло потребовал Тарасюк.
Я повторил, потом ещё. Он спрыгнул в снег и долго молчал, глядя на корму двадцать третьей, будто видел её впервые.
— Это где? — выговорил он наконец.
— Вал между движками и коробкой. Они его вдвоём крутят и сами же выкручивают.
— И что будет?
— Кончится он. Не сегодня, но кончится.
Тарасюк потёр подбородок, наткнулся на порез и поморщился.
— А почему тогда на заводе этого не заметили?
Вопрос был хороший и правильный, только честно ответить на него я права не имел. Честный ответ звучал так: заметили, да поздно, машину гнали в серию бегом, потому что фронту она была нужна вчера, а разбираться станут весной, по итогам, когда полки встанут.
— Может, и заметили. Может, некогда было.
— Некогда, — повторил Тарасюк. — Ну да. Ну да.
Он глянул на часы, здоровые, на ремешке поверх рукава.
— Полчаса до движения. Глуши и заливай полный. И, Бортник…
— Слушаю, товарищ младший лейтенант.
— Пока помалкивай, — предупредил он. — Не потому, что не верю. В полку двадцать одна машина, и если в каждой сейчас заведут разговор, что она сама себя жрёт, воевать никто не поедет.
* * *
Тронулись в половине восьмого, когда только-только засерело. Шли медленно, километров по двенадцати в час: дорога была одна, а на ней, кроме нас, двигалось всё остальное.
Такого я не видел ни в кино, ни на картинках. Узкая, разбитая, она петляла через мелколесье между снежных брустверов в мой рост, нарезанных бульдозером или прокопанных вручную. Навстречу тянулись порожние сани, вереницей, с мохнатыми заиндевелыми лошадьми; возницы спали, и кони шли сами, путь они знали лучше. Позади ползли полуторки с ящиками под брезентом и лапником. Слева, прямо по целине, по грудь в снегу, гуськом, след в след, брела пехота, и так долго, что я перестал ждать, когда она кончится.
Над всем этим стоял ровный, низкий, непрекращающийся гул тысяч ног, копыт, колёс и моторов. Он поднимался будто из-под земли, и казалось, что тихой здешняя земля не бывает вовсе.
Федя высунулся наружу.
— Красиво идут.
— Кто идёт-то? — не понял я.
— Пехота. Гляди, как ровненько.
— Это они не от красоты, — отозвался Лукич. — Это они в один след, чтоб силы беречь. Первому тяжко, остальным ничего.
— А первого потом меняют? — поинтересовался Федя.
— Должны бы.
— А если не меняют?
— Тогда первый ложится, и вперёд выходит второй.
Федя втянулся обратно и уже снизу пробурчал:
— Невесёлый ты человек, Лукич.
— Я, Федя, весёлый. Я просто давно воюю.
* * *
К полудню я знал полк. Не по фамилиям, их я собирал потом неделями, а по машинам: механик всегда сперва запоминает железо.
Нас было двадцать одна: семнадцать СУ-76 и четыре тяжёлые СУ-122 с коротким стволом-обрубком. Шли двумя батареями и отдельной тяжёлой, и её пускали в середине, как в обозе берегут телегу с посудой. Головной шла двенадцатая, с командиром первой, старшим лейтенантом Марчуком, мужиком громким и рыжим: его было слышно через две машины даже на ходу.
Наша двадцать третья шла девятой. За ней, десятой, тащилась двадцать первая, и она мне сразу не понравилась.
Она дымила, и не так, как все, сизым облачком на разгоне, а ровно и всё время, густо и синё, то есть масло уходило туда, куда не надо. А ещё она шла рывками, то нагоняя нас, то притормаживая. Значит, механик там либо неопытный, либо не может удержать обороты.
— Федь, кто на двадцать первой за рычагами? — крикнул я в переговорку.
— Сёмка Дрозд, — откликнулся Федя. — А чего?
— Да так, смотрю.
— Он ничего парень. Гармонь у него, — Федя подумал. — Играет, правда, одну песню. Зато громко.
— Давно он на машине?
— Как и все, с декабря.
С декабря, то есть месяц. То есть нисколько.
Я смотрел в свою щель на дорогу и думал, что вся наша сила сейчас — двадцать одна новенькая машина, которую никто толком не знает, с экипажами, месяц как из учебки, и через четыре дня всё это поедет в бой. А чем кончится, знаю я один. Ну, может, не совсем один: Лукич, стрелявший под Сморгонью в пятнадцатом году, кажется, тоже примерно представлял.
* * *
В полдень встали на дневку в вырубке, и там я впервые увидел зампотеха.
Он шёл вдоль колонны, невысокий, в замасленной телогрейке поверх формы, без ремня, шапка набекрень, а за ним, как утята, тянулись двое бойцов с ящиком инструмента. У каждой машины он задерживался, что-то спрашивал и двигался дальше. Остановился и у нас.
— Двадцать третья. Чего просишь?
— Ничего, товарищ техник-лейтенант, — доложил Тарасюк. — Идём нормально.
— Нормально, это хорошо. Это, знаете, редкость.
На вид ему было лет тридцать: узкое усталое лицо и очень быстрые глаза. Они не бегали, а перескакивали с лица на гусеницу, оттуда на выхлоп и обратно.
— Масло берёте?
— Подливаем помаленьку.
— А сколько? — уточнил Гуревич.
Тарасюк замялся: он не знал, а врать не хотел.
— Литр восемьсот за вчерашний переход, — вставил я. — Левый берёт, правый почти нет.
Зампотех перевёл глаза на меня.
— Ты механик?
— Так точно.
— Фамилия?
— Красноармеец Бортник.
Он почему-то протянул мне руку.
— Гуревич.
Ладонь у него была как наждак.
— Литр восемьсот, — протянул он. — А остальные говорят «подливаем». Все двадцать, как один, — усмешка у него вышла невесёлая. — Знаешь, Бортник, я в полку четвёртую неделю и до сих пор не могу узнать, сколько мы жрём масла. Все стесняются.
— Чего тут стесняться-то?
— Что скажут: механик плохой, — он похлопал двадцать третью по броне, как лошадь. — А она жрёт не из-за механика. Она такая.
Я решился.
— Товарищ техник-лейтенант, а у вас в полку коробки летели?
Гуревич перестал улыбаться. Это случилось мгновенно: только что было одно лицо, и вот его уже нет, а есть другое, внимательное и плоское.
— Почему спрашиваешь?
— Думаю, полетят.
Гуревич не отводил от меня глаз.
— Тарасюк, это у тебя механик такой умный или такой дурак?
— Он у меня, товарищ техник-лейтенант, с восьми утра умный, — честно признал Тарасюк. — А до восьми был дурак.
Гуревич шагнул ближе и понизил голос.
— За переход от Череповца три коробки. Одну я собрал из двух, две бросил. И все три, Бортник, полетели на ровном месте. Не в грязи, не на подъёме. По укатанной, на малом газу, почти вхолостую.
— На малом газу. Вот именно.
— Что «вот именно»?
Я набрал воздуха, и тут по колонне заорали.
* * *
Двадцать первая встала в трёхстах метрах впереди, уже на дороге, когда полк вытягивался из вырубки. Пока мы подошли, её обступили человек двадцать. Дрозд, маленький, чумазый, в съехавшей на затылок шапке, стоял у раскрытого люка и виновато моргал.
— Да я ничего! Я как все! Я и не газовал вовсе!
— Отставить нытьё, — отрезал Марчук, на голову выше всех и рыжий, как подсолнух. — Заводи.
Дрозд полез внутрь. Движки взяли и затарахтели ровно, как положено.
— Трогай давай.
Дрозд отпустил фрикцион. Машина дёрнулась и не пошла, из-под неё донёсся мерзкий сухой звук, костяной: кряк. И всё.
— Ещё разок.
Крряк.
— Хватит, — бросил Гуревич. — Не ломай окончательно.
Он полез под машину прямо в снег, на спину, как был, в телогрейке, пролежал там минуты две и выбрался весь белый, в чёрных полосах.
— Главный вал пополам. И бортовую, похоже, задело.
Двадцать человек стояли вокруг мёртвой самоходки и молчали: каждый думал про свою.
— Четвёртая, — пробормотал Гуревич будто сам себе. — За семнадцать дней.
— Буксировать её, — распорядился Марчук.
— Нечем, товарищ старший лейтенант, — возразил Гуревич. — Тягач один, и он под тяжёлыми. А если этой цеплять, мы полк на сутки остановим.
— Так что, бросать?
Гуревич не ответил.
Я смотрел на Дрозда. Он стоял у своей машины, держась рукой за гусеницу, с таким видом, будто у него на глазах увели из хлева корову. Было ему лет двадцать, может, меньше. Из вещмешка, притороченного к борту, торчала гармонь.
— Товарищ техник-лейтенант, можно я гляну?
— Гляди, — фыркнул Гуревич. — Тебе-то что там глядеть.
Под машиной было темно и пахло горелым маслом. Я нащупал кожух, провёл ладонью вдоль и нашёл разрыв, и пальцы поняли всё раньше глаз. Излом был не рваный, а почти гладкий, с мелкими кольцами, как срез дерева, и только с краю торчал маленький неровный язычок: там металл наконец сдался и доломался разом. Усталостный, классический, такой рисуют на плакате в кабинете сопромата.
Я вылез.
— Ну? — Гуревич ждал.
— Он не сейчас лопнул. Он неделю лопался, а сегодня просто доломался.
Вокруг зашумели. Дрозд шагнул ко мне, лицо у него было красное.
— Слышь, ты! Ты чего несёшь? Самый умный, да? Я за ней ходил как за дитём!
— Я не про тебя, Сёма.
— А про кого
— Про неё.
Дрозд открыл рот, закрыл и вдруг, неожиданно для всех, всхлипнул, один раз, сухо, по-мальчишески, и сразу отвернулся.
— Дрозд, соберись, — Марчук говорил уже без злости.
— Есть собраться, — выдохнул Дрозд.
Гуревич взял меня за рукав и отвёл на три шага в сторону.
— Кольца видел?
— Видел.
— И что они значат?
— Что он трескался понемногу. Каждый раз чуть-чуть, тысячу раз по чуть-чуть.
— От чего?
Я посмотрел ему в глаза.
— От того, что его двое крутят, и каждый по-своему.
Гуревич моргнул, отпустил мой рукав, отошёл и снова вернулся.
— Бортник, вечером придёшь ко мне. С лейтенантом своим. И повторишь, медленно и с самого начала.
— Есть прийти вечером.
— И вот что, — он оглянулся на толпу. — Сейчас иди к машине и больше ни с кем на эту тему не говори. Ни с кем, понял?
— Понял, никому ни слова.
Он покивал, глядя мимо меня на дорогу, по которой шла и шла пехота.
— Четвёртая. А до передка ещё семьдесят километров.
* * *
Двадцать первую сволокли с дороги вручную двумя машинами, тросами, матом и ломами, поставили в кусты и накрыли лапником. Снаряды раскидали по другим экипажам, Дрозда с его людьми посадили на полуторку. Гармонь он забрал.
Когда колонна тронулась, я видел в щель, как двадцать первая остаётся позади, серая, тихая, с задранным стволом, под снегом, который уже начал её прибирать. Ничего с ней не случится, убеждал я себя. Придут ремонтники, поставят новый вал. Через месяц. Может быть.
— Кольк, — позвал сверху Федя. — А ты правда знаешь, отчего она лопнула?
— Правда знаю.
Он помолчал.
— А наша тоже лопнет?
Прежде чем ответить, я подумал и решил, что этому человеку врать нельзя никогда: он поверит.
— Наша нет. Я не дам.
— А как ты не дашь-то?
— Ездить буду по-другому.
Федя посопел, переваривая.
— Ну ты гляди. Я в тебя верю. Я в кого поверю, тот потом живёт долго. У нас в хлебне так было: в кого я поверю…
— Пряников, хватит, — окликнул сверху Тарасюк.
— …тот потом живёт долго, — упрямо продолжил Федя.
* * *
Вечером мы с Тарасюком пришли к Гуревичу.
Ему досталась не целая землянка ремонтников, а угол, отгороженный плащ-палаткой, и в нём помещались нары, ящик вместо стола и коптилка из снарядной гильзы. На ящике лежала раскрытая тетрадь, исписанная мелким, очень ровным почерком, а на ней железка: обломок вала с двадцать первой. Выпилил, значит, и притащил.
— Садитесь куда хотите, у меня богато.
Мы сели на нары. Тарасюк снял шапку и держал её на коленях, как в гостях.
— Начинай, — велел мне зампотех. — С самого начала и не торопись. Я перебивать буду, ты не обижайся, это не из вредности.
Минут двадцать я втолковывал всё так, как объяснял бы девятнадцатилетний тракторист из МТС: не книжными словами, а руками. Взял огрызок карандаша и нарисовал в его тетради два кружка и палку между ними. Показал, как один кружок толкает, а второй в это время притормаживает, как палка скручивается. Растолковал, что если толкать и отпускать в такт, то с каждым разом выходит сильнее, и это знает всякий, кто качался на качелях.
— На качелях, значит, — хмыкнул Гуревич.
— Ну да. Вы же не тянете всё время. Поддаёте в нужный момент, и качели сами разгоняются.
— И у нас поддаёт…
— Второй мотор. Сто раз в секунду.
Гуревич взял обломок и стал вертеть его у коптилки. В жёлтом дрожащем свете кольца на изломе были видны хорошо: они шли от края к середине, частые и ровные.
— Допустим. Тогда объясни мне, Бортник, почему они летят на малом газу. Ты же говоришь, сильнее нагрузка, сильнее ломает. А у нас наоборот: под нагрузкой тянет, на холостом рвёт.
Этому вопросу я обрадовался: на такие отвечать приятно.
— А потому, товарищ техник-лейтенант, что дело не в силе, а в такте. Можно гирю на палку повесить, и ничего ей не будет. А можно ту же палку легонько дёргать, и через час она переломится, если попадать в её собственный счёт. У железки этот счёт есть от рождения, как голос. Когда обороты такие, что моторы в него попадают, тогда и рвёт. Чуть выше или чуть ниже, и всё, не попадают, хоть год езди.
За плащ-палаткой ремонтник уронил ключи и выругался, и стало слышно, как потрескивает коптилка.
— Резонанс, — проговорил Гуревич.
Я похолодел: этого слова я вслух не называл, и слава богу.
— Не знаю, как оно называется, — буркнул я. — Я неучёный.
— Резонанс оно называется, — Гуревич задумчиво повертел обломок. — Мост в Петербурге так уронили, ещё при царе. Рота прошла в ногу, и мост в воду. Я про это в детстве читал, в книжке с картинками.
Он положил обломок на тетрадь, поверх моих кружков.
— Значит, наши машины идут в ногу.
— Выходит, что идут.
— И что нам с этим делать?
— Не давать им попадать в такт, — я показал на его карандаш. — Обороты держать выше того места, где воет. Не переключаться лишний раз, не катиться накатом на малом. На стоянке не греть подолгу на холостых. Услышал вой, сразу газу, а не наоборот.
— Мотор перегреется, — заметил Гуревич.
— Перегреется, — согласился я. — И масла будет жрать больше. Но моторов у нас два, и оба меняются за день, а вал меняется за неделю. И то если он есть.
Гуревич снял очки, оказывается, он читал в очках, я раньше не замечал, и потёр переносицу.
— Товарищ младший лейтенант, вы это слышали?
— Слышал, — кивнул он.
— И что скажете?
Тарасюк повертел шапку.
— Скажу, что он у меня с восьми утра умный. А я с восьми утра боюсь. Если он прав, мы едем воевать на машинах, которые сами развалятся. А если не прав, мы едем воевать на машинах, которые развалятся всё равно, только знать не будем почему.
Гуревич надел очки обратно.
— Логично. Военное училище, я вижу, даром хлеб не ело.
Он закрыл тетрадь и придавил её обломком.
— Слушайте оба. Наверх я с этим не пойду. Пока не пойду. Пойду, с меня спросят, откуда я это взял, и придётся признаться: механик рассказал, девятнадцати лет. И разговор кончится, не начавшись. Понимаете?
— Понимаем, товарищ техник-лейтенант, — ответил Тарасюк за двоих.
— Поэтому сделаем тихо, — Гуревич загнул палец. — Первое: завтра я проеду по батареям и каждому механику прикажу держать обороты выше, ниже не ронять. Без объяснений. Приказ по технической части, мало ли что там зампотех придумал.
— А поймут? — засомневался Тарасюк.
— Половина поймёт неправильно, четверть забудет, четверть выполнит. Для проверки нам и четверти хватит, — он загнул второй палец. — Второе. Бортник, твоя машина едет как ты хочешь. Слова тебе никто не скажет, я улажу. Хочу посмотреть на неё через триста километров.
— Есть, товарищ техник-лейтенант.
— И третье, — он поднял голову, и глаза за стёклами были совсем невесёлые. — Если через триста километров у всех будет мясо в коробках, а у тебя нет, я начну тебя слушать всерьёз. А до тех пор ты молодой механик с бойким языком, и я тебя не знаю.
Мы вышли на мороз. Небо расчистилось, высыпали звёзды, и стало ещё холоднее.
Тарасюк натянул шапку.
— Ну, считай, повезло.
— В чём повезло-то?
— Что он тебя не выгнал, — Тарасюк пошёл к машине, увязая в снегу. — Я бы на его месте выгнал, Бортник. И ты бы выгнал. Нам всем, знаешь ли, спокойнее, когда виноват механик.
* * *
Штаб полка стоял в двух избах разорённой деревни, от которой не осталось даже таблички с названием: кто-то пустил её на растопку.
Подполковник Ситников сидел за столом в горнице в одной гимнастёрке. В избе было так холодно, что изо рта у него шёл пар, но шинель он не надевал: считал, что командир не должен мёрзнуть первым. Перед ним лежала не большая штабная карта, а рабочая километровка, вся в карандашных пометках.
— Четвёртая, — уточнил он, дослушав. — Так, Гуревич?
— Так точно, — подтвердил Гуревич. — Четвёртая.
— А машин двадцать.
— Двадцать одна была, двадцать стало.
Ситников поднял голову. Ему было под сорок; лицо широкое, обмороженное, левая бровь когда-то рассечена и срослась неровно, отчего казалось, будто он всё время чуть-чуть удивляется.
— Значит, так. Двенадцатого мы должны быть на исходных и работать. Не тринадцатого, а двенадцатого. Ты это понимаешь?
— Понимаю, товарищ подполковник.
— Тогда скажи мне, товарищ техник-лейтенант, одну простую вещь, — говорил он ровно, и от этого спокойствия Гуревичу стало неуютно. — У нас машины ломаются оттого, что механики криворукие, или оттого, что машина плохая?
Гуревич промолчал на секунду дольше, чем надо.
— Есть основания полагать, товарищ подполковник, что дело в конструкции.
— В конструкции, значит, — повторил Ситников.
Ситников встал и подошёл к окну, наполовину заложенному кирпичом.
— Ты знаешь, сколько таких машин в Красной армии?
— Никак нет.
— И я не знаю. Думаю, немало, раз нам целый полк дали. И вот представь: я пишу наверх бумагу. Товарищ командующий, машины, которые вы нам дали первыми в стране, негодные. Что мне ответят, как думаешь?
— Думаю, ничего хорошего.
— Ничего хорошего, — согласился Ситников. — Ответят: подполковник Ситников ищет причины, почему не может выполнить задачу. А причина должна быть одна: он её выполнит.
Он вернулся к столу.
— Поэтому сделаем так. Ты, Гуревич, будешь чинить, молча и быстро. А я буду делать вид, что всё в порядке. И двенадцатого мы вместе будем на исходных. Ясно?
— Ясно, товарищ подполковник.
— Свободен, иди.
Гуревич уже взялся за дверную скобу, когда его окликнули:
— Семён Маркович.
Зампотех обернулся. Ситников не поднимал головы от карты.
— Если у тебя есть человек, который понимает, отчего они ломаются, держи его при себе. И подальше от разговоров. Сейчас такое время, что понимающих любят не все.
В тёмных сенях Гуревич налетел на кого-то плечом.
— Извиняюсь, не видать ничего, — пробормотал Гуревич.
— Ничего, бывает, — отозвался незнакомый голос.
Человек посторонился. Он стоял у стены, куда свет из горницы не доставал, и видны были только сапоги, хорошие, не по-полковому чистые.
— Вы к товарищу подполковнику? — спросил Гуревич.
— Я так, — обронил человек. — Погреться зашёл.
Гуревич вышел на мороз и только шагов через двадцать сообразил, что греться в сенях негде: там холоднее, чем на улице. Он обернулся. В сенях уже никого не было.
Глава 3
Войну я увидел на третий день пути, под утро, и с той стороны, какую не показывают в кино.
Мы шли вторые сутки почти без остановок, и дорога постепенно менялась. Сначала по обочинам пошли воронки, старые, заметённые, похожие на оспины. Потом начались брошенные машины: полуторка с оторванным передком, завалившаяся набок в кювет и уже вросшая в снег; за ней трактор без гусениц; дальше что-то вовсе не опознаваемое, обгорелое до черноты, с торчащими рёбрами. Их никто не убирал, их объезжали, и казалось, что дорога идёт по чьим-то костям, давно, привычно и без всякого почтения.
А потом мы встали пропустить встречную колонну, санитарную.
Шли сани, потому что машин не хватало, а лошадь протащит по снегу там, где мотор не пройдёт. Штук двадцать, одни за другими, и в каждых лежали по трое-четверо, укрытые чем попало: шинелями, тряпьём, а раз я увидел кусок ковра. Лошади шли шагом. Возницы не подгоняли, везли бережно, объезжая колеи, и от этой осторожности становилось особенно не по себе.
Наши молчали. Федя перестал жевать. Лукич снял шапку, подержал в руках и надел обратно.
С третьих саней на меня смотрел человек. Он лежал головой к нам, забинтованный так, что оставались только глаза и рот. Глаза были молодые и совершенно спокойные. Он разглядывал нашу двадцать третью, пушку, побелённую броню, долго, потому что сани ползли медленно, и в его взгляде не было ни злобы, ни зависти, ни надежды, только что-то вроде вежливого интереса: вот, мол, новая какая техника, не видал такой.
Потом сани прошли, и он уехал.
— Восемнадцать саней, — проговорил Лукич.
— Считал, что ли? — переспросил Федя.
— Считал, по головам.
— А зачем считать-то?
— Затем, что если не считать, то это будет не восемнадцать саней, а просто страшно, — пояснил Лукич. — А я, Федя, страшного не люблю. Я люблю понятное.
* * *
Район сосредоточения нам отвели в лесу севернее Назии. Так выходило по карте, которую Тарасюк однажды позволил мне посмотреть через плечо, а на глаз это был просто лес: все леса тут были одинаковые.
Лес достался паршивый, болотный сосняк на кочках, деревья тонкие, редкие, сверху всё просвечивает. Укрыть в таком двадцать самоходок — дело на сутки, и мы их честно отработали: рубили лапник, таскали жерди, городили над машинами что-то вроде шалашей, потом рыли щели для людей ломами, по очереди, потому что лом был один на три экипажа.
Земля не поддавалась. Она была даже не мёрзлая, а какая-то каменная, и под тонким слоем дёрна начинался торф. К торфу я тогда отнёсся легкомысленно, о чём потом жалел.
Федя отдал мне лом и распрямился.
— Слышь, а чего оно тут всё бурое?
Я ковырнул. Вывернулся пласт плотной волокнистой массы, коричневой, слежавшейся, с корешками и даже с куском ветки, совсем целым, только чёрным.
— Торф это, — объяснил я.
— А это что такое?
— Болото, которое умерло и залежалось.
— Тьфу ты, — он вытер руки о телогрейку. — А зачем оно?
— Печку им топить.
— Так мы, выходит, в печке окопались?
— Выходит, так, — согласился я.
Он задумался, потом просветлел.
— Ну и ладно. Зато сухо будет.
Сухо там не было никогда, и через неделю Федя это узнал, но пока не знали мы оба.
* * *
Приказ зампотеха насчёт оборотов полк воспринял ровно так, как Гуревич и обещал.
На второй день он прошёл по батареям и собрал механиков у кухни, человек двадцать, чумазых, в одинаковых замасленных телогрейках.
— Слушать сюда. С сегодняшнего дня ходим на повышенных. Ниже тысячи двухсот обороты не ронять. Накатом на малом не катиться. На стоянке долго не греть, лучше заглушить и завести заново.

