Я просто хотел красиво жить

С Маргаритой же он, напротив, становился ближе. Но не как любовник (их физическая близость после Берлина как-то сама собой перетекла в редкие, почти дружеские объятия в конце долгого рабочего дня), а как доверенное лицо. Он начал замечать за ней мелкие, но красноречивые детали: как она потирает виски, когда устает; какую марку зеленого чая предпочитает; что ненавидит, когда во время встречи кто-то стучит ручкой по столу. Он запоминал всё. И использовал. Приносил ей тот самый чай без напоминаний. Вовремя прерывал затянувшиеся переговоры фразой: «Маргарита Эдуардовна, нам нужно успеть на следующий брифинг». Он стал ее тенью, но тенью полезной, облегчающей жизнь.

Именно в этот период, в один из ноябрьских вечеров, когда за окном сыпался мокрый снег, а они с Маргаритой разбирали бумаги по поводу предстоящей весенней выставки, случился разговор, который Валера позже назовет «стратегическим прорывом».

– Знаете, Валерий, – сказала она, отложив очки и смотря куда-то мимо него, – я иногда ловлю себя на мысли, что вы слишком хороши, чтобы быть правдой. Как персонаж из романа. Без изъяна. Без прошлого.

– У каждого есть прошлое, Маргарита, – осторожно ответил он, чувствуя, как подступает опасная зона. – Просто у одних оно, как старый чемодан, тащится сзади и гремит. А у других – как хорошо обработанный архив. Доступен по запросу, но не мешает двигаться вперед.

– Умная формулировка, – она усмехнулась. – А у вас запрос на ваш архив есть?

Прямой вопрос. Ловушка. Но Валера был готов.

– Есть. Но он платный, – ответил он с легкой, почти шутливой интонацией. – И очень скучный. Провинциальный город, обычная семья, ранний брак по глупости, двое детей, работа, которая не приносила радости… Классическая история бегства к себе. К тем, кто может оценить то, что во мне есть. К искусству. К таким людям, как вы.

Он соврал, перемешав правду с вымыслом. Детей он упомянул нарочно – это добавляло трагизма и правдоподобия. И перевел стрелки на нее, сделав ее не следователем, а спасительницей.

– Бегство к себе… – повторила она задумчиво. – Это дорогое удовольствие. Особенно когда за тобой остаются… чемоданы, которые гремят.

– Я стараюсь обеспечивать их тишину, – тихо сказал он. И это была чистая правда. Алименты он исправно переводил, пусть и не огромные. Это была не совесть, а страховка. Чтобы у Алены не было формального повода его искать или предъявлять претензии.

Маргарита кивнула, и в ее глазах промелькнуло что-то вроде понимания.

– Ладно. Архив отложим. А вот по поводу ваших детей… Вы их видите?

Вопрос застал врасплох.

– Редко. Они… они со мной не очень. Им нужен другой отец. Не такой, как я.

– Всем детям нужны отцы. Даже плохие. А вы, я смотрю, не плохой. Вы – удобный. Для всех, кроме, возможно, них самих.

Ее слова попали точно в цель. Он промолчал.

– У меня не было детей, – неожиданно продолжила она. – Не сложилось. А сейчас… иногда думаю, что зря. Остаться совсем одной в старости… страшновато. Даже с искусством.

В этот момент она выглядела не властной галеристкой, а просто усталой женщиной, смотрящей в темное окно ненастного вечера. И Валера, к своему удивлению, почувствовал не расчетливую жалость, а искренний, человеческий порыв. Он встал, подошел к окну, стоя рядом с ней.

– Вы не будете одной, Маргарита. Пока есть искусство, пока есть люди, которые его любят… и пока есть те, кому вы дали шанс быть причастным к этому. Вроде меня.

Он не смотрел на нее. Он смотрел на снег. Но чувствовал, как ее рука легла ему на локоть и слегка сжала его. Молча. Благодарно. В этом жесте было больше доверия, чем в той их ночи в Берлине. Он понял: он только что пересек очередной, невидимый рубеж. Он стал не просто полезным. Он стал своим.

На следующее утро он проснулся с новым, дерзким планом. Раз уж он так ловко вписался в жизнь Маргариты, почему бы не попробовать… слегка вписать в нее и свою? Не детей, конечно. Боже упаси. Но какую-то ниточку, связующую его «скучный архив» с ее миром. Чтобы его прошлое не выглядело вакуумом, а стало частью легенды.

Он позвонил Алене. Звонок был долгим, и она взяла трубку не сразу.

– Алло?

– Привет, Алена. Это Валера.

Пауза. Густая, как кисель.

– Что случилось?

– Ничего. Хотел спросить… как ребята? Как Кирилл после операции? И… как вообще дела?

– Дела нормально. Кирилл восстановился. Учится. Младший болеет, сопли, – ее голос был ровным, без эмоций. – Ты к чему?

– Так… думаю о них. Может, мне… как-то помочь? Не только деньгами. Может, сводить куда? В музей новый, например. Или…

– Валера, – она перебила его. – Они к тебе не привыкли. Ты для них как Дедушка Мороз – появляешься редко и не поймешь, зачем. Не усложняй. Деньги приходят – спасибо. Остальное… не надо.

Его слегка задело. Но он взял себя в руки.

– Понимаю. Ладно. Но если что… если им что-то понадобится, кроме денег… ты знаешь, где меня найти.

– Найду, – сухо сказала она и положила трубку.

План «наладить мосты» провалился в зародыше. Что ж, не страшно. Он хотя бы попробовал. И создал для Маргариты, если она вдруг спросит, образ раскаявшегося отца, которого отвергают. Это тоже работало на легенду.

Позже в тот же день произошло событие, которое вернуло ему чувство полного контроля и добавило в жизнь щедрую порцию юмора. Артем внезапно написал в общий чат: «Пацаны, залетайте на войс. Есть криповый артист, делает нейросеть, которая генерит арт на основе ЭЭГ. Хочу обсудить, как это заситить в физическую галерею. Будет рофл».

Валера, недолго думая, подключился к голосовому чату. В эфире были Артем, его техлид (парень по имени Лексус, говоривший только матом и терминами) и сам «криповый артист» – юноша с писклявым голосом, представившийся как «Мозгоед». Обсуждение быстро скатилось в сюрреалистичный треш.

– Значит, чел надевает шапочку с электродами, – пищал Мозгоед, – и думает, например, о войне, голоде или о том, как ему вчера в баре нахамили. Нейросонька считывает альфа-ритмы и выдает на выходе… ну, типа, психоделический пейзаж его сердцебиения.

– И где тут арт, епта? – тут же ввернул Лексус. – Это же просто биоданные в png.

– Это искренность, братан! – парировал Мозгоед. – Цифровое экзистенциальное говно, конвертированное в пиксели!

– Мне нравится, – внезапно сказал Артем. – Можно продавать как «кусочек мозга коллекционера». НФТ будет называться, типа, «Мой ночной кошмар #1».

– А если коллекционер тупой, и у него на ЭЭГ прямая линия? – поинтересовался Валера, впервые вступив в разговор.

В чате повисла пауза, а потом раздался хриплый хохот Лексуса.

– О, новый чел задает правильные вопросы! Тогда мы будем продавать пустой файл. И называть его «Абсолютная нирвана не адекватного сознания». Цена в два раза выше!

Валера не мог не смеяться. Абсурдность ситуации была восхитительной. Он, профессиональный соблазнитель, обсуждал с гиками, как продавать визуализацию мозговых свистов. И это считалось искусством будущего! И что самое главное – он чувствовал себя в этой среде… почти своим. Он говорил на их языке, шутил в их стиле. И Артем, судя по всему, это ценил.

– Ладно, Валера, – сказал Артем, когда хохот утих. – Это все, конечно, прикольно. Но по делу. Маргарита сможет выставить эту… шапочку с проводами? Как инсталляцию?

– Маргарита Эдуардовна, – с достоинством ответил Валера, – выставила банку с дерьмом художника, если тот сумеет убедительно объяснить, почему это – манифест поколения. Ваша шапочка – это как минимум технологично. Нужно просто придумать правильный нарратив. Не про сердцебиение, а про… скажем, «диалог сознания и машины в эпоху цифрового шизоидного капитализма».

– Вот! – почти крикнул Мозгоед. – Вот что я пытался сказать!

– Бля, дайте ему уже контракт, – проворчал Лексус. – Он формулирует лучше нашего маркетолога.

Валера улыбнулся в безлюдной комнате. Это была маленькая победа. Не денежная, но статусная. Он стал своим в этом странном новом мире. А значит, его позиции рядом с Маргаритой становились незыблемыми. Пусть Дмитрий Семенович шепчет свои угрозы в кулуарах яхт-клубов. У Валеры теперь был свой клуб – клуб гиков, художников и тех, кто делал будущее. И здесь его ценили не за смокинг, а за умение упаковать любую, даже самую бредовую, идею в красивую обертку.