Я просто хотел красиво жить

В свой номер он вернулся поздно, с легким хмелем в голове и ясным пониманием: барьер начал рушиться. Он принял душ, долго стоял под струями воды, планируя следующий день. На столе зазвонил телефон. Надежда Петровна. Десяток пропущенных. Он выключил аппарат. Мир «налоговых проблем» остался в параллельной вселенной, которая его больше не касалась.

На второй день случился инцидент. На стенде одного польского художника Маргарита затеяла жаркий спор с куратором о цене. Дискуссия накалилась, перешла на личности. Куратор, грузный мужчина с красным лицом, повысил голос, сделав уничижительное замечание в адрес «русских галеристов, скупающих хлам». Маргарита замерла, ее лицо побелело. И тут вступил Валера. Не повышая тона, но вставая между ней и оппонентом, он сказал на чистейшем английском (фразу он отрепетировал давно для таких случаев):

– Искусство не имеет национальности, только уровень таланта и наглости. Ваша цена, сэр, демонстрирует избыток второго при полном отсутствии первого. Маргарита Эдуардовна, кажется, на том стенде нас ждут более интересные работы.

Он взял ее под локоть и мягко, но решительно увел. Он чувствовал, как она дрожит от невысказанной ярости и унижения. В укромном уголке между стендами она вырвала руку.

– Я сама могла справиться!

– Не сомневаюсь, – спокойно сказал он. – Но зачем вам пачкать об него свои белые перчатки? Есть вещи, которые лучше доверить… более грубым инструментам.

Она посмотрела на него, и в ее глазах бушевала буря. Гнев, обида, и… благодарность. Сложная, горькая благодарность женщины, которая привыкла быть сильной, но в редкий миг слабости получила защиту.

– Грубый инструмент… – она выдохнула, и губы ее дрогнули в подобии улыбки. – Идиот.

Вечером они не пошли в ресторан. Маргарита сказала, что устала, и пригласила его в свой номер «обсудить завтрашние визиты». Он знал, что это не просто обсуждение. Он надел простую хлопковую рубашку, расстегнул две верхние пуговицы, взял с мини-бара в своем номере бутылку минералки – никакого алкоголя, никакого давления.

Ее номер был погружен в полумрак, горела лишь настольная лампа. Она сидела на диване, уже без дневного доспеха из строгого костюма, в шелковом халате.

– Садитесь, – сказала она. – Вы сегодня… были полезны.

Они говорили о ярмарке, о планах, но напряжение в воздухе сгущалось. Она была уязвима, а он – близко. В какой-то момент, рассказывая о закулисных играх арт-мира, она вдруг замолчала и закрыла глаза. Валера встал, подошел к дивану, сел рядом, не касаясь ее.

– Вам не нужно всегда быть крепостью, Маргарита, – сказал он очень тихо, используя ее имя без отчества впервые.

Она открыла глаза. В них стояли слезы, которые не текли.

– Вы ничего не знаете обо мне. О той свалке, из которой я вылезла.

– Я не хочу знать свалку, – сказал он, и его голос звучал с непривычной для него самого искренностью (он и сам почти поверил в этот момент). – Я хочу знать художника, который из этого хлама создал такую красоту вокруг себя.

И тогда она заплакала. Бесшумно, горько. Он не стал обнимать ее. Он просто взял ее руки в свои и держал, пока ее плечи не перестали вздрагивать. Потом поднял, умыл ей лицо прохладной водой в ванной, молча, с почти сыновним вниманием. И когда она, уже успокоившись, смотрела на него в зеркало, стоя за его спиной, он почувствовал, как ее руки обвили его талию, а лицо прижалось к его спине.

Он повернулся. Их первый поцелуй был не жадным, а исследующим, тихим, полным вопроса и ответа одновременно. Он вел ее к кровати, сбрасывая шелк с ее плеч, открывая тело, которое, вопреки возрасту, хранило изящество линий и силу воли. Он ласкал ее не с юношеской страстью, а с вниманием знатока, открывающего редкий экспонат. Он целовал шрам от аппендицита, следы растяжек, седину на висках. Он говорил шепотом: «Ты прекрасна. Ты сильна. Ты не одна».

Это была не имитация. В этот миг он и сам почти растворился в роли. Ее отклик, страстный и долго сдерживаемый, был его величайшей наградой. Она, всегда контролирующая все, отдавалась полностью. А он, всегда игравший, на мгновение забыл, где сцена, а где жизнь.

Позже, когда она уснула, уткнувшись лицом в его плечо, он лежал, глядя в потолок. Триумф был абсолютным. Он покорил не просто женщину – он покорил цитадель. Он знал: теперь ее ресурсы, ее связи, ее мир будут открыты для него надолго. Берлинская авантюра удалась на славу.

Утром, проснувшись, она была снова немного отстранена, делова. Но когда их взгляды встречались, в ее глазах теплился новый, мягкий свет. За завтраком она сказала:

– По возвращении у меня будет несколько важных встреч с инвесторами. Ваше умение держать удар и… тактичность будут полезны. Я хочу предложить вам более постоянное сотрудничество. С достойным гонораром, разумеется.

– Я в вашем распоряжении, – склонил голову Валера, скрывая торжествующую улыбку за чашкой кофе.

Пока они летели обратно, он включил телефон. Хлынул поток сообщений. От Надежды Петровны – уже отчаянных: «Валера, они наложили арест на счета! Я не знаю, что делать! Где ты?». От Светки – капризных: «Ты вообще существуешь?». От Алены, жены, – одно, ледяное: «Кирилл попал в больницу с аппендицитом. Операция прошла нормально. Если интересно».

Последнее сообщение кольнуло его странной, острой болью где-то под ребрами. Он на секунду замер, глядя на экран. Маргарита, заметив его выражение, спросила:

– Проблемы?

– Нет, – быстро ответил он, стирая сообщение от Алены. – Просто спам. Все в порядке.

Он посмотрел в иллюминатор на проплывающие облака. Одна гавань была завоевана. Пора было отшвартовываться от другой, тонущей. И как-то разобраться с той, третьей, которая вдруг напомнила о себе нежданной колкостью. Но это были мелочи. Рулевой был уверен в своем курсе. Ветер был попутным.

Глава 5: Отлив и последний якорь Надежды Петровны

Возвращение из Берлина было триумфальным шествием в новое качество. Валера не просто вернулся с ярмарки – он вернулся преображенным, почти легитимным. Его статус в мире Маргариты Эдуардовны изменился с «интересного собеседника» на «доверенное лицо», и эту метаморфозу он носил теперь как новый, отлично сшитый пиджак – непринужденно, но с достоинством.

Первым делом, однако, предстояла менее приятная, но необходимая процедура – завершить эпопею с Надеждой Петровной. Он включил телефон, и десятки сообщений, словно осы, выплеснулись на него, жужжащие тревогой и упреками. Голосовые от Нади – сначала встревоженные, потом плачущие, наконец, почти истеричные: «Валера, они всё заморозили! Мне не на что даже зарплату выдать! Ты обещал быть рядом… Где ты?!».

Валера, стоя в центре своей стильной, но бездушной съемной гостиной, слушал это с выражением легкой брезгливости на лице, словно эти голоса доносились не из телефона, а из забитой канализационной трубы. Он не чувствовал вины. Он чувствовал лишь раздражение от того, что эта милая, необременительная гавань вдруг превратилась в зловонное болото, затягивающее его своими проблемами. И болото надо было покинуть. Быстро и без следов.

Он не стал ей звонить. Голосовые сообщения, особенно женские, полные слез, обладали магической силой – они могли разжалобить, заставить сделать что-то нерациональное. Он выбрал холодную четкость текста. Сел, налил себе виски, долго смотрел на золотистую жидкость, выстраивая в голове фразы. Они должны были звучать как выстрелы – точными, безвозвратными, но прикрытыми дымкой благородной скорби.

«Надюша, я только что приземлился. Читаю твои сообщения, и у меня сердце разрывается. Я в отчаянии. Я был в Германии, пытался запустить тот самый проект, от которого зависело наше с тобой будущее. Я вложил в него последние средства, надеялся выручить сумму, чтобы помочь тебе. Проект рухнул. Полностью. У меня сейчас нет ничего. Абсолютно. Я не могу даже смотреть тебе в глаза, зная, что подвел тебя в самый трудный момент. Я не заслуживаю тебя. Ты сильная, ты справишься. А я… я должен исчезнуть. Чтобы не быть для тебя обузой. Прости меня. Если смогу когда-нибудь встать на ноги – ты будешь первой, кого я найду. Прости. В.»

Он перечитал. Гениально. Он превращался из потенциального спасителя в жертву обстоятельств, более несчастную, чем она сама. Он возлагал на себя мнимую вину, чтобы снять с себя реальную ответственность. Он давал ей роль не брошенной дуры, а почти что святой, которую покинул благородный, но разбитый неудачник. И главное – он четко давал понять: финансовой помощи ждать не стоит. Более того, намекал, что и сам мог бы её попросить.

Он отправил сообщение и моментально заблокировал ее номер. Затем очистил историю переписки, удалил все общие фото из соцсетей (их было немного, он всегда был осторожен). Его цифровой след в жизни Надежды Петровны должен был испариться, как капли дождя на раскаленном асфальте.

Через час, убедившись, что никаких новых сообщений не прорвалось (значит, блокировка сработала), он с облегчением выдохнул. Дело сделано. Он встал, потянулся, и его взгляд упал на подаренную ею когда-то дорогую перьевую ручку, лежавшую на столе. Он взял ее, почувствовал вес, потом, не раздумывая, бросил в мусорное ведро. Предметы, как и люди, несли в себе энергетику прошлого, а ему нужно было быть легким для нового взлета.

Теперь – Светка. С ней было проще. Молодая, эмоциональная, не обремененная глубокими проблемами. Ей нужны были эмоции, внимание, драйв. Он написал ей: «Зай, вынырнул из ада. Соскучился дико. Все эти деловые акулы… среди них только и думал о твоей улыбке. Завтра вечером я весь твой. Выбирай место – самое безумное в городе. И готовься: я заждался».

Ответ пришел почти мгновенно: «ОГО!!! Я уж думала, тебя съели те самые акулы!!! Конечно!!! Есть новый лаунж-бар на крыше, там даже бассейн с подогревом!!!». Валера усмехнулся. Идеально. Легкая, веселая встреча, чтобы смыть послевкусие тяжелого «расставания» с Надей. Светка была как шампанское – игристое, немудреное, быстро выветривающееся.

И наконец, самое важное – Маргарита. Ему нужно было закрепить успех, перевести берлинскую близость в режим стабильного, доверительного русла. Он не стал писать ей банальности. Вместо этого он отправил на ее рабочую почту (личную трогать было рано) краткий, деловой отчет: «Маргарита Эдуардовна, добрый вечер. По горячим следам структурировал впечатления от ярмарки. Выделил три имени из восточноевропейского сектора, на которые, на мой взгляд, стоит обратить пристальное внимание. Готов обсудить, когда вам будет удобно. И отдельное спасибо за доверие. Для меня эта поездка была… откровением. Ваш, В.»

Сухо, почтительно, но с одной-единственной личной нотой – «откровение». Пусть догадывается, о каком именно. Он прикрепил файл с действительно грамотно составленными заметками – он потратил на них последнюю ночь в отеле, пока она спала. Это был его капитал – демонстрация полезности не только в постели, но и в деле.

Ответ пришел через полчаса, тоже на почту, тоже лаконично: «Заметки получила. Дельные соображения. Зайдите завтра в галерею к пяти. Нужно обсудить предстоящие встречи. М.Э.»

Ни слова о Берлине, ни намека на ночь. И это было лучше любых нежностей. Это значило, что она приняла новые правила игры. Он был впущен в ее деловой мир, и это было надежнее, чем мимолетный роман.

На следующее утро, чувствуя себя победителем, очистившим поле от старых обязательств, Валера решил позволить себе редкую слабость – навестить сына. Сообщение от Алены о болезни Кирилла все-таки оставило в нем странный, щемящий осадок. Не столько вины, сколько любопытства, а может, смутного остатка отцовского инстинкта.

Он купил огромный, нелепый букет (сыну-подростку!), коробку дорогих конфет и новенький, мощный повер банк(помнил, что Кирилл вечно жаловался на разряжающийся телефон). Войдя в знакомую, но уже чужую больничную палату, он почувствовал себя не в своей тарелке. Запах антисептика, скрип кроссовок по линолеуму, чужие взгляды – все это было из той, старой жизни, жизни обуз и обязанностей.

Кирилл лежал, уткнувшись в планшет, и был удивительно похож на него самого в юности – те же темные волосы, тот же разрез карих глаз, но взгляд более сосредоточенный и серьезный. Увидев отца, он не обрадовался, а насторожился.

– Привет, пап.

– Привет, герой, – Валера поставил букет на тумбочку, он там смотрелся нелепо и печально. – Как самочувствие? Как операция?

– Нормально. Все уже позади, – Кирилл пожал плечами, избегая смотреть на подарки.

– Вот, привез тебе… чтобы не скучал.

– Спасибо.

Наступила тягостная пауза. Валера пытался расспросить о школе, о роботах, но получал односложные ответы. Он чувствовал, как стена между ними выросла до небес и стала непроницаемой. Он был для сына не отцом, а посторонним, периодически возникающим человеком, который приходит с ненужными букетами и чувствует себя неловко.

– Мама говорила, у тебя новый проект в Европе, – наконец сказал Кирилл, глядя на него прямо.

– Да… так, арт-направление. Интересно очень, – оживился Валера.

– Понятно. Здорово, – сын кивнул, и в его голосе не было ни капли интереса, только холодная констатация.

В дверях показалась Алена. Увидев Валеру, она замерла. На ее лице не было ни гнева, ни боли – только усталое, ледяное равнодушие.

– Ты здесь, – констатировала она.

– Зашел на минутку. Увидеть, как он.

– Он в порядке. Спасибо, что приехал.

Это «спасибо» прозвучало как отставка. Как вежливое «спасибо, что не мешаешь». Валера понял, что его миссия здесь исчерпана. Он потрепал Кирилла по волосам (тот едва заметно отстранился), кивнул Алене и вышел.

В коридоре он глубоко затянулся бы, если бы можно было курить. Вместо этого он просто сжал кулаки. Эта встреча не пробудила в нем раскаяния. Она пробудила досаду. Досаду на то, что его пытаются связать с этим миром больниц, обязательств и немых упреков. Ему было тесно в этих стенах. Ему нужно было открытое море, ветер, паруса.

Вечером, готовясь к встрече со Светкой, он долго стоял перед зеркалом. Отражение ему улыбалось – все тот же уверенный, привлекательный мужчина без возраста и груза проблем. Он нанес капли в глаза, чтобы взгляд стал ясным и блестящим, надушился легким, соблазнительным ароматом.

«Меня просто любят, – шепнул он своему отражению. – А все остальное – просто отлив. Он обнажает камни, но потом вода возвращается. И я возвращаюсь. Всегда».

И, поправив воротник рубашки, он вышел в ночь – навстречу новому приключению, оставив позади больничный запах, цифровые следы старого романа и тихий, невысказанный укор в глазах сына. Впереди сияли огни лаунж-бара, теплая вода бассейна и смех молодой, необремененной девушки. А на горизонте маячила прочная, надежная гавань в лице Маргариты Эдуардовны. Жизнь, несмотря на мелкие бури, была прекрасна. Он ее выстроил именно такой.

Глава 6: Лабиринты Минотавра и геометрия чувств

Лаунж-бар «Эверест», раскинувший свою сияющую террасу на крыше одного из стометровых стеклянных зубцов города, действительно парил над миром. Сюда, как мотыльки на огонь, слетались те, кто считал себя хозяевами этой ночи: гламурные блогеры с неестественным блеском глаз и губ, утомленные тусовщики с пустыми взглядами, парочки в поисках фона для идеального селфи. И Валера, прекрасно вписывавшийся в этот лоскутный гобелен, чувствовал себя здесь своим. Он стоял у парапета, опираясь на локти, и смотрел вниз, на растекающуюся внизу реку света – фар, окон, неоновых вывесок. С этой высоты проблемы казались микроскопическими, люди – букашками, а его собственная жизнь – выверенным полетом над всем этим.

– Валера-а-а! – звонкий, пробивающий шум музыки голос заставил его обернуться.

Светлана, или просто Светка, была воплощением сочной, неотразимой молодости. В платье, больше похожем на узкую серебристую повязку, облегавшую каждую округлость ее упругого тела, на головокружительных каблуках, она пахла клубникой, кокосом и беззаботностью. Ее светлые волосы были убраны в небрежный, но дорогой убор, а глаза смеялись даже тогда, когда лицо было серьезным. Она подбежала к нему и, встав на цыпочки, звонко чмокнула в щеку.

– Я думала, ты опять в какие-нибудь дебри свалил! – выпалила она, хватая его за руку. В ее прикосновении была энергия щенка, рвущегося с поводка.

– Какие дебри, зай… – обнял он ее за талию, притягивая к себе. – Я же говорил – думал только о тебе. Хотя тут вид, конечно, отвлекает.

Она засмеялась, прижалась к нему.

– Вид – это ладно. А вот бассейн с подогревом – это сила! Там уже народ бултыхается. Пойдем?

Он позволил ей утащить себя к краю светящейся бирюзовой чаши, где в теплом парке, смешанном с запахом хлора и духов, полураздетые тела скользили в воде, смеялись, целовались. Валера заказал у барной стойки бутылку дорогого шампанского. Он не собирался лезть в воду – его образ был образом наблюдателя, денди, слегка свысока взирающего на эту бесшабашную вечеринку. Но он с удовольствием наливал Светке в бокал, ловил на себе завистливые взгляды молодых парней, наблюдал, как игривые пузырьки искрятся в свете синих прожекторов.

Светка болтала без умолку – о новой подружке, которая «такая дура», о тренере в зале, который «клеится», о желании съездить на Бали. Ее мир был прост, как детская раскраска: яркие цвета, четкие границы, никаких полутонов. И это было для Валеры глотком свежего воздуха после интеллектуальных баталий с Маргаритой и тягостных эмоциональных качелей Надежды Петровны. Здесь не нужно было подбирать слова, выстраивать стратегии. Достаточно было быть красивым, щедрым и внимательно кивать.

– А ты такой задумчивый сегодня, – наконец заметила она, облокотившись о барную стойку и смотря на него снизу вверх. – О чем?

– О тебе, – автоматически ответил он, проводя пальцем по ее влажному от пара плечу. – Думал, как же мне повезло. Среди всего этого… – он обвел рукой пространство, – шума и блеска нашел такое настоящее солнышко.

Она покраснела от удовольствия и комплимента, и от шампанского.

– Да ладно тебе… Ты сам… ну, ты знаешь.

Позже, когда шампанское и близость сделали свое дело, они танцевали. Валера двигался с той расслабленной, врожденной грацией, которая всегда привлекала женщин. Он не отплясывал дико, как другие, а скорее вел Светку в неспешном, чувственном ритме, его руки на ее бедрах были тверды и властны. Она откинула голову, смеялась, ее тело полностью доверялось ему. Он ловил на себе взгляды других женщин и читал в них знакомый интерес. Это было топливом для его самооценки.

Ночь они закончили в его квартире. Светка, захмелевшая и возбужденная, была страстной и непосредственной. Ее любовь была громкой, смешливой, без психологических подтекстов. Для Валеры это был чистый, почти животный физический релиз. После, когда она, мурлыкая, уснула у него на груди, распустив волосы по его торсу, он лежал с открытыми глазами.

Мысли его, однако, были далеко от спящей рядом девушки. Он думал о Маргарите. О предстоящей встрече «к пяти». Нужно было подготовиться. Он мысленно перебирал темы, которые могли обсуждаться, вспоминал имена инвесторов, которых она упоминала. Ему нужно было не просто быть любовником. Ему нужно было стать незаменимым. Человеком, в чьем присутствии ей становится спокойно, который не только разбирается в искусстве, но и чувствует подводные течения деловых переговоров. Это был новый уровень игры, и он наслаждался его сложностью.

На следующее утро он разбудил Светку нежными ласками. Провел с ней яркую, полную смеха и страсти утреннюю сессию, приготовил на скорую руку кофе и круассаны. Провожая ее к лифту, он одарил ее долгим, многообещающим поцелуем.

– Позвони мне, как освободишься, красавица.

– Обязательно! – она сияла, как новенький пятак.

Дверь закрылась. Тишина. Он убрал со стола следы ее присутствия – чашку с остатком помады на блюдце, серебристую блестку, упавшую с ее платья на ковер. Квартира снова стала нейтральной территорией, готовой принять следующую историю.

Время до встречи с Маргаритой он потратил с толком. Прошелся по дорогим бутикам в центре, купил новую рубашку – неброскую, но сшитую по индивидуальному лекалу, тончайшей шерсти. Потом зашел в антикварный магазин, где нашел старинную чернильницу из дымчатого хрусталя. Необычный, но элегантный подарок. Не цветы, не конфеты – вещь, которая говорила бы о понимании ее мира.

В галерею «Кубик» он вошел ровно в пять. Пространство было наполнено другим светом – не ярким выставочным, а мягким, теплым, вечерним. Маргарита стояла у окна, спиной к входу, разглядывая что-то в планшете. Она была в своем привычном «доспехе» – строгие брюки, белая блуза, но на ногах вместо туфель – мягкие замшевые мокасины. Эта деталь, эта крошечная уступка комфорту в ее святая святых, тронула его каким-то неожиданным образом.

– Маргарита Эдуардовна, добрый вечер, – произнес он тихо, чтобы не спугнуть.

Она обернулась. Ее лицо было усталым, но взгляд острым, как всегда.

– А, Валерий. Пунктуальность – хорошее качество. Проходите.

Он протянул небольшой сверток в крафтовой бумаге.

– В антиквариате на Петровке увидел. Подумал, что эта штука просится именно на ваш стол. Для важных мыслей.

Она развернула бумагу, взяла в руки хрустальную чернильницу, повертела ее в пальцах. Лучи заходящего солнца, пробивавшиеся сквозь окно, зажгли в глубине камня холодные искры.

– Боюсь, я уже лет двадцать не писала чернилами, – сказала она, но поставила чернильницу на свой рабочий стол. Рядом с ультрасовременным iMac она смотрелась вызовом, артефактом из другого времени. – Но как объект… обладает энергией. Спасибо.

Они сели. Она заговорила о делах. О двух потенциальных инвесторах, русских, живущих в Лондоне. Один – коллекционер старой закалки, любит выпить и поговорить о «вечном». Другой – молодой, жесткий, из мира IT, интересуется только цифровым искусством и блокчейном.

– С первым я справлюсь сама. Он просто хочет, чтобы его слушали и слегка преклонялись, – сказала Маргарита, закуривая тонкую сигарету. – Со вторым… Тут нужен другой подход. Нужно говорить на его языке. Но без заискивания. Вы, как человек, вроде бы понимающий и в технологиях, и в эстетике, могли бы быть полезны. Как… переводчик.

Валера почувствовал, как внутри все встрепенулось. Это был именно тот шанс, на который он рассчитывал.

– Я постараюсь оправдать доверие. Изучу его фонд, его публичные высказывания. Попробую найти точки соприкосновения между его миром нулей и единиц и миром образов, которые вы предлагаете.

– Да, – кивнула она, выпуская струйку дыма. – Именно. Найти общий алгоритм. – Она помолчала, изучая его. – Вы странный человек, Валерий. Вы появляетесь из ниоткуда. Вы умеете быть нужным. И вы умеете вовремя исчезать. Это ценно.

В ее словах была не похвала, а констатация. И легкий, едва уловимый вопрос.

– Я не исчезаю, – мягко возразил он. – Я просто занимаю положенное мне место. Если я могу быть полезен здесь и сейчас – я здесь. Если нет – не мешаю.

– Мудро, – усмехнулась она. – Прагматично. Берлин… – она сделала паузу, и в воздухе повисло недоговоренное. – Берлин подтвердил мои предположения о вашей… адекватности. В сложных ситуациях.

«Адекватности». Какое емкое, сухое слово. Оно покрывало и его защиту на ярмарке, и их ночь, и его тактичность после.

– Для меня это было важно, – сказал он, и в его голосе впервые за этот разговор прозвучала тихая, не игровая нота. Он и сам удивился этому.

Она потушила сигарету, резким движением встала.

– Ладно. Хватит лирики. Встреча с IT-гением через неделю. У вас есть время подготовиться. Держите, – она протянула ему толстую папку с материалами. – Все, что смогла собрать. Добейте остальное сами. Бюджет на подготовку… обсудим позже.

Он взял папку. Это был не просто кипа бумаг. Это был ключ. Код доступа к следующему уровню.

– Я не подведу.

Уходя из галереи, когда сумерки окончательно поглотили город, он чувствовал не эйфорию, а глубокое, спокойное удовлетворение мастера, который только что получил в руки уникальный, сложный заказ. Он шел по опустевшим улицам, и его шаги отдавались звонко в тишине. Он думал о Светке с ее кокосовым запахом, о Маргарите с ее хрустальной чернильницей, о сыне в больничной палате, о бесконечной реке огней под крышей «Эвереста». Его жизнь напоминала сложную, многомерную инсталляцию, где каждый элемент существовал в своем слое, не пересекаясь с другими. И он был и художником, и куратором этой инсталляции. Он держал в голове все нити, все планы, все роли.

Он зашел в маленький, уютный итальянский ресторанчик, где его знали. Заказал пасту с трюфелями и бокал бароло. Сидя за столиком у окна, он открыл папку от Маргариты. И пока вино раскрывало в бокале ароматы вишни и кожи, он погрузился в изучение мира криптовалют, NFT и цифровых инсталляций. Его мозг, гибкий и восприимчивый, жадно впитывал информацию, уже переводя ее на язык выгод и возможностей. Проблемы Надежды Петровны, больничная палата сына, смех Светки – все это отступило на задний план, превратилось в фоновый шум.