Я просто хотел красиво жить

Денис Белевцев-Белый

Я просто хотел красиво жить

Глава 1: Адриатический бриз и Надежда Петровна

Меня просто любят. Женщины. Вот и весь секрет вселенной, ключ от любой двери, магическая формула, превращающая свинец будней в золото красивой жизни. Я не альфонс, Боже упаси. Альфонс – это пошло, примитивно, от слова «алчность». Я – художник. Художник атмосферы. Я создаю для прекрасных дам мир, в котором они снова чувствуют себя желанными, остроумными, живыми. Я – зеркало, в котором они видят себя не бухгалтером Надей или менеджером Светланой, а Женщиной с большой буквы. А за искусство, как известно, платят. Искренне и с благодарностью. Ну а если в их мире вдруг случается финансовый обвал или семейная буря… Зачем художнику оставаться на тонущем корабле? Его миссия – не спасать, а дарить красоту. Новый холст всегда ждет. И я нахожу его. Всегда. Так было, есть и будет. Меня просто любят. И это – моя единственная, непреложная истина…

Ветер на Адриатике пахнет кипарисом, дорогим солнцезащитным кремом и абсолютной, ничем не омраченной свободой. Валерий, растянувшись на шезлонге у самой кромки бирюзовой воды, потягивал через соломинку «Мохито» и ленивым, привычно-оценочным взглядом скользил по пляжу. Его тело, загорелое и подтянутое, в тридцать восемь лет было его главным капиталом и работало лучше любого диплома. Темные, почти черные волосы, чуть тронутые первой, пикантной сединой у висков, карие глаза, которые в зависимости от освещения могли быть теплыми, как шоколад, или жесткими, как обсидиан. Улыбка – чуть кривая, располагающая, с прищуром. Он знал, что смотрится выигрышно: не как мальчик-жеребец, а как мужчина в расцвете сил, с историей.

Этой историей сейчас любовалась Надежда Петровна, расположившаяся под огромным зонтом рядом. Ей было под пятьдесят, но держалась она великолепно: строгий купальник, дорогое парео, безупречный маникюр. Вдовушка, владелица сети аптек. Солидная, одинокая, слегка уставшая от ответственности.

– Валера, я все думаю, – томно сказала она, переставляя бокал с проссэко. – Как же мне повезло встретить тебя на том корпоративе. Все эти менеджеры – скучные, как пробки. А ты… Ты как глоток этого самого бриза.

Валерий повернул к ней голову, и его взгляд стал тем самым, теплым шоколадным. Он взял ее руку, коснулся губами запястья, чувствуя тонкий аромат ее духов и легкую дрожь в ее пальцах.

– Надюша, это мне повезло. Я утонул в этих твоих глазах, как только увидел. Ты среди всей этой шумной толпы была такой… спокойной. Как бухта. В которую так хочется вернуться после долгого плавания.

Это была его коронная фишка – морские метафоры. Он ведь и правда чувствовал себя капитаном, искусно лавирующим между женскими сердцами-портами.

Она покраснела, как девица. «Работает», – пронеслось у него в голове с легким, привычным триумфом.

Вечером они ужинали в ресторане на скале, где волны бились прямо под ногами. Валерий заказал все самое лучшее, не глядя на цены, – он делал это всегда с таким беззаботным видом, будто деньги были абстракцией, а не содержимым кошелька Надежды Петровны. Он рассказывал смешные истории, подшучивал над соседями-туристами, нежно касался ее ноги своей стопой под столом. Он был идеален. Концентрат внимания, юмора и сексуальной энергии.

В номер, оплаченный, разумеется, Надеждой Петровной, они поднялись, обнявшись. Вид с балкона был сюрреалистичным: луна висела над морем огромным серебряным диском.

– Я никогда не чувствовала себя так… – начала она, но он мягко остановил ее поцелуем.

– Не говори. Просто чувствуй.

Его пальцы развязали узел ее шелкового халата. Он обнажал ее плечи, потом спину, целуя каждый позвонок с почтительной нежностью, будто разминая окаменевшие от долгого одиночества мышцы. Он знал, что таким женщинам важно не столько страстное натиск, сколько внимание, преклонение, ощущение, что их тело все еще прекрасно и достойно восхищения. Он давал им это. Щедро. Искусно. Получая взамен не только физическое, но и глубокое, почти материнское удовлетворение от их благодарных взглядов.

Позже, когда она уснула, Валерий вышел на балкон с сигаретой. На его лице не было и тени умиротворения. Он проверил телефон. Два пропущенных от жены, Алены. Одно сообщение от сына-подростка: «Пап, когда вернешься?». Он стер уведомления. Потом открыл мессенджер. Всплыл чат со Светкой, молодой блондинкой из фитнес-клуба, с которой он завел легкий, игривый флирт перед самым отъездом. Она писала: «Скучаю по твоим шуткам, красавчик. Где ты?».

Он ухмыльнулся и ответил: «В делах, зай. Но мыслями с тобой. Скоро вернусь – соскучился». Он всегда оставлял зацепки. Легкие, почти невидимые ниточки, за которые можно было дернуть, когда старые порвутся.

Затянувшись, он посмотрел на море. Гладкое, бесконечное, темное. Таким же был и его путь. Он сбежал от Алены и сыновей три года назад, поняв, что ипотека, родительские собрания и необходимость каждый день клеить потолок в офисе – это не жизнь, а медленное удушение. Он не видел себя в этой роли – заботливого отца и мужа. В нем бушевало что-то другое: жажда легкости, комфорта, адреналина от новой охоты. Он оставил им почти все, что было, и пустился в плаванье. И ни разу не пожалел.

Телефон снова вибрировал. На этот раз – незнакомый номер. Он поднес его к уху.

– Алло?

– Валерий? Это Людмила, – прозвучал встревоженный, слегка дрожащий голос. Людмила, та самая эффектная риелторша, с которой он встречался полгода назад и которая оплатила ему неделю в Альпах. У нее тогда были проблемы с налоговой, и он, сочувственно вздохнув, тихо исчез, сменив номер. Видимо, старый все-таки где-то всплыл.

– Вы ошиблись, – спокойно сказал Валерий и положил трубку.

Он выбросил окурок в ночь. Никакой вины. Никакого беспокойства. Он не бросал их в беде. Он просто… отплывал к новым берегам. Такова участь капитана.

За его спиной, в комнате, мирно посапывала Надежда Петровна, уверенная, что наконец-то нашла свою вторую половину. А Валерий уже мысленно прикидывал, как через пару дней, ссылаясь на срочный «авторский заказ» (он представлялся то фотографом, то писателем-призраком), он свернет этот курортный роман и вернется в город, где его уже ждала, сама того не зная, Светка из спортзала. А может, и кто-то еще.

Ветер переменился. Пора было готовиться к новому плаванию. Ведь его просто любили. А это снимало с него любую ответственность.

Глава 2: Шерстяной носок и парижское каприччио

Вернувшись с Надеждой Петровной из Хорватии, Валера не спешил. Он всегда выдерживал паузу после возвращения – неделю, максимум две. Нужно было дать «благодетельнице» насладиться послевкусием, позволить тоске по нему созреть, как дорогому сыру. В эти дни он был чуть отстранен, занят «творческими проектами», которые, разумеется, требовали уединения и, как намекалось, небольших, но очень своевременных вливаний. Надежда Петровна, одурманенная адриатическим бризом и его вниманием, переводила скромные суммы с легкостью, граничащей с радостью. Она покупала не только его время, но и иллюзию причастности к чему-то богемному, большему, чем мир оборотов и налоговых отчетов.

В один из таких дней, когда легкий осенний дождь застилал окна его съемной однушки в престижном районе (квартира, разумеется, была одним из «временных пристанищ», оплаченных предыдущей пассией – дизайнером интерьеров), Валера планировал новый маневр. Он сидел за ноутбуком, попивая эспрессо, и изучал профиль в соцсетях. Не Светки из спортзала – та была на очереди, как легкий ужин после сытного обеда. Его взгляд был прикован к другой фигуре.

Маргарита Эдуардовна. Пятьдесят два года. Галерист. Вдова известного художника-нонконформиста. Владелица двухэтажной галереи в центре и, по слухам, внушительной коллекции современного искусства, доставшейся ей в наследство. На аватарке – женщина с резкими, волевыми чертами лица, короткой седой стрижкой, похожей на серебряный шлем, и пронзительным, изучающим взглядом. Не Надежда Петровна, которую можно было очаровать банальностями. Это был новый уровень. Высший пилотаж.

«Интеллектуальная добыча», – подумал Валерий с приятным холодком азарта под ложечкой. С такими нужно было играть в другие игры. Грубый флирт, морские метафоры и томные взгляды тут не сработали бы. Нужен был особый подход – тонкий, ироничный, на грани дерзости.

Он нашел повод. В одном из пабликов по искусству Маргарита Эдуардовна развязала оживленную дискуссию о смысле инсталляций из мусора. Валера, никогда не интересовавшийся современным искусством дальше постеров в дорогих отелях, провел ночь в изучении терминов, имен и основных споров. К утру он был готов.

Он написал не в личные сообщения – это было бы слишком прямо. Он оставил развернутый, полусаркастичный-полувосхищенный комментарий под ее постом, грамотно вплетая имя ее покойного мужа и намекая на то, что видел одну из его ранних работ на выставке в Праге «еще в девяностые». Ложь была дерзкой, почти неуловимой. Прага, девяностые – туманное время, когда все могло быть.

Маргарита Эдуардовна ответила. Сначала сдержанно, потом, пару дней спустя, когда он ловко подкинул еще одну провокационную реплику в другом обсуждении, – более развернуто. Завязалась переписка. Он держал тон: легкая насмешка над пафосом арт-рынка, ностальгия по «настоящему», капля загадочности («я тогда много колесил по Европе, с одним проектом…»). Он представлялся Валерием, внештатным арт-критиком и переводчиком, ведущим аскетичный образ жизни ради свободы.

Через две недели она сама предложила встретиться на нейтральной территории – в книжном магазине с кофейней, известном своими литературными вечерами. «Посмотрю на этого дерзкого виртуального собеседника вживую», – написала она, и Валера почувствовал, как клюнуло.

Он оделся с особой тщательностью: темные джины без кричащих брендов, качественная полушерстяная водолазка глубокого синего цвета, подчеркивающая его загар и цвет глаз, кожаная куртка потертого, но дорогого вида. Никакого вычурного парфюма, только легкий, чистый запах мыла и дорогого дезодоранта. Он должен был выглядеть как вольный художник, а не как альфонс на промысле.

Маргарита Эдуардовна была еще более внушительной в жизни. Высокая, прямая, с царственной осанкой. Ее взгляд, скользнув по нему при встрече, был быстрым и все считывающим. Но Валера не смутился. Он встретил этот взгляд своей лучшей, чуть кривой улыбкой, не подобострастной, а заинтересованной, почти коллегиальной.

– Маргарита Эдуардовна. Вы еще выше, чем я представлял. И энергия у вас, простите за штамп, скульптурная, – сказал он, не протягивая руку для поцелуя, а просто слегка кивнув.

Она хмыкнула, но в углу ее глаза мелькнула искорка любопытства.

– А вы, Валерий, менее витиеваты, чем в переписке. И моложе. Что несколько разочаровывает.

– Возраст – это категория рынка, а не искусства, – парировал он, придерживая для нее стул. – Чаю? Они здесь делают отличный улун.

Разговор потек. Он говорил меньше, слушал больше, но когда вступал – то метко, с самоиронией. Рассказал смешную историю о том, как в том же Париже его приняли за русского олигарха и пытались всупить «уникум» – картину, которая позже оказалась дешевой подделкой. Он умело изображал человека, который знает цену мишуре, потому что видел настоящее. Он ловил ее взгляд, но не задерживал его надолго, переводя на витрины, на книги. Он был не охотником, а… собеседником.

И тут случился тот самый мелкий, гениальный штрих, который Валера возвел в ранг искусства. Поднимаясь из-за стола, он «случайно» зацепил ногой свой рюкзак. Из полурастегнутого кармана вывалился не ноутбук, не блокнот, а… одинокий, чистый, темно-синий шерстяной носок.

Маргарита Эдуардовна посмотрела на носок, потом на него. На его лице расцвела самая обаятельная и немного глупая улыбка, какую он только мог изобразить.

– Опа. Беглец, – сказал он, не смущенно, а с веселым сожалением, поднимая носок и небрежно засовывая его обратно в рюкзак. – Вечная проблема холостяка. Один носок всегда объявляет суверенитет и эмигрирует в неизвестном направлении.

Это была идеальная деталь. Дорогая водолазка, начитанность, парижские истории – все это могло быть фасадом. А вот одинокий носок в рюкзаке «арт-критика» – это было гениально. Это было по-человечески. Немного беспомощно, бытово, смешно. Это разрушало возможную стену, снимало подозрения в излишней гладкости. Это делало его живым, настоящим, «своим парнем», которому, к тому же, некому штопать носки.

Искра в глазах Маргариты Эдуардовны вспыхнула ярче. Она рассмеялась. Не светским смешком, а искренне, грудным смехом.

– Проблема знакомая. Только у меня обычно сбегают чайные ложки. Целыми сообществами.

Лед был сломан. Выходя из кофейни, она уже сама предложила: «В галерее на следующей неделе будет любопытная выставка одного молодого и дерзкого автора. Если интересно – заходите. Без носка в рюкзаке, пожалуйста». Он улыбнулся: «Постараюсь уследить за сепаратистами».

Он шел по промозглым осенним улицам, и чувство победы согревало его изнутри лучше любого коньяка. Он поймал на крючок не просто обеспеченную женщину, а сложную, умную, пресыщенную вниманием личность. Это был шедевр. В кармане зазвонил телефон. Надежда Петровна. Он сбросил. Потом написал Светке из спортзала короткое: «Занят, зай. Очень. Скворец в клетке не поет». Он любил такие загадочные фразы – они работали на его образ.

Дома, наливая себе виски, он поймал себя на мысли о сыновьях. Старшему, Кириллу, должно было исполниться шестнадцать. Алена, наверное, организует праздник. Он на секунду представил их квартиру, ту самую, с вечно протекающим краном на кухне, которую он когда-то называл «клеткой». Теперь она казалась ему не клеткой, а… ульем. Теплым, шумным, живым. Он отогнал образ. Это было слабостью. Сентиментальностью. А слабость в его ремесле была смерти подобна.

Он поднял бокал перед зеркалом в прихожей, поймав отражение своего кареглазого, безупречного альтер-эго.

– За новую гавань, капитан, – прошептал он сам себе. – И за то, что меня просто любят.

А в темноте за окном кружились первые снежинки, предвещая зиму. Но Валера их не боялся. У него всегда был теплый берег, который ждал его. До следующей бури.

Глава 3: Белый куб и ржавые гвозди

Галерея Маргариты Эдуардовны носила лаконичное название «Кубик». Интерьер оправдывал его: белые стены, бетонный пол, идеальное светодиодное освещение, выхватывающее из полумрака странные объекты. Сегодня это были ржавые железные листы, скрученные в подобия мучительных форм, старые подшипники, подвешенные на тонких нитях, и видеоинсталляция, где камера бесконечно фокусировалась на треснувшем асфальте.

Валера стоял в центре зала, делая вид, что погружен в созерцание одного из «железных страдальцев». На самом деле он чувствовал на себе взгляд хозяйки. Она наблюдала за ним из своего мини-офиса за стеклянной стеной. Он знал это. Вся его поза – легкая задумчивость, руки, заложенные за спину, чуть склоненная голова – была маленьким спектаклем. Он не просто смотрел. Он «видел».

– Ну что, критик? – раздался сзади ее низкий, слегка хрипловатый голос. – Уловили посыл?

Он обернулся медленно, давая ей время оценить свой профиль. На его лице играла тень сомнения.

– Посыл? Маргарита Эдуардовна, это же не рекламный щит. Это – эхо. Эхо разобранного на металлолом завода, эхо пустых цехов, в которых когда-то кипела жизнь. Автор ловит не смысл, а призрак. И подвешивает его на ниточке, как этот подшипник. Чтобы мы слышали, как он скрипит на ветру времени.

Он сочинил это на ходу, вспоминая обрывки из их переписки и вчерашних статей. Но произнес с такой убедительной, тихой убежденностью, что даже сам на секунду поверил в свою проницательность.

Маргарита молчала несколько секунд, ее острый взгляд сканировал его лицо.

– Любопытно, – наконец сказала она. – Очень близко к тому, что говорил сам автор. Только он менее поэтичен. Он сказал: «Это все, что осталось от дерьмового детства в промзоне». Но ваша интерпретация… продаваема. Присаживайтесь, выпьем кофе.

Это был прорыв. Не «заходите как-нибудь», а конкретное приглашение в ее личное пространство. Кофе пили не в общей зоне, а в ее кабинете, заваленном каталогами, эскизами и пахнущем дорогим табаком и старой бумагой. Она разговаривала уже не как с виртуальным фантомом, а как с потенциально полезным человеком. Жаловалась на глупость покупателей, которые хотели «красивое под цвет дивана», рассказывала анекдоты про маститых художников. Валера ловил каждое слово, вставлял реплики к месту, смеялся негромко, по-мужски. Он излучал понимание и некую солидарность – мол, мы с вами из одного лагеря, среди всех этих обывателей.

Когда кофе был допит, она неожиданно спросила:

– А сами пишете что-нибудь? Не критику, а… для души?

Вопрос был опасным. Ложь могла быть легко раскрыта.

– Пробовал, – честно вздохнул Валера, делая вид, что это болезненная тема. – Стихи. В юности. Потом понял, что моё – это не создавать, а быть проводником. Чувствовать чужую боль, чужой восторг и… доносить. Как переводчик. Может, это и есть моя форма творчества.

Он посмотрел на нее прямо, позволив в своем взгляде мелькнуть той самой «невысказанной боли художника», которую он так хорошо тренировал перед зеркалом. И добавил, с легкой самоиронией: – Стихи, к счастью, сжег. Избавил человечество от еще одного графомана.

Маргарита улыбнулась, и в этой улыбке было что-то почти материнское.

– Мудрое решение. Мир и так полон шума. – Она помолчала. – У меня через две недели поездка в Берлин, на ярмарку. Нужен человек, который поможет вести переговоры, посмотреть свежим взглядом. Неофициально. Вы говорите по-немецки?

– С горем пополам, но объясниться могу, – солгал Валера (он знал только «хенде хох» и «данке»). – А свежий взгляд… Постараюсь не разочаровать.

Так родился план. Берлин. Неделя вдали от Надежды Петровны (сказать, что едет в творческую командировку по гранту) и от Светки (уехал «на заработки»). Неделя интенсивного погружения в мир Маргариты, где он будет не просто любовником, а почти что партнером, правой рукой. Это открывало гораздо более глубокие и долговечные перспективы.

Выйдя из галереи, он почувствовал прилив энергии. Он зашел в дорогой винный магазин и на последние деньги купил бутылку изысканного бургундского. Не для себя. Для Маргариты. Он отослал ее с курьером в галерею без записки. Просто бутылка. Пусть гадает, осмысливает этот жест. Искусство – оно в недосказанности.

Вечером он все же позвонил Светке. Нужно было поддерживать «фоновый» роман на медленном огне.

– Привет, зай. Извини, пропал – тот самый проект, о котором говорил, наконец сдвинулся. Связан с искусством, понимаешь, там все в последний момент.

– Я уже думала, ты меня бросил, – в ее голосе была игривая обида.

– Да как я могу бросить такое солнышко? – засмеялся он. – Скоро вырвусь. Может, сходим в тот новый ресторан с панорамной крышей? Я скучаю по твоему смеху.

Он представлял ее: молодую, упругую, пахнущую кокосовым маслом для загара и простыми желаниями. Контраст с Маргаритой был разительным, и это возбуждало.

Перед сном его телефон взорвался сообщениями от Надежды Петровны. Она волновалась, что он пропал, не отвечает. Потом пошли тревожные: «У меня проблемы, Валера. В налоговой набедокурил мой бухгалтер. Нужны срочные вложения, чтобы избежать штрафов… Может, ты посоветуешь? Ты такой мудрый».

Валера прочитал это, и его лицо стало каменным. Не страх или сочувствие, а холодное раздражение. «Проблемы». Это слово было красной тряпкой для него. Оно нарушало гармонию красивой жизни. Он не стал ничего отвечать. Просто положил телефон на беззвучный режим. Через день он отправит короткое, сочувственное голосовое: «Надюша, я в занят. Я сейчас сам в аврале, на проекте, который нельзя сорвать. Держись. Я мысленно с тобой. Как разберусь – сразу примчусь». А «разбираться» он будет уже в Берлине, с Маргаритой Эдуардовной.

Провожая взглядом темноту за окном, он думал о сыновьях. Старший, Кирилл, посты в соцсетях выкладывал редко, но Валера иногда подсматривал. Тот увлекался сейчас робототехникой. На последнем фото – сосредоточенное лицо мальчишки, паяльник в руках, какие-то платы. Валера чувствовал странный укол – не гордости, а скорее отчуждения. Он был чужим на этом празднике жизни. Но тут же гнал прочь слабость. У него был свой праздник. Свой ветер. Свои паруса.

И новый курс был взят на Берлин. А там – как карта ляжет. Он был уверен, что ляжет ему на руку. Ведь его просто любили. И Маргарита Эдуардовна, с ее острым умом и усталым сердцем, была уже почти в его сетях. Оставалось лишь сделать последний, безупречный шаг.

Глава 4: Берлинское каприччио: Фридрихштрассе и шепот на подушке

Перелет в Берлин был для Валеры не просто сменой локации. Это был переход в иное качество, в другой социальный код. Он летел не эконом-классом, оплаченным Надеждой Петровной, а бизнес-классом, билет на который, разумеется, лежал в изящном конверте на столе у Маргариты Эдуардовны вместе с программой ярмарки. «Для моего ассистента», – сухо сказала она, но в ее глазах читалось одобрение его безупречному внешнему виду: дорогой, но не кричащий твидовый пиджак, темные брюки, сумка из мягкой кожи, в которой, кроме паспорта и блокнота, лежала та самая книга по современному искусству, которую он штудировал ночами.

Самолет ревел, набирая высоту. Валера смотрел в иллюминатор на удаляющиеся огни родного города, который он покидал с легким сердцем. Рядом Маргарита, погруженная в каталог, изредка бросала на него оценивающие взгляды. Он не докучал ей разговором, лишь вовремя предложил подушку, помог со стаканом воды. Он был идеальным спутником: ненавязчивым, предупредительным, существующим в ее ауре.

Отель на Фридрихштрассе был образцом сдержанной берлинской роскоши: бетон, стекло, дерево, приглушенный свет. Номера, разумеется, были раздельными. «Я ценю субординацию в рабочих отношениях», – заметила Маргарита на ресепшене, и Валера лишь почтительно кивнул. Он и не рассчитывал на скорый «штурм». С этой женщиной все было иначе. Нужно было заслужить не просто право на ее тело, а право на доверие, на доступ в ее внутреннюю крепость.

Первый день ярмарки «Арт Берлин» был оглушительным какофонией образов, звуков и людей. Гигантские залы бывшего ангара гудели от голосов на всех языках. Маргарита преобразилась. Из уставшей галеристки она превратилась в хищную, энергичную охотницу. Она молниеносно перемещалась между стендами, завязывала разговоры, оценивала работы взглядом опытного стратега. Валера был ее тенью, ее щитом и оруженосцем. Он носил каталоги, вовремя вставлял в разговор на ломаном английском (немецкий благополучно «забылся») заранее заученную фразу о «пространственном диссонансе» или «текстуральном нарративе», ловил на лету визитки. Он наблюдал за ней, учился ее языку тела, ее манере ведения переговоров – жесткой, но с изящной иронией.

Вечером, уставшие, они ужинали в модном ресторане на крыше с видом на подсвеченную телебашню. За бокалом рислинга Маргарита неожиданно расслабилась.

– Вы сегодня были неплохи, Валерий. Не лезли со своими суждениями, когда не надо. Чувствуете контекст. Это редкость.

– Я как переводчик, Маргарита Эдуардовна, – улыбнулся он, играя светом вина в бокале. – Моя задача – услышать тишину между нотами в вашей симфонии и не фальшивить.

– Лицемер, – сказала она, но сказала беззлобно, даже с теплотой. – Вы слишком хорошо подбираете слова. Это настораживает.

– Меня просто учили хорошим манерам, – отшутился он, ловя ее взгляд и не отводя глаз. – И еще тому, что с женщиной вашего калибра нужно говорить либо блестяще, либо молчать. Я стараюсь.

Он видел, как ее строгие губы тронула улыбка. Прогресс. После ужина они спустились в бар отеля. Темнота, приглушенный джаз, бархатные кресла. Разговор потек свободнее. Она заговорила о муже, о тех временах, когда искусство было не бизнесом, а безумием и верой. Голос ее дрогнул. Валера не бросался утешать. Он слушал. Взял ее руку, лежавшую на столе, и просто накрыл своей – нежно, но без назойливой ласки. Она не отняла.

– Вы знаете, какой он мне оставил главный урок? – спросила она, глядя куда-то в пространство. – Что искусство рождается не в чистой мастерской, а на свалке жизни. В грязи, в боли, в предательствах. И ваша сегодняшняя инсталляция с ржавым железом… она об этом.

– А моя жизнь, выходит, – тоже инсталляция, – тихо сказал Валера, делая рискованный шаг. – Собрана из обломков разных… эпох. Иногда красивых, иногда не очень. И тоже висит на тонкой ниточке.

Он позволил в этот момент своей маске слегка сползти. Показал не уязвимость – нет, это было бы слишком, – а некую усталость, глубину. И тут же, словно спохватившись, убрал руку и заказал еще вина, переведя разговор на анекдот о коллекционере, купившем пустую рамку, «потому что там самый чистый концепт».