Эвоэ! Дионис

Дионис молчал.

— Я вижу безумие это в твоих глазах. Гера сделала своё дело. Но безумие — это не конец. Это та дверь, которую я помогу открыть

Она коснулась его лба. Её рука была сухой и горячей, как камень на солнце.

— Ты останешься здесь, — сказала она. — Пока не научишься танцевать с этим. Пока не поймёшь, что безумие — не то, что с тобой случилось. Это то, что ты есть.

Она повернулась и пошла обратно к огню. Села и подняла свой тимпан.

— Иди сюда, — сказала она, не оборачиваясь. — Сядь и слушай. Это будет не быстро. Кибела ударила в тимпан. Бум. Звук был не звуком. Он был ударом. Он прошёл через воздух, через землю, через кости Диониса.

Бум.

Второй удар. Сердце Диониса пропустило ритм. Затем подстроилось.

Бум.

Третий. И мир начал сужаться. Костёр. Круг менад. Тимпан. Он. Больше ничего не существовало.

Дионис стоял в центре круга. Женщины - менады двигались вокруг него. Медленно. Шаг. Ещё шаг. Их босые ноги шлёпали по утоптанной земле, поднимая пыль, которая висела в воздухе, как золотой туман. Пахло потом и дымом. Пахло чем-то ещё - древним и горячим.

Он не двигался. Ноги приросли к земле, словно корни.

- Ты стоишь, сказала Кибела. Её голос прорезал ритм, как нож. Почему?

- Я не знаю, как начать.

- Начать? она засмеялась. Смех был низким и гортанным. Танец не начинается, мальчик. Танец случается.

Она подошла к нему вплотную. Её лицо было совсем рядом. Он видел каждую морщину. Глаза - как два колодца, в которых не видно дна.

- Что ты чувствуешь?

- Страх.

- Где?

- Везде.

- Это не страх. Это память. Твоё тело помнит, что танец - это смерть. Потому что в танце ты теряешь себя. А терять себя страшно.

Она ударила в тимпан сильнее.

- Но это и есть свобода.

Дионис закрыл глаза.

Он позволил телу сделать шаг. Один. Неуверенный. Кривой.

Менады засмеялись.

Он сделал второй шаг. Третий. Тело начало вспоминать. Не разум - разум молчал. Тело. Мышцы. Кости. Кровь. Клетки, которые помнили ритм ещё до того, как он родился. Клетки, которые помнили Семелу, танцующую в огне.

Кибела била в тимпан. Ритм ускорялся. Бум-бум-бум. Сердце земли. Сердце мира. Его сердце.

Дионис неуклюже двигался. Сначала. Потом легче. Потом быстрее. Ноги сами находили ритм. Руки сами поднимались. Голова сама запрокидывалась.

Он не думал о Семеле. Не думал о Гере. Не думал о Зевсе. Он больше ни о чём не думал. Голоса в голове начали стихать.

Он танцевал.

Менады двигались вместе с ним. Их тела изгибались, как лозы на ветру. Их волосы летели, чёрные водопады. Их крики смешивались с ритмом тимпана.

- Эвоэ! Эвоэ! - кричали они. Слово было бессмысленным. И в этом была его сила.

Костёр ревел. Пламя вздымалось до неба. Искры летели вверх, превращаясь в звёзды.

Дионис не знал, где кончается он и начинается танец. Границы стёрлись. Тело стало музыкой. Музыка стала телом. Кровь стала вином. Он был везде и нигде. Он был всем.

Кибела ударила в тимпан последний раз.

БУМ.

Тишина.

Абсолютная. Оглушительная.

Дионис упал на колени. Тяжело дыша. Пот стекал по лицу, смешиваясь с пылью, превращаясь в маску из грязи.

Он поднял голову.

Кибела смотрела на него.

- Ты танцевал.

- Да.

- Что ты чувствовал?

- Ничего.

- Правильно. В танце ты не чувствуешь. Ты есть. Это первое. Теперь ты знаешь, что это возможно. Что ты можешь перестать быть собой. И выжить.

Глава 2. Имена

Дионис не сразу заметил их лица.

Первую неделю он видел только тела. Руки, поднятые к небу. Волосы, летящие по ветру. Ноги, топчущие землю. Он видел танец. Не женщин.

Но на восьмую ночь - или это была девятая, он перестал считать он увидел.

Она стояла слева от него. Молодая. Лет двадцати. Не больше. Волосы цвета спелой пшеницы. Глаза - серые, как море перед дождём. Она танцевала с закрытыми глазами. Губы шевелились. Она что-то шептала. Не "Эвоэ". Другое.

Он подошёл ближе. Прислушался.

— ...Мелитта... Мелитта... спи, моя Мелитта...

Он замер.

Это было имя. Не менады. Имя ребёнка. Её дочери.

Он посмотрел на её руки. Они были пусты. Но пальцы сжимались так, словно держали что-то. Невидимое. Тёплое и живое.

Он отступил от неё. Не потому, что испугался. а потому что понял.

Она не всегда была здесь. Она была где-то. В доме. С очагом и с колыбелью. С мужем. Она держала на руках ребёнка. Она пела ему. Она кормила его. Она любила его.

А потом - она ушла.

Почему? Он не знал. Но он видел ответ в её глазах. В том, как она смотрела на огонь. Как она смотрела на танцующих. Как она смотрела на него.

Она не ушла от ребёнка. Она ушла от себя. От той, кем была. От той, кто держала. От той, кто пела. От той, кто любила. Она ушла, потому что та - давно умерла. Задолго до того, как она пришла сюда.

Он нашёл её на рассвете. Она сидела у ручья. Одна. Мыла руки. Так долго, словно не могла отмыть что-то, чего уже не было.

Он сел рядом с ней. Не заговорил. Просто сел.

Она не посмотрела на него, и сказала:

- Ты видишь.

- Да.

- Что?

- Тебя.

Она замолчала. Вода текла. Птицы просыпались. Где-то далеко - в мире, который она оставила плакал ребёнок. Она слышала. Он знал, что она слышит.

- Как тебя зовут? - спросил он.

Она повернулась. Посмотрела на него. В её глазах не было слёз. Была пустота. Та самая. Знакомая.

- Алкиппа.

- Алкиппа, повторил он. Что ты оставила?

Она отвела взгляд. Посмотрела на воду.

- Дом. Мужа. Дочь.

- Почему?

- Потому что я не могла больше. Голос был монотонным. Потому что каждый день был одинаковым. Потому что я просыпалась и знала, что будет. Тот же хлеб. Та же прялка. Тот же муж. Та же я. И я не могла. Я не могла быть той, кем меня сделали. Я не могла быть только матерью. Только женой. Я хотела не знаю чего. Чего-то другого. Чего-то, чего не было в доме. Чего-то, что было здесь.

Она обвела рукой горы. Костёр. Небо.

- И что ты нашла?

- Ничего. Она улыбнулась. Впервые. Улыбка была горькой. И всё. Я не знаю. Я нашла танец. Я нашла ночь. Я нашла Тебя! Но я всё ещё слышу её. Мелитту. Она плачет каждую ночь. И я её слышу.

Дионис молчал. Он не мог ничего сказать. Он не был отцом. Он не был человеком. Он был Богом. А Бог не может утешить. Бог может только быть.

- Ты вернёшься? спросил он.

- Нет. Она сказала это твёрдо. Не могу. Если вернусь , то умру. Не телом. Душой. Я не могу быть той, кем была. Я не могу притворяться. Я не могу держать её и знать, что я не та, кто держит.

Она встала. Посмотрела на него.

- Ты Бог?

- Да.

- Ты даёшь людям то, чего они хотят?

- Нет. Я даю им то, чего они боятся.

- Это одно и то же.

Она ушла. К костру. К танцу. К ночи.

Он остался один у ручья. Вода текла и пели птицы. А где-то далеко - в мире, который она оставила плакал ребёнок. И она это слышала.

Их было много. У каждой имя. У каждой дом. У каждой то, что она оставила.

Федра. Жена кузнеца. Молчаливая с сильными руками. Она не танцевала , она как будто била землю. Каждым своим шагом. Словно хотела разбить её. Словно земля была виновата. В чём? В том, что держала? В том, что не отпускала? В том, что была домом, который она ненавидела и одновременно любила?

Хрисеида. Дочь жреца. Она знала священные тексты и пела их. Но не так, как пела в храме. Здесь они звучали иначе. Не как молитва, а как крик. Не смирение, а бунт. Она оставила старого, немощного отца и он проклял её. Но она не боялась этого. Проклятие - это слово. А она нашла нечто большее, чем слово.

Клеопатра. Не царица. Просто женщина. С именем, которое обещало славу, но дало только детей. Троих. Она оставила их. Всех. Она не плакала. Она смеялась. Слишком громко. Слишком часто. Смех был как кровь. Он шёл из раны. Из той, что не заживает.

Тимарета. Самая старая. Ей было сорок. Может, больше.. Она пришла первой. До всех. Она была здесь, когда Кибела ещё не била в тимпан. Она знала, что делает. Она знала, чего хочет. Она хотела умереть. Но не телом, а той, кем была раньше. Женой. Матерью. Бабушкой. Она хотела стать никем. И в этом - найти всё.

Он видел их. Каждую. Он не запоминал имён, запоминал лица. Запоминал руки. Запоминал то, что они оставили.

Он понял: они пришли не к нему. Они пришли не к танцу. Они пришли к себе. К той, кем не могли быть. К той, кем боялись быть. К той, кем были всегда. Но не знали.

Он не дал им свободу. Они нашли её сами. Он только открыл дверь. Тимпаном. Криком. Ночью.

Он не был спасителем. Он был тем, кто позволяет уйти. Тем, кто не держит. Тем, кто не судит. Он смотрел на них и понимал: они - не менады. Они - женщины. Уставшие. Раненые, но живые.

И он - не просто Бог. Он - тот, кто даёт им быть. Хотя бы на одну ночь.

Глава 3. Разрыв

Он проснулся от боли.

Не от обычной боли. От боли, которая была везде. В каждой клетке.

- Больно, сказал он. Голос был хриплым.

- Знаю. - Сказала Кибела

- Почему так больно?

- Потому что ты живой. Только мёртвые не чувствуют боли. Боль - это цена жизни.

Она протянула ему чашу. Внутри было что-то тёмное и густое.

- Пей.

- Что это?

- Кровь земли. Вино. Жизнь.

Он выпил. Боль стала тише.

- Теперь слушай. Ты танцевал вчера. Ты почувствовал пустоту. Это - первый шаг. Второй - то, что ты видел и то, что ты слышал. Их лица. Их имена. Их дома. Ты не должен забывать.

- Я не забуду.

- Забудешь. Все забывают. Но ты должен помнить. Потому что ты - не они. Ты не женщина, которая оставила ребёнка. Ты не дочь, которая оставила отца. Ты не жена, которая оставила мужа. Ты тот, кто дал им уйти. И тот, кто должен помнить, куда и зачем они ушли.

- Куда?

- В никуда. В себя. В танец. В ночь. В то, у чего нет имени.

Она положила руку ему на грудь. Прямо на сердце.

- Здесь твоя мать. Семела. Она сгорела здесь. В тебе. В этом месте. Ты носишь её пепел. Ты думаешь, что это память. Это рана. Незаживающая.

- Что мне делать?

- Войти. Не прикрывать. Не прятать. Войти.

- Как?

Кибела улыбнулась. Улыбка была жестокой. Но не холодной. Жестокой от любви.

- Через танец. Только через танец. Танец - это не движение. Танец - это то, что делает тебя. Ты разрываешь себя. И собираешь заново. Каждый раз. Каждую ночь. Пока не поймёшь, что собирать нечего. Что ты - и есть то, что ты делаешь.

Она ударила в тимпан.

- Вставай Дионис!

Он встал.

- Танцуй!

Он танцевал.

Менады проснулись. Присоединились. Круг сомкнулся. Костёр загорелся снова , сам собой.

Он танцевал до утра. Пока ноги не отказали. Пока голова не опустела. Пока боль не стала невыносимой.

И тогда , в самый пик , что-то треснуло.

В груди. Там, где Кибела положила руку. Там, где был пепел Семелы.

Рана открылась.

Дионис закричал. По-настоящему. Крик был громким. Диким. Животным. Крик, который шёл не из горла, а из пепла.

Менады не остановились. Они танцевали вокруг него. Быстрее. Громче. Яростнее. Алкиппа. Федра. Хрисеида. Клеопатра. Тимарета. Они танцевали. Не как менады. Как женщины. Как те, кто оставил и одновременно нашёл. Как те, кто жив.

Кибела била в тимпан. Не переставая. Бум-бум-бум. Ритм, который вбивал боль глубже.

Дионис упал на землю. Скорчился. Дрожал. Плакал. Смеялся. Кричал. Молчал.

Всё сразу.

Он видел Семелу. Она стояла в огне. Но теперь огонь не жёг её. Огонь был ею. Она улыбалась. Протягивала руки. И он понял - она не умерла. Она стала им. Она была в каждой клетке его тела.

Он видел Геру. Она стояла в стороне. Холодная и белая, как мраморная статуя. И он понял — она его не победила. Она проиграла. Потому что безумие, которое она дала ему, стало даром. Стало силой. Стало танцем.

Он видел Загрея. Мальчика. На камне. В тенях. В крови. Он видел его сердце. Оно билось. Оно светилось. Оно было живым.

А потом вдруг - тишина.

Не та тишина, что была утром. Другая. Полная глубины.

Он открыл глаза.

Небо было серое. Наступил рассвет.

- Что это было? - спросил он.

- Ты вошёл в то, что было. Ты не умер. Ты не сошёл с ума. Но Ты увидел, что там.

- И что там?

- Всё и одновременно ничего.

- Нет. Не понял. Но что-то изменилось.

Кибела улыбнулась.

- Этого достаточно.

Глава 4. Имя

Он прожил на горе год.

Каждую ночь - танец. Каждую ночь - то, что открывалось. Каждое утро - боль. Каждый день - тишина. Голоса не исчезли. Они остались. Но он перестал их бояться. Они стали как погода. Он научился смеяться. Не над чем-то. Просто смеяться. Он научился плакать. Не от боли. От чего-то другого. Что не имело названия. И научился молчать. Молчать и быть.

Однажды утром Кибела его позвала .

- Иди сюда.

Он подошёл.

- Смотри, сказала она. Он посмотрел. Ничего особенного. Солнце. Горы. Небо.

- Что там?

- Ты там. Или не Ты. Пока не знаю.

- Я не понимаю.

- Ты прожил здесь год. Ты перестал быть мальчиком из пещеры. Но ты ещё не стал тем, кем должен стать. И Тебе пора уходить.

- Куда?

- Туда, откуда пришёл. В мир. К людям. К городам. К Фивам.

- Зачем?

- Затем, что ты нужен им. Не потому, что ты Бог. Потому, что ты - то, что они потеряли. Ты - память о том, что они забыли. Ты - то, что открывает. Ты - вино, которое они не пили. Ты - танец, который они не танцевали. Ты - крик, который они не издавали.

- Я не хочу быть тем, кто открывает.

- Но ты им являешься. Это не твой выбор. Это - твоя судьба.

Она встала. Протянула ему руку.

- Иди. Не оглядывайся и ни с кем не прощайся. Просто иди.

Он взял её за руку.

- Спасибо Кибела.

- Не благодари. Ты сделал всё сам. Я только держала дверь открытой.

Он повернулся. Пошёл вниз.

Кибела ударила в тимпан. Один раз.

Бум.

Дионис не обернулся.

Он шёл вниз. К морю. К кораблям. К миру.

Он не знал, что будет дальше.

Но он знал одно: он - Дионис. Тот, кто танцует. Тот, кто открывает. Тот, кто собирается заново.

Каждый раз.

Каждую ночь.

Пока не останется только танец.

Глава 5. Голос

Он ушёл с горы на рассвете. Спускался по каменистой тропе, которая вилась между скал. Ноги были тяжёлыми. Не от усталости. От пустоты. Танец кончился. То, что открывалось - закрылось. Осталась только тишина.

Он долго шёл. Солнце поднялось. Потом начало садиться. Он не останавливался. Не пил и не ел. Он просто шёл. Потому что если бы он остановился, он бы почувствовал то, чего не хотел чувствовать.

К вечеру он вышел к морю. Не к тому морю, что помнил. Другому. Пустынному. Волны били о камни. Ветер пах солью и водорослями. Никого не было.

Он сел на камень. Посмотрел на воду. И впервые за год - за год танца, боли и открытий , он услышал.

Голос.

Не свой. Не Кибелы. Не Семелы. Не Зевса. Другой. Древнее. Тише. Глубже.

Он шёл не извне. Изнутри. Из той дыры, которую он открыл в танце. Из того места, где был пепел. Из того места, где было сердце.

Ты помнишь?

Дионис вздрогнул. Он не ожидал. Он не хотел. Но голос был. Он был там. Всегда. Просто раньше его заглушал шум. Шум пещеры. Шум вина. Шум танца. Шум боли.

Теперь шум стих. И голос остался.

- Кто ты? прошептал Дионис.

Ты знаешь.

- Нет.

Знаешь. Ты видел меня. В огне. В тенях. В сердце, которое не сгорело.

Дионис закрыл глаза. И увидел. Мальчика. На камне. Тени. Когти. Кровь. Сердце. Женщину с глазами, как луна.

- Ты тот, кого разорвали?

-Да.

- Ты тот, чьё сердце осталось?

-Да.

- Ты Загрей.

Он долго молчал.

-Да.

Дионис открыл глаза. Море было тёмным, а небо — чёрным. Звёзд не было. Только вода и ветер. И голос.

- Почему ты здесь?

Потому что я - это ты, а ты - это я. Мы - одно. И всегда были.

- Я не понимаю.

И не надо. Понимание - для людей. Ты - не человек. Ты Бог. Но ты не только Бог. Ты то, что было до начала и будет после конца. Ты - сердце, которое не сгорело.

Дионис молчал. Он смотрел на воду. Вода текла будто вечность.

- Что мне делать?

Идти. Всегда идти и не останавливаться. Не оглядываться и ни о чём не жалеть. Ты - не пастух. Ты - не царь. Ты - не спаситель. Ты - огонь. Ты - вино. Ты - танец. Ты - тот, кто разрушает, чтобы освободить. Ты - тот, кто умирает, чтобы родиться. Ты - тот, кто разрывается, чтобы собраться. Каждый раз. Каждую ночь.

- А что потом?

Потом - тишина. Но не та, что сейчас. Другая. Полная. Та, в которой всё - одно. Та, в которой нет ни тебя, ни меня. Только мы. Только всё и ничего.

Дионис встал. Посмотрел на море. На горизонт. Туда, где небо встречается с водой. Туда, где кончается мир и начинается что-то другое.

- Я иду.

Иди.

Голос стих. Не исчез. Просто стих. Как стихает ветер. Как стихает всё, что должно стихнуть, чтобы потом зазвучать снова.

Дионис пошёл. Вдоль берега. К кораблю. К морю. К миру. Он не знал, что будет дальше. Но он знал: он — не один. Он никогда не был один. Внутри него - сердце. Сердце, которое не сгорело. Сердце, которое билось. Сердце, которое было.

Загрей.

Глава 6. Берег

Он шёл вдоль берега. Ноги вязли в песке. Ветер бил в лицо. Солнце падало за горизонт. Море было тёмным как кровь.

Он не знал, куда идёт. Он просто шёл. Потому что если бы он остановился - он бы вспомнил. Всё. Семелу. Загрея. Алкиппу. Мелитту. Всё, что он видел. Всё, что он не мог изменить.

Он увидел её издалека.

Женщина. На берегу. Одна. С ребёнком на руках. Ребёнок не двигался. Ребёнок не плакал. Ребёнок был мёртв. Она не плакала. Она смотрела на море. Она ждала. Кого-то. Кто не придёт.

Дионис подошёл. Ближе. Ещё ближе. Он увидел её лицо. И узнал.

Алкиппа.

Та самая. Менада. Та, что оставила дочь. Мелитту. Ту, что плакала каждую ночь.

Она вернулась. Она нашла ребёнка. Мёртвым. Она не успела. Она никогда бы не успела. Потому что ушла. Потому что выбрала себя.

Дионис сел рядом. На песок. Рядом с ней. С мёртвым ребёнком. Он не говорил. Он не мог. Он был Богом. Бог не утешает. Но здесь - он должен быть человеком. Хотя бы в этот раз. Он взял её за руку. Её рука была холодной. Как камень. Как всё, что давно мертво.

Она повернула голову. Посмотрела на него. Без слёз. Без упрёка.

- Ты пришёл, сказала она. Тихо. Почти шёпотом.

- Да.

- Поздно.

- Знаю.

- Ты не спас её.

- Не спас.

- Почему?

Он молчал. Море шумело. Ветер нёс соль. Ребёнок был мёртв. Он должен был ответить. Но ответа не было. Потому что ответ - это не слова. Ответ - это то, что он сделает с всем этим. С её болью. С миром.

Он сжал её руку. Сильнее. До боли. До того, чтобы она почувствовала. Тепло. Жизнь. Его жизнь. Он отдавал ей. Не словом. Собой.

Она смотрела на него. А потом закрыла глаза и заплакала. Первый раз с тех пор, как ушла. С тех пор, как оставила.

Он не говорил ей, что всё будет хорошо. Потому что не будет. Он не говорил, что она не виновата. Потому что она виновата. И он виноват. Все виноваты. И никто не виноват. Так устроен мир. Так устроена жизнь. Так устроен он.

Он просто сидел рядом. Держал за руку. И молчал. И это было величие. Не слова. Не действие. Присутствие. То, что делает Бог, когда становится человеком.

Она плакала. Море шумело. Ветер стих и луна поднялась. Бледная ,как кость. Как память. Как всё, что было и прошло. Навсегда.

Когда слёзы кончились, она посмотрела на него. Глазами красными и опухшими. Живыми.

- Что мне делать? спросила она. Голос хрипел.

- Не знаю, сказал он. Честно. Впервые. Не как Бог. Как человек. Я не знаю, что делать. Я не знаю, как жить с этим. Я не знаю, как ты живёшь. Я не знаю, как ты ушла. Я не знаю, как ты держишь её. Мёртвую. Я не знаю.

Она смотрела на него.

- Ты - Бог. А Боги не должны не знать.

- Я не должен. Но я не знаю. Потому что я не только Бог. Я тот, кто ищет, как ты.

Она отвернулась. Посмотрела на ребёнка. На мёртвое лицо. На маленькие руки. На то, что она оставила. На то, что она нашла. На то, что она потеряла.

- Я похороню её, сказала она. Здесь. У моря. Чтобы она слышала. Чтобы мы обе слышали.- Ты поможешь?

- Да.

Он встал. Взял ребёнка. Осторожно. Как сердце. Как всё, что мертво и свято. Он вырыл яму руками, в песке. У воды. И положил ребёнка. Не в яму. В воду. Потому что вода это жизнь. Потому что вода - это всё.

Алкиппа стояла рядом. Смотрела. Не плакала. Просто смотрела.

- Почему в воду? спросила она. - Потому что она вернётся. Не она. Другая. Такая же. Мелитта. Другая. В другой. В следующей. В той, что будет. Море вернёт. Оно Всегда возвращает.

Она посмотрела на него. Потом улыбнулась. Слабо. Но по-настоящему.

-Ты не Бог?

- Нет.

-Ты человек?

- Нет.

- Ты что-то другое?

- Да.

Она взяла его за руку и сжала крепко. Как того, кого теряют. И как того, кого находят.

- Идём, сказала она.

- Куда?

- Не знаю. Просто идём.

Они пошли. Вдоль берега. Двое. Живая женщина и Бог.

Море шумело. Ветер пел. Луна светила. Как всегда...

Книга 5 Восток

Глава 1. Дорога

Он шёл на восток.

Он не знал дороги. Ноги сами её находили, как слепой находит стену — на ощупь, по памяти тела. Внутри бился компас, сделанный не из магнита, а из тоски.

Море он переплыл на рыбацкой лодке. Старик, правивший веслом, был слеп на один глаз. Второй — жёлтый, как старая кость, — смотрел вперёд и не мигал.

Они молчали весь путь. Вода была чёрной, как ночь.

На середине пути старик сказал:

— Ты не вернёшься.

— Откуда ты знаешь, старик?

— Те, кто возвращается, глядят назад. А ты ни разу не обернулся.

Дионис не ответил. Он смотрел на воду и видел в ней не своё отражение, а лицо Семелы. Оно было спокойным.

На берегу старик протянул ему мешок.

— Не плати. Мёртвые не платят. А ты, я вижу, уже мёртв. Ты просто ещё не лёг.

Дионис взял мешок. Кивнул и пошёл.

Азия встретила его жаром и пустотой.

Дорога извивалась пыльной лентой, протянутой между небом и землёй, как шрам на теле мира. Он шёл через деревни, где люди смотрели на него и отводили глаза. Через города, где его не замечали.

Он не проповедовал. Не учил. Не звал. Он просто шёл, как одинокий путник.

Остановился у маленького селения. Пять обветшалых, покосившихся от времени домов. Колодец. Козы. Пыль.

Сел у колодца. Достал флягу. Вино было кислым, тёплым, почти уксусом. Он пил его, не чувствуя вкуса. Вино перестало действовать на него давно. Оно действовало на всех, кроме него. Это было его проклятие: он был источником опьянения, но сам оставался трезв. Вечно трезв. Вечно один в мире, где все остальные танцуют.