Эвоэ! Дионис

. Глава 2. Тень На третий год пришёл Пан. Он не появился внезапно. Он пришёл пешком. С гор. Через лес. Играя на свирели из тростника так, что птиц замолкали в полёте, а змеи выползали из нор, зачарованные мелодией. Он вошёл в пещеру без стука. Сел у огня, положив рядом свою косматую ногу с чёрным копытом. Посмотрел на Диониса. Дионис смотрел на него. Долго. Без страха. - Ты знаешь, кто я? - спросил Пан. Его голос был грубым, скрипучим, как трение камней. - Нет. - Я Пан. Бог лесов. Бог коз. Бог всего, что не имеет формы, что дико и первобытно. И я - твой родственник. Кровь - это просто вода, текущая в одном направлении. Он засмеялся. Смех был громким, раскатистым, живым. Дионис не засмеялся. - Ты всегда такой серьёзный? - Я не знаю, каким мне быть. - Это видно. Пан протянул ему глиняную флягу, оплетённую плющом. - Выпей. - Что это? - Вино. Дионис взял флягу. Понюхал. Резкий, кисловатый запах ударил в ноздри. Он поморщился. - Горькое. - Да. Горькое. Но потом будет сладко. Пей. Дионис сделал глоток. Затем второй. Третий.Горечь осталась на языке. Но вслед за ней пришло нечто иное. Тепло разлилось по желудку, поднялось к голове, затуманило взгляд. Мир стал мягче. Края предметов расплылись. - Что это? - Это я, улыбнулся Пан, и в его глазах плясали бесы. Вино - это часть меня. Вино ломает границы. Оно показывает тебе, что ты не один. Что ты - часть всего. - Я не чувствую себя Богом. - Правильно. Ты ещё не Бог. Ты ребёнок, который думает, что он ребёнок. Но маска спадёт. Скоро. Пан встал. - Я приду ещё. Когда ты будешь готов. - Готов к чему? - К тому, чтобы перестать быть одним. Чтобы стать многими. Он вышел. Заиграл. Звук свирели растворился в шуме водопада. Дионис остался у огня. С флягой в руках. С трещиной в душе, через которую начал просачиваться свет. Глава 3. Смех На пятый год пришли сатиры. Их было много. Десятки. Они вваливались толпой, кувыркаясь, толкаясь, рыча. С криками. С хохотом. С запахом козьего пота, вина и земли. Они ворвались в пещеру. Расселись у огня. Начали пить из общих чаш. Начали есть, разрывая мясо руками. Начали хватать нимф за руки, за волосы, за бёдра. Нимфы не сопротивлялись. Они смеялись. Это не было насилием. Это было ритуалом. Игрой жизни, грубой и неотёсанной. Дионис смотрел. Он сидел в стороне. Один сатир - самый старый, с седой шерстью и лицом, изрезанным морщинами, как кора старого дуба, подошёл к нему. - Мальчик! - крикнул он, и слюна брызнула с его губ. - Ты умеешь пить? - Нет. - А танцевать? - Нет. - А любить? Дионис молчал. Сатир захохотал. Так громко, что эхо ударило в стены пещеры. - Он ничего не умеет! заорал он. Он - Бог! Сын Зевса! И он ничего не умеет! Другие сатиры подхватили. Смех стал стеной. Он давил на барабанные перепонки, на грудь, на разум. Дионис не обиделся. Он почувствовал... интерес. Этот смех был другим. Не злым. Освобождающим. Он снимал напряжение. Он разрушал серьёзность, которую навязывала ему пещера, нимфы, его собственное происхождение. Старый сатир протянул ему кубок. - Пей, маленький Бог. Пей, пока не забудешь, кто ты. Дионис взял кубок. Вино в нём было тёмным, почти чёрным. Он выпил. И мир взорвался красками. Глава 4. Сердце В ту ночь, когда сатиры уснули, а нимфы ушли к морю, Дионис остался один. Он сидел у огня. Вино ещё гудело в голове, но не заглушало того, что проснулось. Не мысль. Не чувство. Что-то глубже. Что-то, что было в теле. В груди. Слева. Там, где сердце. Он положил руку на грудь. Под ладонью билось. Ровно. Глухо. Как у всех. Но было ещё что-то. Второе. Не биение. Движение. Слабое. Далеко. Как будто внутри него, в самой глубине, в темноте, которую он не мог достать, кто-то шевелился. Он закрыл глаза. И увидел. Не сон. Не видение. Память. Но не его. Он увидел ребёнка. Младенца. Мальчика. Он лежал на камне. Вокруг стояли тени. Огромные. Тёмные. Они держали ножи. Не ножи. Когти. Они смеялись. Тихо. Жестоко. Мальчик не плакал. Он смотрел. Так же, как смотрел сам Дионис. Так же, как смотрел в колыбели. Мальчик знал, что умрёт. И не боялся. Тени набросились. Они рвали его. Руки. Ноги. Голову. Они разрывали его на части. Кровь текла. Но мальчик не кричал. Он смотрел. И в его глазах было что-то, чего не было у теней. Что-то, что они не могли съесть. Сердце. Они вырвали его. Оно билось в их руках. Они смеялись. Они бросили его в огонь. Но огонь не взял. Сердце осталось. Оно светилось. Оно билось. А потом пришла женщина. С глазами, как луна. Она взяла сердце. И положила его в шкатулку. И ушла. Дионис открыл глаза. Он дрожал. Пот тек по спине. Руки сжались в кулаки. Ногти впились в ладони. Кровь. Настоящая. Тёплая. Он посмотрел на грудь. Ничего. Только шрам. Тонкий. Белый. Которого не было раньше. - Что это? прошептал он. Никто не ответил. Огонь трещал. Вода падала. Нимфы спали. Он встал. Подошёл к водопаду. Вошёл в воду. Ледяная струя ударила по спине. Он стоял. Долго. Пока холод не выжег видение. Пока не осталось только тело. Только дыхание. Только он.Но он знал. Теперь он знал. Внутри него было что-то. Не только Семела. Не только Зевс. Что-то древнее. Что-то, что было до них. Что-то, что разорвали. Что-то, что сгорело. Что-то, что осталось. Сердце. Он не понимал. Но он запомнил. И это было важнее понимания.

Книга 3

КНИГА ТРЕТЬЯ. БЕЗУМИЕ Глава 1. Гость Утро началось не со света, а с тишины. Не той благодатной тишины, что бывает перед рассветом. И не той пустой тишины, что воцаряется после бури. Это была совсем другая тишина. Плотная, серая и совершенно чужая. Она давила на барабанные перепонки, как вода на глубине. Сатиры ещё не проснулись. Они лежали там, где упали, оплетённые плющом и собственным забытьём. В вине. В шкурах. В объятиях нимф, которые как-будто застыли, превратившись в статуи из плоти и страха. Нимфы не двигались. Их глаза были широко раскрыты и устремлены в одну точку — на вход в пещеру, скрытый за пеленой грохочущего водопада. Дионис встал. Голова раскалывалась. В первый раз в жизни он почувствовал боль, которая не имела физической причины. Не голод. Не холод. Не рана. Это было нечто иное. Внутри черепа. В самом мозгу. Будто невидимая рука схватила его «Я» и медленно, методично сжимала его в кулак, выжимая суть. Он вышел из пещеры. За стеной падающей воды стояла женщина. Она не пряталась. Не скрывалась за магией иллюзий. Она стояла открыто, и вода, низвергающаяся с высоты, расступалась перед ней, боясь коснуться её хитона. Она была высока и стройна. С волосами цвета расплавленного золота, собранными в сложный узел, увенчанная царственной диадемой. Её белый хитон светился даже в полумраке грота, излучая холодный, мертвенно белый блеск. Дионис остановился. Вода стекала с его волос на тело, но он не чувствовал холода. - Ты кто? Женщина улыбнулась. Улыбка была идеальной. Холодной., как лёд на вершине недоступной горы. Как лезвие бритвы. - Я та, кого твой отец называет женой. Но для тебя у меня нет имени, которое ты мог бы произнести без дрожи. Меня зовут Гера и я Хранительница брака. Покровительница законных семей. Мать Богов. Она сделала шаг вперёд и вода разошлась перед ней, словно занавес театра. - А ты, продолжила она, и в её голосе зазвенело презрение, тонкое, как струна, - сын шлюхи. Дионис не двинулся. Не отвёл взгляда. Его глаза, ещё мутные от сна и боли, прояснились. - Моя мать - Семела. Дочь Кадма. Принцесса Фив. - сказал он, глядя Богине в глаза и гордо подняв подбородок. Гера рассмеялась. Звук был коротким, сухим.. - Твоя мать ничтожество. Семела - дыра в ткани мира, в которую мой муж уронил своё семя по случайности или скуке. Семела сгорела, как свечка, оставив после себя лишь запах омерзительно пахнущей гари. И ты - то, что осталось от этой свечки. Огарок. Копоть. Пятно на репутации Олимпа. Она смотрела на него, презрительно сжав губы. Внимательно. Как смотрят на вещь, которую нужно выбросить, но ещё не решили - сжечь ли её, чтобы не осталось следов, или утопить, чтобы никто не нашёл. - Ты похож на Него, сказала она мягче, и от этой мягкости стало ещё страшнее. - Тот же гордый взгляд. Та же невыносимая наглость. Та же необъяснимая уверенность, что мир существует исключительно для твоего удовольствия. - Зачем ты пришла? спросил Дионис. Голос его звучал ровно, хотя внутри всё сжималось в тугой узел. - Проверить. Не ошибся ли он. Не промахнулся ли, спрятав тебя здесь. Не выжило ли то, что по праву должно было умереть вместе со своей матерью. Она подняла руку. Медленно. Элегантно. Давая ему время отступить. Убежать в глубь пещеры. Спрятаться за спины спящих сатиров. Но он не отступил. - Ты меня разве не боишься? удивилась Гера. - Нет. - Почему? - Потому что я уже умер. Тогда. В огне. Вместе с ней. Всё, что было после - это не жизнь. Это долг. Гера замерла. Что-то мелькнуло в её глазах. Не гнев. Не ненависть. Что-то другое. Тень уважения? Или страх перед тем, чего она не могла контролировать? - Ты глуп, сказала она наконец. Но ты не трус. - Что это меняет? - Ничего. Для тебя. Всё - для меня. Она опустила руку. Коснулась его лба кончиками пальцев. Прикосновение было ледяным. Как камень зимой. Как прикосновение смерти. - Безумие - это не наказание, Дионис. Это дар. Это дверь. Ты хотел увидеть правду? Ты её увидишь. Всю - до самого дна. Без прикрас. Без защиты. Мир треснул. Не взорвался. Не поплыл красками. Он треснул. Как стекло под ударом молота. Как кость, ломающаяся под весом тела. Дионис упал на колени. Схватился за голову. Рот открылся в крике, но звук не вышел наружу. Крик остался внутри, разрывая горло, лёгкие и душу. Гера смотрела сверху вниз. Без удовольствия. Без жалости. Без торжества. Просто констатируя факт выполненной работы. - Теперь ты мой, - сказала она. - До конца времён. Она ушла. Не исчезла в вспышке света. Не растворилась в тумане. Просто повернулась и пошла сквозь воду - как сквозь воздух. Водопад сомкнулся за ней, снова став стеной шума и брызг. Птицы запели. Мир продолжил своё бессмысленное движение. Дионис не двигался. Он замер стоя на коленях в мокром песке. Руки дрожали. Глаза были открыты, но он ничего не видел вокруг. Только свет. Белый. Жгучий. Тот самый, который убил его мать. В этом свете он увидел её. Семелу. Она стояла в центре огня, и пламя не жгло её, а обнимало. Она смотрела на него. Молча. Без улыбки. Без укора. Просто смотрела своими пустыми глазницами. - Ты меня оставила, прошептал он. Губы едва шевельнулись. Она не ответила. - Ты могла жить. Могла не просить. Могла не смотреть. Образ дрогнул и исчез. Огонь погас. Остался только серый пепел, сыплющийся с неба прямо ему в лицо. Дионис закричал. Снова. И снова. Но крик не выходил наружу. Он разрывал его изнутри, выворачивая наизнанку, и это было хуже, чем физическая боль. Хуже, чем смерть. Это было опустошение. Уничтожение личности. Потом пришли нимфы. Они не говорили. Не пытались утешить словами, которые были бы ложью. Просто сели рядом. Пять фигур в полумраке. Молча. И сидели, пока он кричал внутри себя. Пока не выдохся. Пока не упал лицом в песок, чувствуя, как влага впитывается в кожу. Та, что кормила, поднесла ему кубок с молоком. Он не взял. Не мог. Горло было сжато спазмом, который не отпускал. Та, что пела, запела. Тихо. Без слов. Просто звук. Низкий, вибрирующий гул. Как ветер в ущелье. Как дождь по крыше. Как мать, поющая над колыбелью, зная, что ребёнок уже умер. Он не успокоился. Но дыхание вернулось. Рваное и хриплое. Та, что молчала, смотрела на море. Долго. Потом сказала, и её голос прозвучал как приговор: - Ты должен уйти. Он поднял голову. Песок прилип к щекам. - Куда? - Не знаю. Но здесь тебе нельзя оставаться. - Почему? - Потому что она вернётся. Она всегда возвращается. И в следующий раз она не оставит тебе даже этого. Та, что танцевала, подошла к нему вплотную. Коснулась его лица. Пальцы были тёплыми. Живыми. - Ты не болен, сказала она. В её глазах плясал тот же огонь, что и в его душе. - Ты Бог. Безумие - это не выход. Это вход. - Куда? - В себя. В то, что было до тебя. В хаос. В то, что будет после. Дионис встал. Ноги дрожали. Мир поплыл, края предметов размывались. Голоса в голове не умолкали, они спорили, смеялись, плакали. Но он встал. Он посмотрел на нимф. По очереди. Каждой в глаза. Долго. Без слов. Прощаясь со своим детством. Прощаясь с безопасностью. Потом повернулся и пошёл к воде. Вошёл в поток водопада. Ледяная струя ударила по плечам, по голове, по лицу. Он стоял под ней и не двигался, позволяя холоду смыть с себя остатки мальчика, который жил в пещере. Он не знал, куда идти. Не знал, что делать. Не знал, кто он теперь. Но он знал одно: оставаться здесь нельзя. Он вышел из воды. Не обернулся. Пошёл вверх — по скользким скалам, через дикие виноградники, к тропе, которая вела с острова вниз, к морю, к кораблям, к миру людей. Сатиры спали. Нимфы смотрели ему вслед. Ни одна из них не окликнула его. Не попыталась остановить. Та, что молчала, закрыла глаза. Она знала. Она всегда знала, чем заканчиваются истории богов. Глава 2. Тропа Он шёл вверх по скользким скалам. Вода стекала с него. Не вода - а память. Не память - безумие. Оно не ушло. Оно осталось. Оно было в нём. Оно было им. Голоса не умолкали. Они говорили. Все сразу. Семела. Зевс, Гера, Пан. Сатиры и Нимфы. Все. Все, кого он знал. Все, кого он не знал. Все, с кем он был. Все, с кем он не был.Он не отвечал. Он просто шёл. Тропа вилась между скал. Колючий кустарник цеплял хитон. Ветер бил в лицо. Солнце палило. Он не чувствовал. Ни боли. Ни жара. Ни холода. Только тяжесть. В голове. В груди. В ногах. Он остановился. На краю обрыва. Внизу — море. Чёрное и Бесконечное. . Он сел и свесил ноги. Посмотрел вниз. Голос Геры. Внутри. Не снаружи. Внутри. Теперь ты мой. До конца времён. Он не спорил. Не отрицал. Не проклинал. Он просто сидел. И смотрел. На море. На воду. На то, что было всегда. Голос Семелы. Тоже внутри. Тоже не снаружи. Ты меня оставила. Она не ответила. Она никогда не отвечала. Она просто была. В огне. В пепле. В нём. Он закрыл глаза. И увидел. Не сон. Не видение. Память. Но не его. Ту самую. Мальчика. На камне. Тени. Когти. Кровь. Сердце. Женщину с глазами, как луна. Загрей. Он открыл глаза. - Ты тоже был разорван, прошептал он. В пустоту. В море. В себя самого.Море не ответило. Море просто било волнами о скалистый берег острова. Как всегда. Как вечность. Он поднялся и ноги его задрожали. Он еле держался. Он посмотрел на море. Потом повернулся и пошёл вниз. К берегу. К кораблям. К миру Глава3.Похищение Он ушёл с Наксоса на рассвете. Не простившись. Море лежало перед ним, как развёрнутый свиток. Сел на первый корабль, который бросил якорь у берега, финикийское судно с пурпурными парусами. Команда смотрела на него с любопытством. Юноша с плющом в волосах, с тимпаном за спиной, с глазами, в которых было что-то, чего они не могли назвать ни одним существующим словом. Они решили, что он - беглый принц. Или жрец. Или просто безумец. Они не знали, что везут Бога. Корабль шёл на запад. Дионис стоял на носу, смотрел на воду и не видел её. Он думал о матери. О пепле. О голосе, который звал его из глубины груди. На третью ночь он сошёл на берег. В диком месте, где скалы нависали над водой. Он сидел на камне, когда они появились. Их было семеро. Тирренские пираты - морские разбойники. Моряки, которые не знали ни закона, ни страха. Они увидели юношу в странной одежде и решили, что он - сын богатого купца. Они окружили его. Он не двинулся. - Ты кто? спросил их главарь. Широкоплечий, с обветренным лицом. - Путник. - Куда идёшь? - Никуда. - Это хорошо. Потому что теперь ты идёшь с нами. Они схватили его. И он не стал сопротивляться. Они достали верёвку и завязал ему руки за спиной. Верёвка развязалась сама и упала. Они связали снова. Снова развязалась. - Колдовство, прошептал один. - Нет, сказал Дионис. Просто верёвка знает, что я не хочу быть связанным. Они всё равно потащили его на корабль. Потому что были жадными и от ненасытной затмевающей разум жадности - не верили в Богов. Глава 4. Чудеса На корабле началось необъяснимое! сначала запах. Не запах моря — соли, водорослей и гниющей рыбы. Не запах пота, которым пропитались доски за годы плавания. Другой. Сладкий. Тяжёлый. Знакомый каждому, кто хоть раз стоял у давильни в пору сбора винограда. Запах вина. Но здесь, в открытом море, в сотне стадиев от берега, он был невозможен. И потому необъясним и страшен. Моряки переглянулись. Кто-то засмеялся — нервно, коротко. Кто-то потянул носом. Кто-то схватился за амулет. Потом вино пришло. Оно не вылилось из бочки. Не просочилось из трюма. Оно потекло прямо из досок. Из щелей. Из самой палубы, как будто дерево вспотело кровью земли. Тёмное, густое, с запахом мёда и влажной почвы. Оно поднималось из-под ног, обнимало ступни , заполняло швы между досками. Уже через мгновение палуба блестела. Через два — по ней можно было идти только осторожно, скользя. Через три — вино потекло по ступеням в трюм. Глухо булькая, как кровь из перерезанной артерии. Гребцы бросили вёсла. Один упал на колени. Другой попятился. Третий зажал рот рукой. Но это было только начало. Плющ появился следом. Сначала тонкие зелёные побеги поползли по бортам — медленно, как будто пробуя дерево на вкус. Потом они нашли мачту. Обвили её снизу доверху, уже быстрее, с жадностью, как змея, которая знает, что добыча не должна вырваться. Листья разворачивались на глазах. Лозы тянулись к реям, к канатам, к парусам. Гроздья наливались прямо в воздухе — чёрные, тяжёлые, лоснящиеся. Их было так много, что они свешивались с бортов, задевая воду. Виноградник. На корабле. Посреди моря. А потом пришёл запах цветов. Не слабый аромат, что был вначале. Другой. Густой. Гуще вина. Гуще мёда. Запах цветов, которых не бывает — таких ярких, таких сладких, что от него кружилась голова и подкашивались ноги. Моряки зажимали носы. Открывали рты, хватая воздух, чтобы не упасть в обморок. Моряки молились — кто Посейдону, кто Зевсу, кто просто в пустоту. Никто им не помогал. Дионис стоял на носу. Неподвижный. Он не поднимал рук. Не говорил слов. Он просто стоял, а мир вокруг него сходил с ума. Главарь — тот самый, широкоплечий, с обветренным лицом — закричал. Крик был хриплый, полный ярости человека, который впервые в жизни встретил то, чего не может понять. Он бросился к вёслам. Схватил одно. Потянул. Весло стало змеёй. В его руках . Чешуя поползла по дереву, как будто дерево превращалось в плоть. Змея обвила его запястья. Сжала. Зашипела прямо в лицо, так близко, что он почувствовал её дыхание. И вцепилась ему в нос. Он закричал снова. Но этот крик потонул в общем крике. Другие гребцы бросились к своим вёслам — и тоже отшатнулись. Змеи выползали из уключин, из-под скамей, из щелей в бортах. Они не нападали. Они просто были повсюду. В таком количестве, что палуба казалась живой. Тогда Дионис сошёл с носа корабля. Он не шёл. Он двигался — так, как движется пламя по сухой траве. Неотвратимо. И на середине палубы он перестал быть человеком. Нет, это был не оборотень из сказок. Не человек, который рычит и скалится. Это был лев. Настоящий. Огромный. С гривой, которая горела, как закатное солнце, падающее в море. Его когти оставляли вмятины в досках. Палуба трещала под его весом. Воздух вокруг него дрожал.

Моряки закричали и бросились на корму. Все. Кроме главаря. Тот стоял. Не потому, что был храбрым. Потому что ноги его не слушались. Лев сделал шаг. И тогда из тени мачты вышел медведь. Косматый. Огромный. Такой, каких не бывает в лесах Греции. Он поднялся на задние лапы — медленно, тяжело, как поднимается сама земля. И заревел. Этот рёв нельзя описать. Он не был звуком. Он был сотрясением. Он шёл из глубины, из-под палубы, из-под моря, из-под самого мира. Моряки упали. Кто-то закрыл голову руками. Кто-то завыл в ответ, но не от страха, а от чего-то более древнего. Лев прыгнул. Он опустился на главаря, как опускается ночь. Тот успел поднять руку. Успел открыть рот. Успел издать звук. Крик был коротким. Потом стало тихо. Остальные бросились в море. Потому что вода казалась милосерднее того, что происходило на палубе. Они прыгали с бортов и бились о волны, кричали, хлебая солёную воду. Они плыли прочь — от корабля, от плюща, от змей, от вина, которое уже покрывало море вокруг тонкой тёмной плёнкой. Дионис — уже не лев, уже не человек — стоял на корме и смотрел им вслед. И в его глазах не было ни ярости, ни торжества. Была только тишина. Та, что приходит после. Глава 5. Дельфины Они не утонули. Они превратились в дельфинов. Их тела вытянулись, руки стали плавниками, лица - клювами. Они нырнули в чёрную воду и вынырнули уже другими. Они плыли рядом с кораблём. Они смотрели на Диониса. В их глазах не было ненависти. Только удивление. Только радость освобождения от человеческой тяжести. Один человек остался на корабле. Кормчий. Тот, кто с самого начала знал, что этот юноша - не просто юноша. Дионис подошёл к нему.- Ты знал. - Я чувствовал. Я видел, как ты смотришь на воду. Так смотрят Боги. - Ты останешься. - Кем? - Тем, кто расскажет. Тем, кто вспомнит. Тем, кто принесёт вино в земли, где его не знают. Кормчий упал на колени. Дионис положил руку ему на голову. - Встань. Ты не раб. Ты - первый. Первый, кто увидел меня и не ослеп. Он повернулся к морю. Дельфины всё ещё плыли рядом. - Они будут помнить, сказал Дионис. - Даже когда забудут, что были людьми. Они будут помнить, что встретили Бога. И что Бог был милостив. Корабль шёл дальше. На запад. К берегам, где люди пили воду. Где люди не знали танца. Но теперь они узнают. А сам Дионис знал одно: оставаться нельзя. Он шёл. И голоса шли с ним. Все. Всегда. До конца времён.

Книга 4

КНИГА ЧЕТВЁРТАЯ. ТАНЕЦ

Глава 1. Круг Дионис подошёл к подножию высокой и каменистой горы , поросшей колючим кустарником, который цеплялся за одежду, как будто не хотел отпускать. Тропа вела вверх. Он поднимался, не зная, куда идёт, и всё-таки шёл. На третий день он услышал тимпан.

Звук шёл сверху — глухой, тяжёлый, как удар сердца самой земли. Он бил в грудь, в кости, в зубы. Дионис поднимался на этот звук, как поднимаются на свет, и не думал о том, что будет, когда он дойдёт.

И вышел на поляну.

Там горел костёр. Вокруг него сидели женщины. Их было много — десятки, может, больше. Некоторые были старыми, с седыми космами и руками, покрытыми шрамами. Некоторые молодыми. У всех были глаза, в которых не было страха, и это было страшнее всего.

А в центре, у огня, сидела она.

Она была старой. Такой старой, что морщины на её лице казались трещинами в скале, а руки — корнями, вылезшими из земли. Но в её глазах было что-то, от чего Дионис остановился и не смог сделать ни шагу дальше. Что-то древнее. Что-то, что было здесь до всего.

Она держала тимпан — большой, обтянутый кожей, с колокольцами по краю. И била в него. Ритмично и медленно. Как будто отмеряла время, которое текло до начала мира и будет течь после его конца.

Она подняла глаза.

— Ты пришёл, — сказала она. Голос был низким, хриплым, как ветер в расщелине. — Я ждала Тебя.

Дионис не спросил, откуда она знает. Он не спросил, кто она. Он просто стоял и смотрел, как она поднимается на ноги — тяжело, опираясь на палку, — и подходит к нему. Ближе, чем следовало бы. Так близко, что он почувствовал запах дыма и сухой земли.

— Я Кибела, — сказала она. — Мать гор. Та, кому служат львы и камни. Та, кто била в этот тимпан, когда тебя ещё не было.

Она помолчала, и в этой паузе что-то шевельнулось в её глазах — не жалость, нет. Что-то более старое, чем жалость.

— Ты слышал обо мне, мальчик. Ты просто не знал, что слышишь.

Она обвела рукой женщин у костра.

— Это мои. Те, кто ушёл. Те, кто не мог больше. Те, кого ты потом поведёшь за собой. Но это потом.