Мемуары шаманки

— Ты увидел знак.

Теперь ты — хранитель.

Перо — твой щит, твоя связь с Небом.

С тех пор люди собирали перья, что встречали на пути.

Ставили их в вазочки,

вешали над входом,

клали на алтарь.

И каждый раз, когда ветер касался пера,

духи шептали слова поддержки.

Но не только перья несли силу.

Камни, лежащие в реках, тоже были дарами.

Говорили, что реки — вены Земли,

а камни — её кости.

Тот, кто бережно поднимал речной камень,

чувствовал под ногами твёрдую тропу,

даже в часы сомнений.

Он обретал устойчивость, мудрость и память Земли.

Шаманы учили:

— Нашёл перо — тебя заметили духи.

Взял камень из реки — принял силу Земли.

Храни их, и они будут хранить тебя.

И по сей день, когда путник находит перо или камень,

Айанара взмывает в небо, радуясь, что кто-то ещё помнит старую магию мира.

***

Легенда о Зубной Звезде и Улыбке Жизни

В древние времена, когда мир был ещё молод, а духи ходили среди людей, жила в сердце леса шаманка по имени Лаэна.

На груди у неё сверкал амулет из зуба Звезды — сияющего камня, упавшего с небес в ночь, когда все звери впервые засмеялись.

Лаэна знала тайну, что открыл ей дух Ветра:

улыбка — мост между душами.

Но люди забыли смеяться.

Их лица стали каменными,

сердца — тяжёлыми,

и даже реки перестали петь.

Однажды Лаэна отправилась в путь.

Шла от стойбища к стойбищу,

от гор к равнинам,

и в каждом месте дарила людям свою улыбку —

тёплую, как утреннее солнце,

лёгкую, как лепесток,

искреннюю, как дыхание леса.

И каждый, кто встречал её взгляд, невольно улыбался в ответ

Сначала робко, потом искренне,

и улыбка от улыбки разносилась по миру.

И случилось чудо:

прохожие улыбались друг другу,

птицы запели новые песни,

а сама Жизнь — древний дух, спящий в корнях мира —

проснулась и рассмеялась.

Её смех был громом,

а её улыбка — радугой,

что соединяла небо и землю.

С тех пор шаманы говорят:

— Улыбка — заклинание, что возвращает свет.

Улыбнись — и мир улыбнётся тебе.

А где-то в лесу, если прислушаться,

можно услышать шёпот Лаэны:

«Свет живёт в тех, кто смеётся первым».

Легенда о Тени Завтра

В древние времена,

когда мир ещё дышал песнями ветра

и шёпотом звёзд,

жил человек по имени Айру — странник, мечтатель

и ученик Великого Шамана.

Айру часто смотрел в даль,

туда, где восходящее солнце

рисовало образы будущего.

Он говорил:

— Когда-нибудь я стану сильным…

— Когда-нибудь я стану мудрым…

— Когда-нибудь я стану собой…

Но Великий Шаман, седой как луна

и тихий как снег,

однажды повёл Айру в Сердце Горы,

где живут духи времени.

Там, в пещере, Айру встретил Тень Завтра —

огромную фигуру, сотканную из обещаний, сомнений и отложенных решений.

Тень шептала:

— Ты будешь счастлив… потом.

— Ты будешь свободен… когда закончишь всё.

— Ты станешь собой… когда придёт время.

Айру дрожал,

но Шаман сказал:

— Завтра — дух, питающийся твоим сегодня.

Он никогда не насытится,

пока ты не станешь тем, кем хочешь быть — сейчас.

Шаман дал Айру три дара:

• Камень Решения — согревает сердце, когда нужно выбрать путь.

• Лист Присутствия — шепчет: «Сейчас — всё, что у тебя есть».

• След Волка — ведёт туда, где живёт действие, а не ожидание.

Айру вернулся в стойбище

и стал жить как тот, кем мечтал быть.

Он ел как здоровый,

говорил как мудрый,

любил как свободный.

Люди говорили:

— Он изменился.

Но Айру знал:

он просто перестал ждать.

С тех пор шаманы учат:

— Хочешь быть светом — гори.

— Хочешь быть ветром — двигайся.

— Хочешь быть собой — стань им сегодня.

***

Уроки шаманки на берегу моря и в тундре

Мы с дедушкой ходили по тундре и по берегу моря. Он развивал у меня то природное умение, которым сам обладал с детства. Шаман Нэнвыт-ӄэӄэ-ӄытын-гыргын шагал неторопливо. Его меховая накидка тихо шуршала о мхи, словно продолжала разговор с землёй. Ветер трепал её края и приносил запах соли и старого льда. Глаза старика, затенённые морщинами, зорко скользили по горизонту.

Я семенила рядом, чувствуя, как мои маленькие ступни утопают в мягкой губке тундры. Каждое движение дедушки было размеренным, каждое слово — как камень, брошенный в воду.

Мы то шли по мшистым просторам, где земля дышала древними тайнами, то вдоль берега, где ветер приносил солёный шепот духов.

— Смотри, Кельэт, — сказал он однажды, присев у куста с мелкими бледно-фиолетовыми цветами. — Это ятъёлгын. Он лечит от жара, но, если сорвёшь его в полнолуние — поднимет лихорадку. Растения, как люди, меняются под светом небес.

Он протянул мне лист, и я осторожно коснулась его подушечками пальцев. Лист был шершавый, но будто хранил внутри тепло. Иногда под пальцами проходил лёгкий ток, иногда — холодок, от которого мурашки поднимались по рукам.

— Ты чувствуешь? — спросил он, не глядя. — Это твоя кровь разговаривает с их соками. Не разумом — нутром.

Я кивала, но в груди росло сомнение: «А вдруг я не почувствую? А вдруг я глуха для земли?» Но стоило листу коснуться кожи, ответ рождался сам.

На другой день мы шли вдоль скал, где в трещинах прятались редкие травы. Нэгэвытнывгыт внезапно остановился, вдохнул воздух и нахмурился.

— Здесь кто-то готовил пищу. Чуешь? Горечь в воздухе. Яд в сваренном кывъэт. Не сильный, но для ребёнка — опасен.

Я втянула воздух. Сначала — ничего. Потом что-то сухое, горькое, будто обожжённая трава, коснулось языка. Мой живот сжался, и я сама удивилась: это не был страх, скорее предчувствие, будто тело знало раньше меня.

— Вот так, — кивнул дедушка. — Это не знание. Это зов. Ты не ищешь — ты слышишь.

Каждый день он испытывал меня: заставлял различать запахи, трогать корни, пробовать на кончике языка каплю настоя.

— Этот лист, — говорил он, — как старуха с добрым лицом, но злыми мыслями. А этот — как воин: суровый, но честный. Учись видеть их души.

Иногда я ошибалась. Старик смеялся:

— Это не лекарство, а корм для оленей. Но ошибки — тоже учителя.

Я краснела, но в глубине радовалась: даже ошибка оставляла в теле след, и этот след уже был знанием.

Я прислушивалась не к словам, а к себе: к тому, как у корня холодили ладони, как от листа теплило грудь, как от веточки сердце вдруг начинало биться быстрее.

Шаман Нэнвыт-ӄэӄэ-ӄытын-гыргын шагал медленно, будто прислушиваясь к дыханию земли. Мы поднялись чуть выше по склону, где ветер становился резче, а трава — редкой. Среди серых камней, словно спрятанное солнце, расцвёл куст с жёлтыми цветками. Корень его был толстым, будто хранил в себе силу гор.

— Ынъынрэк, — произнёс он, опускаясь на колени. — Золотой корень. Не по цвету — по силе.

Он провёл ладонью по стеблю, не срывая. — Это растение не лечит болезнь напрямую. Оно укрепляет дух. Когда человек истощён, когда душа его как пустой мех — Ынъын наполняет. Не сразу, не ярко. Но будто возвращает тебя себе.

Я присела рядом, вглядываясь в цветки. Они не сияли, но в их жёлтом было что-то стойкое, как утренний свет после долгой ночи.

— А если грусть? — спросила я. — Или страх?

Дедушка кивнул. — И тогда. Особенно тогда. В северных землях, где зима долгая, Золотой корень варят и пьют терпкий отвар, чтобы не потерять себя. От усталости, от тоски, от тех мыслей, что приходят, когда всё вокруг молчит.

Он взял щепоть земли у корня и вложил мне в ладонь. — Не всегда нужно понимать. Иногда достаточно чувствовать. Это растение говорит не голосом, а тишиной. Прислушайся.

Я закрыла глаза. Ветер коснулся моих щёк, и в груди стало чуть легче. Не как от лекарства — как от чьего-то присутствия. Тёплого, надёжного. Я не знала, было ли это Ынъын или просто моментом, но сомнение отступило.

— Слышу, — прошептала я.

— Вот и хорошо, — сказал дедушка. — Значит, ты уже учишься.

Урок у болота. Томгын мылгитгык — Цикута

Солнце клонилось к закату, окрашивая болото в медные и багряные тона. Туман лениво стелился над водой, а воздух был насыщен запахом сырости и прелой листвы. Я ступала осторожно, следуя за дедом-шаманом, который двигался уверенно, будто сам был частью этих мест.

— Смотри внимательно, — произнёс он, остановившись у края воды. — Вот это Томгын мылгитгык или Цикута.

Перед ними возвышалось стройное растение с полыми стеблями, слегка покачивающимися от вечернего ветра. Его листья были перисто-рассечённые, а корневище — будто разрезанное на сегменты, как позвоночник древнего зверя.

— Красивое, — прошептала я, наклоняясь ближе.

— И смертельное, — отозвался дедушка, его голос стал глухим, как удар барабана. — Цикута не прощает ошибок. В её корне живёт цикутоксин — яд, что вызывает судороги, паралич, и, если дух не силён — смерть.

Он осторожно выкопал корень, показав его мне. Белый, плотный, с тонким сладковатым ароматом.

— Вот почему дети и звери гибнут. Сладкий вкус — обман. Природа умеет заманивать.

Я вздрогнула, представив, как кто-то, не зная, откусывает кусочек и почувствовала, как уважение к растению сменилось тревогой.

— Мы не используем цикуту в лечении, — продолжил шаман. — Но мы должны знать её. Знать, чтобы не бояться. Знать, чтобы уважать.

Он провёл пальцем по корню, затем коснулся моего лба.

— Запомни опасную силу Томгын мылгитгык. И её предупреждение.

Я кивнула, чувствуя, как болото будто замерло, прислушиваясь к нашему разговору, и остро почувствовала: это был не просто урок ботаники. Это был урок жизни и смерти.

Дедушка, не отрывая взгляда от горизонта, где сумрак уже начинал сгущаться над болотом, продолжил свой рассказ, обращаясь ко мне с той особой интонацией, которую он всегда использовал, когда речь шла о вещах опасных, древних и священных:

— Цикута, дитя болот и теней, не прощает ошибок. Если олень коснулся её корня — неважно, по глупости или от голода — ты это заметишь. Но не сразу. Сначала он станет беспокойным, как будто слышит зов, которого нет. Его походка — шаткая, как у птенца, впервые вставшего на ноги. Он будет метаться, будто пытается сбежать от чего-то внутри себя.

Шаман Нэнвыт-ӄэӄэ-ӄытын-гыргын провёл пальцем по земле, рисуя спираль.

— Слюна потечёт, пена — как у бешеного. Зрачки расширятся, дыхание станет частым, рваным. А потом — судороги. Сначала мелкие, будто дрожь от холода, но вскоре — сильные, как будто тело само пытается вырваться из своей оболочки. Особенно заметны они на морде — уши дёргаются, губы сжимаются, челюсть может сомкнуться так, что не разжать.

Он замолчал на миг, а затем добавил:

— Если ты увидишь, как олень падает, не в силах удержаться на ногах, и каждый звук — как удар по его нервам, знай: яд уже в мозге. Он не сможет есть, не сможет пить. И если дыхание станет поверхностным, как ветер над гладью воды, — конец близок.

Я слушала, затаив дыхание, а затем спросила:

— А можно ли спасти его?

Шаман покачал головой.

— Только если ты — быстрее яда. Но цикута не любит проигрывать. Она древняя. Её корень — как змея, что ждёт под землёй. И если олень её вкусил — чаще всего это путь в один конец.

Он посмотрел на неё пристально.

— Потому мы и учим молодых охотников распознавать её. Потому и не ходим в болота без нужды. Потому и храним старые знания — чтобы не повторять старые смерти.

День за днём я училась не только распознавать растения, но и слушать их намерения, силу и скрытую опасность. Ловила запахи, как птица ветер, прислушивалась к корням, как к собственному сердцу.

Дедушка не просто обучал меня — он пробуждал во мне память рода, шаманскую интуицию, ту, что передаётся не словами, а дыханием земли и шёпотом волн.

Истинное знание не передаётся — оно просыпается, когда человек становится частью того, чему учится.

День за днём моя кожа, дыхание, сердце учились помнить. Я всё яснее чувствовала: земля разговаривает не с ушами и не со словами, а с телом.

В непогожие дни, когда ветер шуршал по тундре, а капли дождя стучали по крыше, мы с дедушкой уютно устраивались в тёплой яранге. Там, где пахло дымом, мхом и чем-то сладким — может, сушёными ягодами — потрескивал костёр, как будто он сам хотел рассказать сказку.

Дедушка, как и папа, подбрасывал в огонь волшебные травы — они вспыхивали зелёным, синим, иногда даже фиолетовым пламенем, и воздух наполнялся ароматами: терпкий зверобой, мятная свежесть, сладковатое дыхание багульника. Я замирала — будто сама тундра готовилась показать своё волшебство.

Он рассказывал мне о Среднем мире — о его сияющих реках, пушистых облаках, которые можно гладить, и деревьях, у которых кора пахнет шоколадом. Я закрывала глаза и видела всё это: прыгала по радужным камушкам, пробиралась сквозь шуршащие кусты, пробовала на вкус золотистые плоды, похожие на персики с медом.

А потом делилась с дедушкой — как будто мы вместе там были, шли рядом, держась за руки, и смотрели на одни и те же чудеса. Он улыбался, а я чувствовала, как от его ладони к моей передаётся тепло, как будто мы и правда путешествовали вместе по этим волшебным землям.

Мы с дедушкой будто вышли из яранги в нижнее пространство Среднего мира — в Мир Природы. Сразу воздух стал другим — густым, как мёд, наполненным ароматами хвои, влажной земли и цветущих трав. Лес вокруг сиял изумрудной зеленью, сквозь листву пробивались пятна солнечного золота. Каждое дерево казалось живым: кора была тёплой, как кожа, а листья шептали на ветру, будто делились тайнами.

Вокруг звучала музыка леса: звонкий щебет птиц падал, как капли росы, журчание реки отзывалось смехом доброго духа, а треск веточек под ногами напоминал о том, что лес внимательно прислушивается к каждому шагу. Дедушка сорвал ягоды у ручья, и я попробовала их — они оказались кисло-сладкими, как само лето, и оставляли на языке прохладное эхо. У костра он поджёг траву, пахнущую мятой и дымом, и мне показалось, что лес дышит через меня.

Когда мы поднялись выше, воздух стал тонким и прозрачным, словно стекло. Камни под ногами хранили тепло солнечных поцелуев. На вершине нас встретил дух гор: он явился в облике орла с глазами, глубокими, как два озера. Орёл молча смотрел, и я чувствовала, как внутри разливаются сила и спокойствие.

В лесу жили иные духи — не похожие на людей, а проявлявшиеся в тенях, запахах и звуках. Один из них явился в виде светлячка, он сел мне на ладонь и прошептал: «Ты слышишь нас, значит, ты часть нас». И я вдруг ощутила, что лес принял меня, как свою маленькую веточку.

Мы сидели у реки, и дедушка учил меня слушать. «Смотри не глазами, а сердцем», — сказал он. Тогда я увидела: вода рисует истории, деревья качаются в ритме древнего танца, а ветер несёт слова, которые можно понять, если просто быть рядом.

Мы двинулись дальше, и дедушка сказал, что теперь мне пора увидеть другое пространство Среднего мира — Мир людей. Лес остался позади, и постепенно запах хвои растворился, уступая место дымку деревенских костров и сладковатому аромату свежего хлеба. Воздух стал гуще от звуков: где-то лаяли собаки, кричали петухи, звенели ведра у колодца.

Мы вошли в деревню, и дома тянулись друг к другу, будто старались согреться плечами. Из изб доносился детский смех, скрип веретён и запах горячего молока. Каждое движение людей здесь было не просто делом, а частью ритуала: женщины месили тесто, и в их руках оно словно оживало; мужчины чинили сети, и каждый узел был узлом судьбы.

Дедушка объяснял: «Здесь люди не только живут — они связывают себя и мир через обычаи». Я видел, как старики выходили к реке, бросали в воду хлеб и капли молока — благодарность духам за щедрость. На свадьбе молодые обменивались не только кольцами, но и дыханием: касались лбами, чтобы сердца запомнили ритм друг друга.

В городе всё звучало иначе. Каменные стены хранили эхо шагов и звон колоколов, запахи были резче — копчёное мясо, воск свечей, пыль базара. Люди здесь спешили, но даже их спешка была обрядом: торговцы выкрикивали цены, словно заклинания, монахи несли молитвы в воздухе, а дети играли в прятки так, будто повторяли древние сценарии охоты и побега.

Я понял: в Мире людей каждое действие — от крика петуха до последнего поклона в храме — не случайно. Всё здесь сплетено в ткань ритуалов, которые удерживают мир от распада.

Я оборачивалась и видела, что следы мои исчезают, словно их не было. Земля принимала меня, как свою.

Ветер шептал, и я понимала его речь. Он рассказывал о далёких горах, о зверях, что скитаются там, о людях, которых я никогда не встречала. Иногда он приносил мне запах дыма чужого костра, и тогда сердце моё замирало: значит, есть и другие, такие, как я.

Я знала — дорога не прямая. Она вьётся, путается, уводит в сторону, испытывает терпение. Но я верила: духи не зря дали мне способность слышать их. Значит, где-то впереди ждёт то, ради чего я иду.

И всё же внутри было сомнение: может, это всё — лишь мой сон? Может, не я слышу духов, а духи играют мной? Но стоило мне прикрыть глаза и вдохнуть глубже, как я ощущала — сила внутри жива. Она не чужая, она моя.

Я шла дальше, и с каждым шагом земля словно отвечала мне: камни звенели, трава склонялась, птицы взлетали, будто открывали путь.

В небе появился ворон. Чернее ночи, с крыльями, которые будто впитывали свет, он кружил надо мной, каркал, но не устрашал. Его голос звучал не как крик — как зов.

Я остановилась. Ворон сел на камень и уставился на меня — прямо в глаза. В его зрачках мелькали искры огня, отражались небо и вода, и ещё — что-то иное, чего я не могла назвать.

— Ты знаешь, куда идти, — услышала я не ушами, а сердцем.

Ворон взмахнул крыльями и взлетел. Я шагнула за ним — и мир вокруг изменился.

Небо стало мягким, как ткань сна. Деревья превратились в образы: их кроны — в танцующие фигуры, стволы — в колонны старого храма. Я вошла туда, где всё было знакомо и незнакомо одновременно.

Здесь каждый шаг отзывался символом: камень становился сердцем, упавший лист — письмом, вода — зеркалом, где отражалась не я, а то, кем я могу быть.

И ворон вёл меня всё дальше, сквозь сны и знаки, туда, где границы рушились, где можно было услышать то, что скрыто в молчании.

Я шла за вороном, пока передо мной не открылось озеро. Воды его были неподвижны, будто из стекла, а гладь сияла серебром, хотя солнце давно уже спряталось за горизонтом. Казалось, оно не отражало мир — оно само было миром.

Ворон сел на камень у берега и склонил голову, словно приглашая меня взглянуть. Я подошла ближе — и в зеркале воды увидела не только своё лицо. Там были образы — забытые, вытесненные, ещё не рождённые. Деревня, где я играла в детстве. Город, полный шума и лиц. Огонь костра. Тени тех, кого уже нет рядом.

Я протянула руку — и вода дрогнула, как ткань. Серебро растеклось кругами, и вдруг я поняла: это и есть портал сна.

Я сделала шаг, и поверхность поддалась, впустила меня. Озеро закрылось за спиной, и я оказалась по ту сторону — где сон и явь больше не спорили, где знаки становились живыми проводниками, а ворон взлетел уже не птицей, а чёрным символом, ведущим глубже в пространство Снов.

Всё вокруг стало зыбким, как дыхание на холодном стекле. Мир растворялся и складывался заново, словно кто-то перетасовывал колоду образов. Я шла — или, может быть, плыла, не чувствуя ног.

Первым ко мне пришёл сон-знак. Из темноты выскользнула тропинка, выложенная белыми камнями. Каждый камень сиял мягким светом, и стоило мне ступить — свет уходил под кожу, будто камень оставлял во мне искру. Дедушка шёл рядом, но не касался земли: его шаги были больше похожи на отражения.

— В снах всё — не то, чем кажется, — сказал он негромко. — Здесь важно не куда ты идёшь, а что ты видишь на пути.

Тени вокруг оживали. Из них выходили образы: женщина с лицом, скрытым под вуалью; олень, у которого вместо рогов — ветви с листьями; рыба, парящая в воздухе, как птица. Они смотрели на меня, но молчали, будто предлагали самим взглядом разгадать их смысл.

Ворон летел впереди. Его крылья шумели, как раскрывшиеся страницы. И я вдруг поняла: это не просто сон. Это — язык, на котором разговаривает со мной мир. Символы становились буквами, и надо было только научиться их читать.

И чем дальше мы шли, тем яснее становилось: этот Мир снов — не отдых для сознания, а дверь, ведущая в иные уровни Среднего мира.

Мы остановились на поляне, где воздух был густой, как молоко, и пах сладковатым туманом. Ворон опустился на камень и трижды каркнул. Из белой дымки передо мной начало вырастать зеркало — огромное, выше меня вдвое. Его рама была сплетена из змей, которые шевелились, как живые, а вместо стекла — гладь воды, темная и глубокая, как ночь.

— Это Зеркало Снов, — сказал дедушка. — Оно не показывает лицо. Оно открывает то, что внутри тебя.

Я подошла ближе и посмотрела. Сначала — тьма. Потом в воде начали проступать образы: маленькая я, бегущая по лугу; юркий песец, мелькнувший хвостом; горы, которые я ещё не видела, но знала, что они ждут меня. Но вдруг вода заструилась сильнее, и там возникла другая я — взрослая, с глазами, полными огня, и за спиной у неё — стая птиц. Она смотрела прямо в меня и улыбалась.

— Это твоё предназначение, — шепнул дедушка. — Сны всегда указывают путь, но не приказывают.

Я протянула руку — и в тот миг зеркало дрогнуло, словно втянуло моё дыхание, и распалось на тысячи светящихся осколков. Каждый осколок стал дверью, и ворон расправил крылья, направляя меня к одной из них.

— Теперь ты готова идти дальше, — сказал дедушка. — Мир Снов ведёт в ещё более тонкие пространства. Смотри внимательно: знаки будут твоими проводниками.

Я шагнула — и свет подхватил меня, превращая сон в портал.

Свет портала рассыпался, словно стеклянные капли, и я оказалась в тишине. Не было ни леса, ни травы, ни гор — только ровная гладь, уходящая во все стороны, как озеро без берега. Я шагнула — и поняла, что стою на зеркале. Под ногами отражалась я сама, и каждый мой шаг отзывался дрожью в бесконечной глубине.

— Это Мир Зеркал, — тихо сказал дедушка. Его голос звучал одновременно рядом и будто изнутри меня. — Здесь каждый встречает себя.

Я посмотрела вниз — и отражение подняло голову. Но оно не повторяло мои движения. Оно жило собственной жизнью: глаза сверкали сильнее, губы дрожали, словно оно хотело заговорить. Я протянула руку — и отражение сделало то же, только быстрее. Но вместо касания — я почувствовала холод, как будто лёд проник мне в ладонь.

Вдруг вокруг начали возникать новые зеркала, высокие, как стены. В каждом — разные «я»: смеющаяся, плачущая, разъярённая, спокойная, старая, совсем маленькая. Они двигались, как живые, и я поняла: это не просто отражения. Это мои возможные пути, мои скрытые стороны, мои тени и мои силы.

— Смотри, — сказал дедушка. — Не все отражения твои враги. Но и не все твои друзья. Узнавай их.

В одном зеркале я увидела себя с лицом, покрытым белой краской шаманки, с бубном в руках — и сердце моё дрогнуло. В другом — усталую и сломанную, потерянную в темноте. Я ощутила страх: что, если именно это и есть моя настоящая судьба?

Ворон снова появился, сел на моё плечо и легко коснулся клювом моей пряди волос, словно подбадривая и передавая свою силу.

— Важно не выбрать зеркало, — прошептал дедушка, — а понять, что все они — части тебя.

И тогда я сделала шаг к центральному зеркалу, где отражение смотрело прямо в мои глаза. Оно улыбнулось — и я улыбнулась в ответ. И в тот миг зеркала задрожали, зазвенели, словно хрусталь, и расступились, открывая новый путь.