Umbra Siderum: НЕКСУС-АБЕРРО

Я не сразу понял, что очнулся совсем голый. Чуть приподняв голову, я увидел собственный "отросток"

— Ох, епт... — с хрипом и сухой болью выругался я — Они не могли на меня накинуть что-нибудь? — я вновь откунулся назад. Я еще раз вскольз оглядел свое тело - один сплошной синяк с кровоподтёками.

Мышцы не ныли — они кричали. Каждый вдох отдавался в рёбрах, будто кто‑то сжимал их тисками. Спина горела, а в горле пересохло так, что там можно было бы развязывать первую пустынную войну: язык прилип к нёбу, и даже попытка сглотнуть отзывалась колючей сухостью.

Сквозь мутную пелену перед глазами я заметил стакан. Прозрачный, с прозрачной жидкостью внутри. Он стоял на краю передвижной тумбы с медицинским инструментом — так близко, будто специально дразнил. Я не знал, вода это, лекарство или какая‑то дрянь, которая сделает только хуже. Но мне было всё равно. Я хотел пить так сильно, что даже переживание сместили цель..

Я потянулся. Пальцы скользнули по холодному металлу края тумбы, рука дёрнулась вперёд, отчаянно, по инерции… а тело не послушалось. Ремни уже сняли, но сил держаться не осталось. Я просто сорвался — и рухнул вниз, плашмя, лицом вперёд, всем телом сразу. Как кусок навоза, что только вышел из нутра, который шлёпнулся на об пол: резко, без изящества, с прихлюпом.

Пол ударил в лицо жёстко, вышибая из лёгких остатки воздуха. Мир на секунду погас, а потом вернулся — тусклый, гулкий, чужой. Холод бетона медленно пробрался сквозь кожу, но даже он не мог заглушить ту тяжесть, что держала меня внизу.

Подняться не было сил. Даже чтобы просто повернуть голову, нужно было собрать волю в кулак, а у меня не осталось ни кулака, ни воли. Я лежал, прижатый к полу собственной усталостью и болью.

Где‑то над головой тихо щёлкнул механизм, и раздался ровный, все тот же дружелюбный механический голос — не человеческий, а будто выточенный из металла:

— [Субъект потерял устойчивость. Фиксирую падение. Травмы: вероятны ушибы мягких тканей. Рекомендовано: не предпринимать попыток к самостоятельному подъёму. Кабал, ты впорядке?]

Это говорил дрон. Я даже не пытался поднять голову, чтобы посмотреть, где он. Просто слышал, как он плавно разворачивается, сканируя пространство, будто я был не человеком, а неисправным механизмом, который вдруг перестал держаться на опорах.

— Ой… иди куда шёл, — одними губами произнёс я, даже не подумав о том, что у этого лимитирующего шарика даже нет ног. — Оставь меня в покое.

Тишина снова накрыла комнату — густая, вязкая, равнодушная. Только где‑то в углу слабо мигал одинокий индикатор, пульсируя тусклым светом, словно отсчитывая последние секунды чьей‑то чужой жизни. А в груди у меня тяжело, медленно стучало сердце — будто само удивлялось, что ещё работает. Стакан остался наверху, недосягаемый, как обещание чего‑то хорошего, которое так и осталось лишь миражом.

Гермодвери внезапно с шипением раскрылись, выпустив в помещение струю ледяного воздуха из коридора — он пах чистым озоном, будто пришёл из самых верхних яр. Я услышал гулкий стук тяжёлых сапог по металлу — чёткий, размеренный, будто каждый шаг был заранее просчитан. Смотреть на визитера не было ни сил, ни желания. Я просто лежал на животе, выбросив одну руку вперёд, другую прижав к боку, с откинутой в сторону головой. Губы пересохли до корки, стянув кожу, и я ждал уже чего угодно. Даже свинца в затылок.

— Этот червь ещё живой, — произнёс голос, и моё сердце пропустило удар. Это была Амелия. В её тоне не было удивления — только сухое резюме, словно она пришла вынести мусор, а мусор всё ещё дышал, но всё равно требовал утилизации.

Меня резко схватили под руки. Боль вспыхнула по всему телу, пронзив каждую мышцу, каждый нерв, будто по венам пустили разряд тока. Меня рывком поставили в вертикальное положение. Я стоял вяло, как переваренная макаронина, едва удерживая вес собственного тела. Передо мной было лицо Амелии — равнодушное, отстранённое, будто она пришла по протоколу вынести из комнаты всё лишнее. Но все же, почему я был так рад её видеть?

— Ты удивительно живучий, червь, — заметила она, чуть прищурившись. — Методы Октавиуса обычно либо убивают, либо стирают разум. А ты… держишься.

Я хотел было показать, что рад её оценке, но вместо этого только закашлялся. И тут до меня дошло: я стою перед ней абсолютно голый, едва держусь на ногах, и вся моя «гордость» выглядит примерно как флаг из носового платка.

— Если собираешься ещё и разглядывать, — прохрипел я, — то хоть накинь что‑нибудь. Я чувствую каждое дуновение ветра своим шлангом. Или ты предпочитаешь всё же разглядывать?

Амелия даже бровью не повела.

— Отростки червяка меня не интересуют. Тебя переселяют в другое место. Там получишь свою робу и ветер перестанет быть проблемой.

Но в её голосе проскользнуло что‑то похожее на усмешку — совсем на долю секунды, будто ей даже понравилась эта дерзость посреди полного краха.

Меня тут же развернули и потащили к выходу. Я грустно попращался со стаканом сомнительной жижи оставшейся на тумбоче с медицинским инструментом.

***

Самаэль стоял в своём тронном зале перед панорамным окном, сквозь которое виднелись дома верхних яров — не как карта на экране, а как живая, язва домов среднего класса. Дома были разных высот под потолком с искусвенным освещением солнца. Свинцово‑серая поверхность была изрезана шрамами дорог, по которым шли усталые люди.

Помещение тонуло в полумраке — лишь холодный свет от окна и редкие дрожащие огоньки неоновых ламп на стенах разгоняли тьму. Свет едва справлялся с тенями: они цеплялись за углы, за колонны, за резные барельефы, словно не хотели уступать даже этой крохе света. В воздухе витал запах озона и старой пыли, смешанный с чем‑то металлическим — будто само пространство здесь помнило о пролитой крови и остывшем железе. Где‑то в глубине зала тихо щёлкал робот-уборщик, проверяя состояние систем, и этот монотонный звук только подчёркивал тишину, тяжёлую, как свинцовый плащ.

Самаэль стоял в полный рост, закинув руки за спину. Его поза казалась спокойной, почти отстранённой, но в этой неподвижности чувствовалась натянутая струна: он не отдыхал — он копил силу, как шторм копит молнии перед первым ударом. Каждый его вдох был выверен, каждый взгляд, брошенный на планету, взвешивал тысячи переменных. Он обдумывал стратегию поведения с предстоящим гостем — не просто тактику разговора, а целую цепь вероятностей: как тот войдёт, что скажет первым, как отреагирует на молчание, на тень, на сам воздух этого зала. Для лидера опустошителей даже тишина была оружием, и он умел ею пользоваться.

— Ты вовремя, — вдруг произнёс Самаэль, будто вытолкнул слово в густую тишину зала, не оборачиваясь. Голос его прозвучал ровно, без пафоса — так говорят те, кто привык, что их слышат даже сквозь стены.

Из тени, где мрак цеплялся за выступы каменной кладки, бесшумно выступил силуэт. Высокая, поджарая, с длинной косой за спиной, она двигалась с той особенной грацией, что бывает не у танцоров, а у хищников: ни лишнего шага, ни дрожи в мышцах — только расчёт и текучесть. Она подходила медленно, почти бесшумно, словно проверяя, заметит ли её сам воздух в зале. И знала: заметит. Только Самаэль всегда знал, где и откуда она появится.

— Я не удивлена, что ты знаешь о моём присутствии, — прошептала она, остановившись в паре шагов от него. В её голосе не было вызова, только усталое признание правила этой игры. — Новое задание?

Лорд по‑прежнему не отводил взгляда от окна, где верхний яр был как карта его военных действий. Лишь пальцы чуть сжались, выдавая напряжение, спрятанное за неподвижностью. Он словно пытался удержать в себе вспышку гнева, не дать ей вырваться наружу и нарушить холодную безупречность своего облика.

— Не совсем, — наконец отозвался он, и в этом монотонном голосе впервые скользнула колючая нотка. Самаэль резко перевёл взгляд на девушку — холодный, тяжёлый, как взгляд статуи, которая вдруг ожила. Он шагнул к столу, где грудой лежали бумаги, отчёты и протоколы, испещрённые пометками, будто кто‑то рвал их на части и снова склеивал. Поверх документов лежал тонкий планшет с данными — поцарапанный, будто его вытаскивали из горящего транспорта.

— Объект по твоей наводке был захвачен. Миссию можно считать успешной… наполовину, — он выдержал паузу, давая словам осесть, как пеплу после пожара. — Твоя информация по местоположению гнезда конструктов, для которого мы готовили вторую группу, оказалась пустой.

Девушка слушала, не моргая. Её поза не изменилась: руки скрещены, плечи чуть опущены, но в этой расслабленности чувствовалась натянутая пружина. Она не оправдывалась — она ждала, когда он выложит всё. Даже в её неподвижности была своя сила: спокойная, уверенная, выкованная в десятках схваток и ночных рейдов.

Самаэль сделал ещё одну паузу, словно взвешивал каждое слово на невидимых весах, где на одной чаше лежала вина, а на другой — выживание.

— Место, где был захвачен объект, атаковали эти мерзкие твари, — голос его чуть дрогнул, и это было страшнее крика. — Мы потеряли больше половины отряда. Там, где, по всем данным, не должно было быть ничего, кроме пары семей мутантов и самого объекта по твоей наводке. Вторая группа едва успела прийти на помощь. У тебя есть мысли на этот счёт?

Наёмница чуть помолчала, будто прислушивалась не к словам, а к тишине между ними. В зале вдруг стало слышно, как где‑то далеко, за стенами, лязгает металл и гудят вентиляционные шахты — будто само здание шептало свои секреты. Она чуть наклонила голову, и в этом едва заметном движении читался вопрос, который она не хотела задавать вслух.

— В отчётах твоей второй группы наверняка есть подтверждение, что они пришли точно в то место, куда я указала, — произнесла она спокойно, но в этом спокойствии звенела сталь. — Кто их спугнул — мне неизвестно. Но у меня есть догадка: вся эта орда ушла в вашем направлении. Что‑то привлекло их внимание к вам. Что‑то… или кто‑то.

— Что‑то или кто‑то… — Самаэль буквально обсосал эту фразу, задержав её на языке, как горький яд. На секунду он задумался, затем грузно опёрся ладонями о стол, будто ему вдруг понадобилась опора. — Ты понимаешь, что я обязан тебя арестовать с последующими обвинениями и казнью? Эта ошибка, не важно чья она была, угражала лорду опасностью.

— Естественно, лорд Самаэль, — она подошла к столу ближе, но не сделала ни шага за черту, которую он сам когда‑то обозначил: «не ближе трёх шагов, если не хочешь, чтобы я видел в тебе угрозу». — Но если вы надеетесь, что я начну сейчас умолять или оправдываться, то вы глубоко ошибаетесь. Мои источники верны. Я не могла ошибиться. Была нестандартная ситуация, мой лорд, к которой вы не были готовы.

Самаэль на мгновение замер, позволяя себе ту самую слабость, которую позволял лишь в одиночестве: он прикрыл глаза, будто пытаясь стереть из памяти образы павших бойцов. Со своими амбициями он позабыл о мерах собственной самозащиты — слишком увлёкся разбором ситуации, слишком хотел верить, что знает все переменные. Но он решил проверить эту наёмницу. Её пульс, едва заметный на тонкой жилке у виска, был стабилен. Её уверенность не была бравадой — она была выстроена на опыте, на сотнях решений, принятых в темноте и под огнём. Врёт ли она? Возможно. Но факты — есть факты. Он посчитал, что небольшая группа не привлечёт большого внимания. И основной видимый отряд «Белла» должен был отработать чётко. И это было верно. Но лишь отчасти. Нестандартные ситуации случаются всегда. Даже сам губернатор когда‑нибудь делал просчёты — хотя вслух об этом не говорили.

Лорд с полминуты обдумывал, не спеша делиться мыслями. Лишь сухо скривил губы, будто сам вкус этих размышлений был ему неприятен. Он понимал, что скоро придёт Амелия, чтобы обсудить вопросы по отчётам Деониса, и визит этой наёмницы, которая когда‑то служила в банде , в это время будет крайне нежелателен. Он тяжело вздохнул — звук, редкий для него, почти забытый.

— Тем не менее, отчёт о ситуации дошёл до лордов. Я вынужден отправлять отчёты, чтобы не потерять статус моей деятельности в Нексусе. То, что мы видели в стоках, это катастрофа, которая может привлечь сюда целую армию чистильщиков. И это может ударить по экономике самого Помпей-Приуса. А конфликт полномочий мне не нужен.

— Вы уходите? — голос наёмницы был тих, но в нём проскользнуло едва заметное беспокойство — такое, какое появляется, когда понимаешь, что привычный порядок вещей вот‑вот рухнет.

— Мы обязаны отступить в тень, — кивнул Самаэль, снова устремив взгляд к окну, где верхний яр продолжал давить своим мрачным величием. — Если нет желания попасть под кулак очищения нижних яров, твои услуги мне бы понадобились в других городах.

ГЛАВА IV

Что в черном чемодане?

Меня волокли по коридору, будто я был не человеком, а мешком с отходами. Стальные импланты в пальцах охранников щёлкали, словно челюсти падальщиков, а хватка была такой, что рёбра ныли от каждого рывка. Я не сопротивлялся: сил не осталось, да и смысла в этом тоже не было.

Коридор тянулся вперёд, будто его выгрызли в сплошной массе строительного прометия. Стены из грубого камня покрывала плёнка конденсата из гидравлического масла — капли стекали вниз, напоминая застывшую бирюзовую кровь. Свет здесь не горел по-настоящему: лишь полоса неонового стержня по обеим стенам выхватывала из темноты обрывки реальности, чтобы тут же снова швырнуть всё во мрак.

Высокая гермодверь, больше похожая на ворота склада, разъехалась в стороны. Мы прошли внутрь, и предыдущий полумрак для меня теперь казался ярким полуденным солнцем — свет тут давали лишь редкие аварийные лампы. Из-за этого тени казались живыми: они шевелились, тянулись, будто хотели ухватить за лодыжку и утянуть вниз, туда, где кончается даже отчаяние.

Когда меня швырнули в клетку, она лязгнула, точно пасть железной твари, наконец захлопнувшая зубы. Я едва устоял на ногах, но клетка не дала упасть — просто приняла, как яма принимает труп.

Внутри пахло сыростью, кислым потом и чем-то ещё, от чего желудок сжимался в тугой узел. Казалось, тут годами копилась чужая беда, и воздух насквозь пропитался ею. Этот запах въедался в кожу, оседал на языке неприятной горечью, и даже вдох казался предательством — словно ты добровольно глотаешь чужую боль. Пол был решётчатым: сквозь дыры тянуло холодом, и этот сквозняк не просто обжигал кожу — он будто вытягивал из тела остатки тепла, словно сама клетка хотела высосать из меня жизнь по капле. Я знал, что под ними — стоки и дренаж: видел такие сотни раз на нижних палубах Приуса. Но сейчас эти отверстия казались не инженерным решением, а голодными пастями, готовыми проглотить всё, что от меня осталось. Каждый раз, когда взгляд цеплялся за них, по спине пробегал липкий холодок, а в голове вспыхивала одна и та же мысль: «Ещё шаг — и ты просто провалишься вниз, туда, где уже никто не крикнет».

В углу стоял бак с мутной водой. Жидкость внутри была серовато-зелёной, с маслянистой плёнкой на поверхности, и пахла железом и химией — будто её слили из системы охлаждения реактора. Разогнав пятно на поверхности руками, я припал к баку и жадно глотал воду, чувствуя, как по шее стекают холодные струйки. Вода царапала горло, отдавала горечью и запахом ржавчины, и на секунду показалось, что желудок сейчас вывернет наизнанку. Но я глотал дальше. Главное — хоть на миг заглушить эту сухую, царапающую боль, которая стала такой привычной, что я почти её не замечал. Каждый глоток был не просто водой — это была маленькая победа над жаждой, над слабостью, над тем, что пыталось меня сломать.

Наглотавшись мутной воды, меня едва не стошнило, но я сдержался. Оглядевшись, заметил в углу какой-то матрац — вернее, то, что когда-то можно было так назвать: старая вата, обтянутая гнилой тряпкой. Ситуация была неважной. Но мне приходилось спать и не в таких условиях. В стоках Приуса это сочли бы роскошью. Я присел на него и обнаружил под боком скомканную простыню — жёсткую, пахнущую плесенью, но всё же ткань. «Да это почти палата лорда!» — усмехнулся я про себя. Эта колкость, брошенная в пустоту, вдруг немного сняла напряжение: будто я снова мог язвить — а значит, ещё не сломался.

Тело всё ещё ныло, каждая мышца кричала от усталости, а синяки, казалось, пульсировали в такт биению сердца. Я осторожно улёгся, натянул простыню до подбородка и замер. Пусть вокруг хоть весь мир рушится — сейчас меня защищала решётка, и впервые за долгое время я чувствовал себя… не в безопасности. Скорее, в короткой, хрупкой паузе между ударами. И этой паузы мне хватило, чтобы на секунду закрыть глаза и просто дышать.

Я затылком чувствовал на себе взгляд. Тяжёлый, липкий, будто кто-то водил по коже ржавым лезвием, проверяя, где тоньше. Он давил так, что даже дышать становилось труднее — словно воздух в отсеке сгустился, пропитавшись чужой усталостью и страхом.

Я открыл глаза медленно, будто каждое движение стоило капли сил, и повернул голову в сторону. Напротив была ещё одна клетка, и в её густой тени точно кто-то сидел. Я прищурился, всматриваясь в полумрак, пока тьма не начала отдавать очертаниями. Да, там точно кто-то есть. Фигура сидела неподвижно, почти сливаясь с металлической обшивкой склада, и только редкие вспышки аварийных ламп выхватывали из темноты то когтистую кисть, то белёсый отблеск глаз.

— За что тебя сюда? — спросил он так тихо, что голос прозвучал не как звук, а как царапина по нервам. Хрип и гортанные нотки делали каждое слово чужим, словно он давно не говорил вслух, а только шептал в пустоту.

— Отвяжись, — только и бросил я, не глядя на него, плотнее подтягивая к себе жёсткую, пахнущую плесенью простыню. — Дай поспать.

— Понимаю, — монотонно отозвался он, и в этом слове не было сочувствия — только знание, выжженное долгим ожиданием. — Это единственное, чем тут можно заняться.

— Угу, — буркнул я. — Раз только это тут предлагают, я этим и займусь.

— Жаль… А я хотел пообщаться.

— Пообщайся со стеной, — сухо отрезал я.

И он умолк.

Тишина в отсеке была не пустой — она была тяжёлой, плотной, будто сама клетка накопила её за годы чужих страданий. Даже гул вентиляции звучал как далёкий стон, который никто не услышит. Я почти убедил себя, что теперь можно закрыть глаза и провалиться в забытье, пусть даже на пару минут.

Но в голове вдруг вспыхнул чужой шёпот — резкий, пронзительный, как осколок стекла, воткнутый в висок:

«КОРОЛЕВА… Я НЕ СЛЫШУ ПРИКАЗОВ… УСЛЫШЬ МЕНЯ… УСЛЫШЬ МЕНЯ…»

Он ворвался в сознание не как мысль, а как боль — острая, внезапная, выворачивающая изнутри, будто кто-то сжимал мозг в кулаке. Я не выдержал и чуть повысил голос, сам не замечая этого:

— Да заглохни ты уже!

Голос пропал моментально, будто его срезали ножом. На секунду я даже не поверил в эту тишину. Просто выдохнул, чувствуя, как напряжение чуть отпускает плечи, но вместо облегчения пришла другая тяжесть — тяжёлое предчувствие, что тишина эта ненадолго.

— Что тысказал? — будто отойдя от шока, спросил незнакомец. Голос его дрожал, и эта дрожь отдавалась где-то под рёбрами, как эхо чужого страха.

— Я говорю, заглохни уже. Достал со своей королевой. Дай поспать, — буркнул я, снова устраиваясь на старом матрасе, который скрипел и пах плесенью, как склеп, забытый всеми святыми.

— Но… Это невозможно… — вдруг резко подался он к решётке, и металл звякнул под его хваткой, будто клетка сама испугалась этого движения. — Почему… Я тебя не слышу!

— Оглох? — холодно ответил я, поудобнее подтягивая простыню, которая царапала кожу, как наждак. — Вызови медика.

— Я НЕ СЛЫШУ ТЕБЯ! — вдруг взвыл он, и этот крик прозвучал не снаружи, а где-то внутри моей головы, сливаясь с тем самым голосом, будто они были одним и тем же.

Тут я резко открыл глаза. И в этот миг всё встало на свои места, как сломанные кости, которые вдруг встали ровно — и от этого стало ещё больнее. Я понял, что слышал не его голос. Я слышал его трансляцию мозга. Он взывал к своей королеве через голос в голове, а я улавливал это, как будто ловил чужую частоту, на которую не должен был настраиваться. Он был заражён вирусом. Не до конца, чтобы быть перемолотым, но и не слабо, чтобы оставаться человеком. Новый вид конструктов?

— ТЫ НЕ ИЗ НАШИХ. ТЫ… КТО ТЫ ТАКОЙ?!

«КОРОЛЕВА… ОН ЗДЕСЬ… ОН РЯДОМ… УБИТЬ… УБИТЬ… ЗАРАЗА…» — голос снова накатил, ещё громче, ещё яростнее, теперь уже не просящий, а приказывающий. Он бил по вискам, заставлял зубы сжиматься до хруста, и казалось, что ещё немного — и барабанные перепонки просто не выдержат.

«КОРОЛЕВА… МНЕ СТРАШНО… УБИТЬ… УНИЧТОЖИТЬ… ПРОШУ… НЕ ОСТАВЛЯЙ… ПРИДИ КО МНЕ… СТРАШНО…»

Слова сплетались в один сплошной вой, который не оставлял места ни мыслям, ни страху, ни даже боли. Оставалось только одно желание — заглушить его любой ценой.

Я поднялся, пересиливая боль в рёбрах и тупую ломоту во всём теле, которая тянула вниз, как якорь. Ноги чуть подкашивались, но я подошёл к решётке и, глядя прямо на него, с яростью прошипел, перекрывая этот бесконечный шёпот:

— ЗАТКНИСЬ!!!

Мужчина резко отбежал от решётки, как от чего-то ужасного. С глухим шлепком он врезался в стену и сполз на пол. Это не был физический удар. Это был ментальный шок. Он отпрянул от страха. Со мной говорил вирус. Вирус, который способен уничтожить целые цивилизации, столкнулся с человеком, который оказался ему не по зубам. Он подтянул к себе ноги, обхватив их дрожащими руками, и я видел, как они трясутся. Его тонкие пальцы впивались в собственные колени, будто он пытался удержать себя от того, чтобы не сорваться и не броситься на решётку.

Он не отводил от меня взгляда. В его почти бесцветных глазах не было жажды убийства, не было той звериной ярости, которую я ожидал увидеть. Там был только страх. Чистый, первобытный, такой, какой бывает, когда ты впервые понимаешь, что ты один и никто не придёт на помощь.

Это и был его первый раз. Он потерялся. Он был не охотником — он был загнанным зверем, который не знает, куда бежать, и уже не верит, что выход вообще существует.

Голос в голове наконец стих, оставив после себя только звенящую пустоту в ушах, в которой каждый звук казался предательством. И в этой тишине я слышал лишь тихий, прерывистый хлюп — как будто он сдерживал рыдания, пытаясь остаться хотя бы чуточку похожим на чудовище, которым должен быть.

Я стоял, уставившись на него пожирающим взглядом. Моё естество всей душой сейчас его ненавидело. Я понятия не имел, что на меня нашло. Просто всем естеством — кажется, окажись он по эту сторону решётки — я бы разорвал его в клочья. И он это чувствовал. Наверное, от этого и скулил. Но мне было всё равно. Мне хотелось спать, а этот кусок вонючего мяса мешал.

Чуть успокоившись, я процедил ему в тень — словно накидывал намордник взбесившейся псине, которая до этого рвала воздух зубами:

— Ещё один писк из твоей пасти — и… — запнувшись, я осёкся. «А что „и“? Я тут, он там. Не достану. Да если и достану, он физически сильнее меня». — Ну, ты понял! Спи давай, — многозначительно ответил я, будто он действительно оценил серьёзность моих намерений.

Я уже отвернулся от клетки, чтобы прилечь на «уютный» матрас, представив, как мирно засыпаю в этой благословенной тишине, но тут раздался краткий глухой рёв сирены, и гермодверь раскрылась с тяжёлым механическим вздохом. За ней была огромная клетка — высотой и шириной с саму гермодверь. Она была плотно накрыта брезентом, потемневшим от копоти и машинного масла. Я даже немного удивился, что она пролезла в проём. Её протащили на гравиплатформе двое охранников мимо моей клетки — платформа едва слышно гудела, сопротивляясь чудовищному весу. Я услышал какой-то тихий гулкий рык под брезентом и лязганье цепей, будто внутри ворочалось что-то огромное и очень недовольное.

«Что они, мать твою, притащили сюда?» — вопрос в моей голове повис в воздухе, тяжёлый и липкий, как пар в сыром отсеке.

Охрана оставила эту клетку у стены. Гравиплатформа отъехала, и решётка с гулким стуком упала на пол — звук отозвался в груди неприятным эхом.

— Надеюсь, с этим проблем не будет, — произнёс первый охранник, поправляя ремень с подсумками. — Беатрисс сказала быть с ним поосторожнее.

— Лорд заверял, что клетка из особого сплава титана и хрома. Выдержит.

— Если не выдержит, будет повод опробовать мою пушку, — гулко рассмеялся первый, похлопав по громоздкому дробовику на бедре.

— Встань в очередь, — с вызовом ответил другой, и они уже направились обратно к гермодвери, к выходу.

Первый охранник вдруг остановился напротив клетки недоделанного конструкта.

— Смотри-ка, а этот тих, — с изумлением заметил он. — Что это с ним? Больше не пытается дерзить и перегрызть нам глотку. — Он перевёл взгляд на меня, прищурившись, будто пытался прочесть ответ по моим глазам.

— Ты его так? — в его голосе был скорее не вопрос, а насмешка. Если бы я сказал, что да, он бы смеялся до самой своей каюты. Я лишь пожал плечами.