Umbra Siderum: НЕКСУС-АБЕРРО

Её пепельные волосы были уложены на бок до плеч. Левый висок был выбритый и виднелся имплант, который издавал синеетсвечение. Эта причёска казалась нарочито простой для женщины, которая только что пережила бойню и потеряла соратниц. Ни одного закола или шпильки — просто чистая линия волос. Казалось, она расчёсывалась перед зеркалом прямо здесь, в коридоре.

Она не встала рядом с Самаэлем, а сразу отошла в тень у стены, облокотившись о холодный металл. Скрестив руки на груди, она замерла там, словно статуя возмездия, наблюдая за мной испепеляющим взглядом.

Самаэль обошёл мою койку по кругу. Его шаги были абсолютно бесшумными на металлическом полу.

— Я рад, что ты так быстро очнулся, — его голос звучал мягко, почти ласково. Так мясник разговаривает со скотиной перед забоем — Можешь не пережевать на счет ремней. Они не для моей безопасности. Просто для того, чтобы ты не стал бегать как безголовая курица по блоку когда очнешься. — он кисло улыбнулся.

Я моргнул, привыкая к свету. Горло пересохло так, будто я наглотался песка. Попытался сглотнуть, но вышло только сдавленно прохрипеть.

— Начнем, — он встал справа от меня, возвышаясь. Я даже почувствовал, как в пространстве похолодело. Убрав руки за спину, он продолжил: — Имя.

Я поморгал глазами, всё ещё привыкая к яркому свету.

— По‑моему, я вам его уже называл. Разве уже забыли? Вы не похожи на того…

— НАЗОВИ МНЕ СВОЁ ИМЯ! — перебил он, повысив тон и давая понять, что вопросы задаёт здесь только он.

— Деонис, — ответил я, делая ударение на «о».

— Фамилия. — Лорд со столика поднял планшет и стал в нём что‑то печатать.

— Кабал. — Я уже откинул голову назад, делая вид, что уже устал от этих вопросов.

— Кто твои родители?

Сердце едва пропустило удар. Тут дело было не в страхе — тут просыпалось что‑то другое, холодное. Будто внутри шевельнулось что‑то пустое и выжженное: не боль, не слёзы, а ровная, глухая пустота, которая вставала между мной и любым чувством. Мать стала конструктом. Отец… да кто его знает. Слова ложились на язык сухими, как пепел.

— Мои родители? — я позволил голосу дрогнуть. Совсем чуть‑чуть. Пусть думают, что это страх. — Мать сожрали одержимые еще в детстве. — соврал я — Отец… Об отце я лишь знаю, что он был солдатом. Вроде погиб.

[Пульс стабилен. Уровень адреналина соответствует лёгкой тревоге, но не панике. Он контролирует свои процессы] — раздался голос из динамика дрона, парившего над плечом Самаэля делая ему короткие заметки о моем психическом состоянии.

Самаэль наклонился ниже. Я почувствовал запах его дорогого мыла.

— Я провел небольшой анализ. Ты физически чист. Есть небольшие токсины в крови. Но это лишь от местного воздуха. Всё ещё поражаюсь тому, как ты выжил в том месте, не отрастив лишние конечности или хитиновый панцирь.

— Если отпустите, я покажу! — в глазах и голосе была надежда, пусть и минимальная. В его тоне не было злобы, только холодная усталость человека, который нюхал слишком много палёной плоти.

— Охраная нижних ярусов редко оставляет детей‑сирот в живых для бродяжничества. По законам это запрещено, но обычно они пускают в расход. Большинство закрывают на это глаза. Почему ты не в банде, мальчик?

«Потому что банды Приуса убивают тех, кого не любят, и сжигают тех, кому не повезло», — мелькнуло в моей голове. Но вслух я ответил иначе:

— Потому что я умею прятаться лучше, чем страдать мыслями, чью территорию отжать сегодня лучше, — прожевал я, словно смакуя собственные слова. — И потому что банды не менее любят поливать все подряд гепалмом. — Сделав паузу, добавил: — Спросите у тех дамочек, которых сейчас доедают в стоках.

Амелия дернулась и резко шагнула вперёд из тени. Она ждала этого повода, чтобы выплеснуть на мне свою злобу. Был я для нее не человеком, а объектом для пероминации. Я чувствовал, как мои слова полоснули по ней, как кинжал по горлу. Её рука взметнулась, и чёткий боковой удар кулака врезался мне в скулу. Звук получился влажным, хрустким и мощным. Голова мотнулась вбок, во рту вновь появился привкус железа.

— Следи за своим языком, червь! — прошипела она, и её голос дрогнул от гнева и скорби. — Ты ни одного упавшего волоса их не стоишь, еретик!

— Амелия, — Самаэль сделал спокойный жест, не повышая голоса, показывая ей отойти в сторону и не мешать допросу.

— А она с характером. — резумировал я выплевывая кровь на подушку.

— Для нее ты червь, которого нахождение здесь выбивает из толку. По протоколу ты должен уже гореть в наших печах для отходов как лишний свидетель. — голос был сухим и по делу. Он перевел равнодушный взгляд с меня на нее — А ее злость не более, чем потеря наших боевых подруг. — он снова перевел взгляд на Амелию и едва заметно кивнул отойти в сторону.

Амелия тяжело дышала. Ноздри раздувались от ярости. Ей хотелось продолжать — я видел это по её пальцам, сжимающимся в кулаки. Будь её воля, я сейчас же захлебывался бы в собственных криках от сжигания моего тела гепалмом. Но приказ есть приказ. Она неохотно, но отступила обратно в тень, снова прислонившись к стене, бормоча молитву доминусу о даровании ей воли не сорваться и не наделать во мне лишних отверстий.

Самаэль коротко вздохнул и вернулся в поле моего зрения. Его взгляд стал холоднее. Теперь он давил своим присутствием, нависая надо мной.

— Расскажи, что ты знаешь о конструктах?

Его вопрос прозвучал для как-то туманно. Я отвлёкся на Амелию, которая удалялась от меня с грациозной выправкой. Несмотря на военную выправку, в её походке всё же оставались женские черты. Я вернулся к Самаэлю.

— То же, что и все в нижнем яре, — выдохнул я хрипло, чувствуя, как во рту скопилась очередной комок крови. Я сплюнул. — Это те мясные ребята, которые хотят всех заобнимать своими костяными жвалами или превратить в омлет ради массы. Живут в трубах поглубже, постоянно что‑то переваривают. Обычно я слышу их тихий шёпот в голове, когда пора сваливать. Признаться, слышу я их часто. Несколько раз меня даже хотели в свои ряды посветить. Ну, знаете? У них есть такие ползучие червячки, которые впиваются в твое тело пока спишь. К неспящим они не лезут. А просыпаешься уже другим человеком, постепенно превращаясь в одного из них. Но, видимо, как и вам, тем я тоже не нравлюсь. Они постоянно на мне дохнут. Моя кровь, наверное, слишком токсичная для этих всепожирающих гурманов.

В памяти вдруг шевельнулось знакомое ощущение — не воспоминание, а скорее тень боли, которую что‑то сглаживало у меня внутри, будто пепел накрывал угли: как кожа горела изнутри, отвергая заразу, как судороги выкручивали кости, а потом всё стихало, оставляя только холодную пустоту.

Самаэль проигнорировал сарказм и с холодным расчётом вбивал что‑то в планшет. Дрон над его плечом вдруг дал писк и замер на секунду, прежде чем продолжить поток данных. Лорд скользнул взглядом по экрану, потом снова на меня — и в его взгляде что‑то изменилось. Теперь он смотрел не на бродягу. Он смотрел на загадку.

— Ты слышал их зов, — произнёс он, будто ставил точку в давно начатом предложении. — Ты говоришь об этом так, словно это обычное дело. Как будто слышишь шум вентиляции.

Я пожал плечами, насколько позволяли фиксаторы.

— В стоках всё обычное. Даже всё то, что необычное. Если начать каждый раз падать в обморок от любого пердежа в полной тишине, долго не протянешь.

Он чуть наклонил голову, будто примерял мои слова на какую‑то свою шкалу.

— И что они тебе говорят?

Я на секунду замер. Не потому что не хотел говорить, а потому что пытался подобрать слово, которое не звучало бы как бред сумасшедшего.

— Не мне, — поправил я, и это прозвучало резче, чем я хотел. — Я вообще не думаю, что они мне что‑то говорят. Я скорее… подслушиваю. Как будто стою рядом с лидером, который раздаёт команды своим амбалам. Только лидер — это матка, а его амбалы — те конструкты, что ползут по трубам.

— Матка? — он переспросил, будто нашел какую-то редкую деталь и перевел взгляд на Амелию. Та лишь взглядом его встретила и вновь перевела на меня. Ее взглят сменился с ненависти на легкое любопытство.

— Ну, да. Знаете? Как у термитов. Колония, матка, рабочие. Я читал где-то. А я чисто так...

Самаэль чуть приподнял бровь.

— Подслушиватель. - резюмирова он

— Ага. Наверное. И то только когда они рядом. Если в радиусе хотя бы пары десятков метров нет ни одного из них, я глух как крот.

— Слеп, — сухо перебил меня Самаэль.

— Чего? — я не понял, переведя внимание на него.

— Кроты слепые — не глухие, — всё так же сухо, с небольшим вздохом добавил он, делая пометки в планшете. — Продолжай.

— А, ну да… И вот, — продолжил я. — Как будто выключили радио. А когда они приближаются, сигнал становится громче. И тогда я слышу, как они распределяют зоны, как выбирают, куда ползти, кого проверять. Это не слова, а… направление. Как ветер, который дует в одну сторону. Он шепчет: «сюда не надо». Или: «здесь будет масса». Я не знаю, откуда он берётся. Но когда он говори «он здесь», тут я уже бегу.

Самаэль сделал ещё одну короткую пометку в планшете.

— А когда ты не бежишь?

Вот тут внутри что‑то шевельнулось. Не страх — скорее, неловкость от того, что придётся признаться в слабости. Но что‑то внутри перекрывало моё волнение.

— Когда бежать некуда. Тогда я просто стою и жду, пока дверь откроется — неважно, с какой стороны. — Я обреченно вздохнул. — Одна открылась… И я здесь.

Лорд поднял на меня глаза. В них не было ни одобрения, ни презрения — только холодный интерес.

— Значит, ты умеешь выживать не только в бегах. Ты умеешь выживать в клетке.

— А у меня есть выбор? — я сделал короткое "ха", словно его слова были бредом. — Это единственное, что я умею. Вы тут этого чувства не знаете.

Он снова помолчал, будто взвешивая каждое моё слово.

— Скажи, Деонис Кабал: ты когда‑нибудь чувствовал, что этот голос… пытается заговорить с тобой напрямую?

Я прижал губы, на секунду прислушиваясь к своим мыслям.

— Если бы он заговорил со мной, я бы, наверное, уже не стоял на ногах. А скорее стоял на костяных лапках. Либо орал, ползая на коленях, пытаясь выцарапать себе мозг. Не знаю… Я же говорю: я как тот мальчишка, который прячется за дверью и слышит, как взрослые решают, кого выпороть.

Самаэль чуть прищурился, как будто увидел в моих словах очень важную деталь.

— Твое искусство строить метафоры иногда меня вводят в восторг.

— Спасибо. — улыбнулся я похвале

— Возможно, именно поэтому ты ещё человек. Ты не принимаешь их приказы. Ты только фиксируешь их. Но эти догадки нужно проверить.

Амелия, до этого молчавшая в тени, дёрнулась, будто хотела что‑то сказать, но сдержалась. Её пальцы сжались в кулаки, а потом медленно разжались. Она не верила в такие тонкости. Для неё все непонятное считалось мутацие — лишняя рука, не тот оттенок кожи, не то слышит. Для верхних слоев — это табу. Выживший бродяга для нее был заразой, которую лучше всего кинуть в печь, чтобы он не осквернял чистоту верхнего яра.

Дрон вновь пискнул и выдал новую строку данных. Самаэль скользнул по ней взглядом, и его лицо стало ещё чуть холоднее. Он уже не просто собирал слова — он складывал из них пазл.

[Он сопротивляется имплантации], — прошелестело в динамике дрона. — [Организм отверг чужеродную плоть. Его адреналиновый цикл сломан. Обнаружена глубокая психическая травма/блокировка. Уровень защиты сознания - усиленный. Занесено в протокол отчёта. Октавиусу будет полезна эта информация, мой лорд].

Самаэль долго молчал, глядя на моё лицо. После заключения этого черепа он теперь видел во мне не просто бродягу, а запертую дверь, которую, если не открыть, то нужно выбить. Он сделал неоднозначный жест. «Кошечка», что удалилась к мониторам после моего пробуждения, обратила на него внимание.

— Ева, — обратился он к ней, отстраняясь. Научное любопытство боролось в нём с раздражением от моей дерзости. — Возьми у него образцы костного мозга. Полное секвенирование ДНК. Вместе с Октавиусом исследуйте всё его тело до молекул. Проверьте его нервную систему на принятие организмом аугментации. Отчёт обо всём, что найдёте и не найдёте, мне на стол через сутки. Выживет, — он мрачно глянул на меня, — хорошо. Нет — ещё лучше. Меньше отчетов для архивов.

Ева кивнула без эмоций, будто ей поручили проверить исправность вентиляционной заслонки, а не разобрать живого человека на данные.

Амелия двинулась следом, бросив на меня многозначительный взгляд. Я в последний раз глянул на неё. Мне было плевать, как она на меня смотрит. Мне было любопытно, почему как влюбленный мальчишка на неё смотрю так я.

Дверь закрылась. Загудели механизмы герметизации и треск мониторов. Я перевёл взгляд на молчаливую Еву.

— Ева, да? Так? — «Кошечка» даже не дёрнула ухом, а лишь что‑то добавляла в отчётах. — Слушай, если ты меня отпустишь, я принесу тебе много вкусных мышек, — я сделал намёк на добродушную улыбку, но она даже не смотрела. Пытался заполнить тишину своим голосом, я понимал, что это бесполезно. Но так хотя бы я заставлял свой мозг думать и планировать.

Свет продолжал резать глаза. Оковы продолжали держать тело. Но теперь я понимал главное: они хотят меня. Мою суть. Моя анатомия была их целью.

В коридоре послышалось бормотание медиков. Они приближались к двери, готовясь перевести меня в другое место. Самаэль ещё не получил того, чего хотел: подтверждения, что я для него что-то уникальное. Ему нужны доказательства. Они будут изучать меня как инструмент… или угрозу.

Я закрыл глаза, притворяясь спящим. Внутри, под слоем сарказма и цинизма, шевельнулось нечто похожее на надежду. Если они видят во мне какую‑то ценность… значит, у меня появился шанс узнать свою суть.

***

Когда медики вошли в комнату, я услышал характерный щелчок их конечностей. Половину их тела заменяли протезы и аугментация. Даже у техномутантов я видел железа меньше. А эти прямо фанатики кибернетики. Их руки боестели хромом а говора увешана гофрированными трубками.

Ева подошла ближе и без каких‑либо эмоций, глазами профессионала, посмотрела на меня и моё тело. Мои глаза стали как два блюдца от изумления, когда я услышал это:

— Объект нужно доставить в лабораторию сканирования на нижнем секторе.

«Етить! Она умеет говорить? Чистый славянский. Как у неё это получается?»

Вновь кинула на меня свой кошачий взгляд хирурга.

— И… сделайте ему инъекцию, чтобы он спал. Не люблю болтливое мясо.

Аугметическая рука медика выдвинула иглу из предпоечья клешня потянулась и воткнула в мою шею.

— Ну, что, опять? — я вновь погрузился во тьму, чувствуя, как койка шевельнулась в сторону.

ГЛАВА III

ХРОМ И БОЛЬ

Я вновь очнулся. Короткой, сухой, будто кто-то провёл по коже раскалённой иглой — и тут же стёр само воспоминание о ней, оставив лишь пустоту, звенящую от напряжения. Я дёрнулся, и ремни тут же напомнили о себе: они держали не грубо, а с пугающей точностью — каждый в миллиметре от того места, где боль становилась невыносимой. Это была не жестокость, а расчёт.

Лицо казалось чужим. Гладким, обнажённым, будто с меня содрали броню, которую я носил годами, слой за слоем, вместе с привычками, шрамами и памятью о том, кем я был. Волосы подстригли так ровно, что это не могло быть делом рук — скорее калиброванного лазера, который не терпит небрежности. Меня не просто почистили. Меня превращали в объект. Подготовили к работе.

— [Изумительно, Ева,] — голос Октавиуса звучал так, будто его прогнали через фильтры, звуча металлическим эхом. — [Эпидермис сохранил структурную целостность при уровне загрязнения, несовместимом с жизнью стандартных образцов. Черт его подери, это воистину уникальный экземпляр.]

Октавиус выглядел как типичный лаборант, который обвешал себя имплантами и хромом. Он святился как новогодняя елка разными цветами. На правой кибернетической руке был встроен монитор для записи информации и отчетов иногда выводя в 3D проекцию органы человека. Сейчас, судя по всему, он разглядывал мою почку. Вообще, самое его имя как-то выбивается из того, что я вижу. Словно тебе сказали слово "аристократ", ты начинаешь представлять что-то чистое и изящное, но видишь холодное творение кибернетики. Из человеческого у него осталось разве что одна левая рука, хотя под медицинским халатом не совсем видно его тело. Его нижняя челюсть была полностью заменена на кибернитическую. Даже было интересно наблюдать на его речь.

Ева стояла чуть в стороне, погружённая в инфопланшет. Она скользнула по Октавиусу коротким, многозначительным взглядом и небрежно махнула рукой глязя на меня подозрительным взглядом — будто разглядела во мне какого-то подозрительный код, который не должен существовать в программе.

— [Господин Октавиус,] — прошуршал знакомый дрон, выражая дружелюбную, машинную тональность, озвучивая мысли Евы с механической чёткостью, — [согласно регламенту, медицинскому персоналу не желателен летальный исход объекта. Наша репутация не позволит этого исхода, поскольку он зарегистрирован в нашем реестре.]

Октавиус лишь повёл плечом — жест вышел неоднозначным, почти раздражённым.

— [Не неси чушь, Ева. Этот сточный "воин" не может быть в твоем реестре. Он как минимум должен быть из знатных домов. Это какая-то ошибка.

— [Тем не менее он там есть, ошибка это или нет.] — резюмировал дрон.

— [Объекту ничего не угрожает.] — отмахнулся он — [Мои методы могут показаться жестокими, но не смертельными. Его жизнь зависит от того, на сколько он умеет переносить боль после моих процедур.]

Он стоял в полуметре, его хромированный череп вытянул линзы из глазницы. Появился зеленый свет, сканируя меня, как штрих‑код на товаре. Он не смотрел мне в глаза. Он вообще не смотрел на меня как на человека. Для него я был объектом для сбора данных, которую нужно заполнить, ячейкой в бесконечной таблице.

Пальцы щёлкнули. Из одного выдвинулась тонкая игла — холодная, идеально заточенная, будто созданная специально для того, чтобы не оставлять следов.

— [Так, субъект Кабал. Уровень стресса: повышенный. Реакция на фиксацию: ожидаемая. Внешние загрязнители устранены. Провожу забор образцов тканей для анализа биоактивности.]

Он говорил не со мной. Он говорил для отчёта.

Игла вошла в предплечье. Я стиснул зубы, чтобы не дёрнуться. Не из гордости. Просто знал: если дёрнусь, они зафиксируют это как «нестабильность», а нестабильных разбирают быстрее.

Рука Октавиуса что-то тихо пискнула, будто его датчик удивился показателям моей крови. Я не выдержал.

— «Субъект Кабал»? — голос вышел хриплым, но я вложил в него всю небрежность, на которую хватило сил. — У вас оригинальнее ничего не нашлось? Ну, там, «Объект Живчик» или «Пациент 654А с кодом „пошли вы на хер“». Вы всех своих пациентов называете по фамилии? Это же элитный медблок, а не местная лавка с травами против лихорадок.

— [Слишком разговорчив для тех, кто смотрит на опасность] — куда-то в сторону сказал Октавиус для собственного отчета и из другой стороны предплечья появилась пробирка с моей кровью. Он вознес ее над собой и стал изучать. Обратив на меня внимания и сделал что-то подобное на улыбку не в знак дружелюбия, а будто фиксировал новую переменную, — [реакция: вербальная, компенсаторная, уровень сарказма — умеренный].

Тишина повисла в воздухе, густая и равнодушная. Октавиус даже не моргнул — если у него вообще ещё остались свои глаза. Я чувствовал, что разговаривал сам с собой. Просто потому что пока мог. Меня не замечали как человека. Я даже удивлен, что мне не запечатали рот. Для них я был просто болтливым куском плоти, временно пригодным для изучения.

Из тени у двери раздался короткий электронный щелчок, и голос прозвучал не от Евы, а из дрона. Тот висел в воздухе, как маленький шарик с единственным глазом, слегка покачиваясь на гравдвигателе, линза‑сенсор мерцала тусклым голубоватым светом.

— [Ваши методы приняты, занесены в протокол] — выдал дрон.

— [Мой приоритет — доставить отчёт Лорду Самаэлю в срок. А со своими протоколами разбирайтесь сами] — произнёс Октавиус все тем же полуметаллическим голосом.

Ева броисла свой планшет и засуетилась позади, грациозно, на своих кошачьих задних лапах со стороны в сторону, но без лишней суеты, перебирая инструменты и сверяясь с мониторами. Её лицо оставалось лишённым лишних эмоций. Я был для неё не человеком, а пунктом в списке задач, который нужно выполнить по регламенту. Но что-то в ее взгляде мне показалось изменилось.

— [Моя любимая часть.] — довольно ухмыльнулся Октавиус — [Сканирование мозга начнётся через три минуты. Если будешь дёргаться — введем седатив.]

— [Стабилизация в норме, фиксация присутствует. Будет немного щипать]

Слова прозвучали из дрона, которые прозвучали так дружелюбно, что этого становилось ещё страшнее: будто даже попытку проявить хоть каплю человечности они делегировали машине.

Я понял: всё только начинается. В голове крутились обрывки мыслей, но они рассыпались, не успевая сложиться в слова. Я уже ни о чём не мог думать, кроме предстоящей боли, страданий и этой ледяной безысходности, которая пробиралась под кожу глубже любой иглы.

Игла снова вошла в предплечье, и я стиснул кулаки, насколько позволяли ремни.

— [Гематокрит в пределах допустимого,] — бесстрастно отметил Октавиус, глядя не на меня, а на экран экрана своей руки. — [Уровень лактата повышен. Метаболическая нагрузка — высокая.]

Дрон плавно повернулся к панели, будто сам считывал показатели.

— [Стабилизация давления не требуется. Продолжаем?.]

Октавиус, не отрываясь от дела, приложил к моей руке холодный датчик. Металл был ледяным, и от этого по коже побежали мурашки, а нервы взвыли от контраста.

— [Эпидермис демонстрирует аномальную устойчивость к токсинам тяжёлых металлов и кислотным соединениям,] — пробормотал он, водя прибором по коже. — [Микрофлора поверхности практически отсутствует. Это не результат санации. Это… особенность носителя.]

Он сделал паузу, будто впервые запнулся на слове «носитель», подбирая более точный термин — и не находя его.

— [Зафиксировать как «аномальная резистентность»,] — наконец произнёс он и снова щёлкнул переключателем на планшете.

Я, изнемогая от боли сканирования, от холодного прикосновения датчиков и от того, как какой‑то манипулятор осторожно ковырялся в моей спине введя местный наркоз, смотрел на его пальцы — тонкие, точные, равнодушные. Они не знали усталости. Они просто делали свою работу.

Когда на голову мне надели обруч с датчиками, паника впервые подступила к горлу — не как страх, а как ощущение полной потери контроля. Холодные пластины легли на виски, затылок, лоб, будто хотели проникнуть глубже, чем просто считывать сигналы, будто стремились добраться до самой сути.

— [Начинаю сканирование мозговой активности,] — голос Октавиуса звучал спокойно, без намёка на паузу или предупреждение. — [Фиксирую базовый уровень альфа‑ и бета‑ритмов.]

В этот момент дрон чуть наклонился, будто прислушивался к чему‑то, чего не слышал никто другой.

— [Внимание: кратковременные всплески дельта‑волн в височных долях,] — произнёс он неожиданно чётко. — [Аномалия. Повторить замер.]

Октавиус нахмурился — или мне так показалось из‑за того, как сдвинулись его линзы.

— [Повторить,] — кивнул согласился он.

А я лежал, стараясь не думать о том, что они сейчас видят у меня в голове. Потому что хуже всего было не то, что они найдут. Хуже всего было то, что я сам не знал, что там есть.

— [Субъект Кабал,] — голос Октавиуса звучал как финальная печать на документе. — [Образцы тканей, крови и нейронной активности собраны на 87 %. Первичный анализ показывает отсутствие биоактива при наличии аномальной резистентности к токсинам и нестандартной мозговой активности. Рекомендация: продолжить наблюдение и провести углублённое исследование биохимии. Ждём результата анализа спинного мозга. Вполне вероятно, мы найдём там присутствие спор.]

Он закрыл планшет, и этот щелчок прозвучал громче любого крика.

Ева наконец посмотрела на меня — не с сочувствием, не с интересом, а так, словно проверяла, не испортился ли образец. Её взгляд был коротким, холодным и очень точным.

Я уже не мог чувствовать боль. Организм просто вырубил во мне свет, будто перещёлкнул предохранитель, чтобы я не сгорел от перегрузки. Мир стал серым, плоским, лишённым объёма. Под треск мониторов и монотонных разговоров я отключился.

***

Я очнулся не от света и не от голоса — снова от боли. Это уже стало моим биологическим будильником. Она лежала на мне, как бетонная плита, тяжёлая, равнодушная, давящая на каждую косточку. Казалось, по мне пробежалась вся банда кровавых с северного шпиля. Крупные ребята, которые принимают запрещенные стеройды для увеличения тела, от чего их голова пропорционально меньше их тел. И пробежались все не один раз, а по кругу, пока не убедилась, что я больше не встану.