Лекарка полевая

— Лекарки и водители колесниц лекарских, — обращается он ко всем нам в горнице большой, где все мы помещаемся, — ожидаем мы налеты нечисти немецкой летучей, а потому расскажу я вам о громоубежищах.

И начинает он сказывать о сигналах новых, куда надо прятаться, едва только услышим, как глядеть за детьми и жителями. Он говорит, что если не спрятаться, черный огонь ворожий спалит все и ничего не останется. Притом еще много чего сказывает, отчего мне совсем не по себе становится. Ежели вот настолько серьезно сказы пошли, то действительно мы в опасности, выходит.

— Все поняли? — внимательно в глаза нам смотрит наш самый главный. — Тогда — в добрый путь.

И мы расходиться принимаемся. Я же к Богдане спешу, в глаза ей заглядывая. Лекарка старшая только вздыхает, меня рукой приобнимая. Ведет наружу, прочь из терема, но вполголоса начинает рассказывать. Оказывается, не все вести я узнала — в Китежграде народа много, а припасы имеют привычку кончаться. Потому у каждого оберег будет особый, по нему станут едь выдавать, чтобы на всех хватило. Только у войска питание из котла, и еще у нас будет, но попозже.

— Страшно… — шепотом признаю́сь ей.

— Всем страшно, Жданушка, — вздыхает она. — Никогда не было сего, да только ничего мы сделать не можем. Потому надо что?

— Смело служить? — предполагаю я.

— Умница, — улыбается Богдана, помогая мне в колесницу забраться. — Что, Добран?

— Тихо пока, лекарка старшая, — качает головой наш водитель, как-то сумевший поперед нас в колеснице оказаться.

— Тогда двигай помаленьку к западному пределу, — решает она, и колесница с места срывается. — Лучше там постоим, чем идеи ненужные пойдут.

У нее речь правильная, прямо как Кощей молвить приказал. У меня-то пробивается, а вот лекарка старшая совсем правильно разговаривать умеет. Надо и мне тому поучиться, ведь не зря же Кощей приказал словеса менять? Ему-то всяко виднее, Вождю нашему бессмертному. А пока можно и подремать, потому что усталой я себя чувствую отчего-то.

О жизни в осаде

Совсем нечасто матушку мне видеть приходится, много дел у нее в лекарне детской отчего-то образовалось. Тем временем уже и ревун подкрадывается, а у меня нынче испытание лекарское. Богдана молвила давеча, что вполне готова я, потому будет сегодня испытание. А еще ворог близко подобрался, и надежды на скорую победу нет уже. Вчера вестника от батюшки получила я, молвил он своим голосом, что силища у немцев огромная да подлая, оттого и переломить ее пока не удается.

Дождь с утра зарядил, да ветер еще пронизывающий, ну да обереги справятся, я же аккурат после трапезы утренней отправляюсь в терем служебный. Праздно гуляющих нет совсем, кто ходит по улице — все по делу, насколько вижу я. А у меня вопрос, который на службе задам я. С первого ревуна же в школу надобно, а я день-деньской на службе и как теперь?

Поворачиваю привычно, увидав сразу же, как на терем службы аж два небобоя сверху ладят. Ничего необычного в этом нет, и хоть не было еще налетов нечисти поганой, да люди бают, Елисейск именно так и погиб — налетели гаргульи да пожгли всех пламенем черным. Наверное, потому и стараются побольше небобоев поставить, вот и не говорю я ничего, спокойно в терем вступая.

— Здрава будь, старшая лекарка Богдана, — по уложению воинскому приветствую я наставницу свою. — Травница Ждана явилась пред очи твои.

— Здрава будь, травница Ждана, — важно кивает она мне, а потом хихикает тихонько. — Пойдем, будешь показывать умение свое.

— Сразу? — удивляюсь я, но послушно иду за ней, только не в нашу горницу, а в ту, что рядом.

— Здравы будьте, — только и могу пискнуть я, увидав, кто там собрался.

Главные лекарки Китежграда ныне предо мной сидят и смотрят строго, отчего робею я поначалу, но затем выпрямляюсь гордо, ведь травница я. Пообвыклась уже в службе, откуда обещали не прогонять, так что бояться нечего. Не возьмут в лекарки, так и травницей тоже быть хорошо очень даже. Та, что в центре сидит, Велиславой зовется, враз улыбаться принимается.

— Здрава будь, травница, — с лаской в голосе говорит она. — Доказать тебе нынче надо, что достойна ты лекаркой называться.

— Буде так! — тут ответ лишь один возможен, но и сам вопрос…

Мне доказать надо, что достойна я так называться, а не являться лекаркой, что очень многое значить может. И вот начинают меня спрашивать, сначала по знаниям гоняют, но там я что угодно ответить уже могу, потому что Богдана меня же тоже спрашивала, оттого знаю я все. А вот затем зовут меня в дверь неприметную, а там тела мертвые лежат, которые на самом деле, а не куклы уже.

— Вот у нас дитя, — показывает мне Велислава на мальчугана лет пяти от роду, совершенно точно мертвого. — Скажи-ка нам, от чего помер он.

— Буде так, — отвечаю я, а сама щеку прикусываю, чтобы дурно не стало.

А выглядит мальчонка так, будто пинали его или копытами топтали. Страшно очень он выглядит, и я пытаюсь понять, что случилось. Его уже раскрыли, дозволяя мне внутрь глянуть, но мне это и не нужно вовсе. Раны у него не от хвори, а будто боевые. И вспоминаю я все, что о том читала. Была книжица у матушки о боевых ранах, вот я глаза прикрываю и прямо по тому списку сказывать начинаю. Может, и ошибаюсь, да только выхода у меня все равно нет.

— Стало быть, близкий разрыв его убил, — объясняю я свои выводы.

— Все сделано было для того, чтобы стойкость твою испытать, — объясняет мне лекарка главная, вздохнув. — Да только показала ты знания важные и думать умение, младшая лекарка Ждана. Потому все ты мне доказала.

Поначалу я даже не понимаю, что она мне сказала, а вот затем радостью захлестывает меня. Я теперь, случись что, и сама могу ездить, да только лучше, чтобы не случалось, все же спокойнее мне с Богданой. Ну а затем празднуем мы, конечно же, потому что новой лекаркой больше стало. Так мне Горазд объясняет, потому улыбчива я очень.

— Богдана, а в школу, выходит, не надо? — спрашиваю я наставницу.

— В школу пока не надо, — кивает она, о чем-то задумавшись. — Как начнутся уроки, нас известят.

— А разве лекарское звание… — заговариваю я о том, что беспокоит меня.

— Нет, доучиться надобно будет еще, — смеется она, и я понимаю — школа никуда не денется.

Ну а стоит нам закончить, и время наступает — пора на службу, да только не успеваем мы. Стоит только из терема выйти, как реветь что-то принимается. Громко и отчаянно, вовсе не так, как горынычи на шествии. Рев все сильнее, все страшнее, он пугает меня и замираю я на месте, но Богдана тащит меня к громоубежищу. Она совершенно точно понимает, что делает, потому я не сопротивляюсь. Ну а затем и голос прорезается, навроде Вестника Кощеева, да только не он:

— Люд свободный, шибко в убежище беги! — говорит этот голос, но я все еще не понимаю, что происходит.

— То предупреждение о налете, — спокойно мне лекарка старшая говорит, глядя за тем, чтобы не оступилась я. — Потому спрятаться надо, а затем уже будет у нас труд.

И вот тут, откуда-то сверху часто-часто хлопать начинает, а затем уже и терем наш, в подземной горнице которого спрятались мы, прямо подбрасывает. Разок, другой, третий… Что-то сыпется сверху, но кроме громких бахов и частого хлопанья, ничего не слышу я. Страшно очень, ведь ходуном горница ходит, хорошо, что не одни мы в ней — еще лекари и водители набились, отчего ужасом черным не так накрывает, как могло бы.

И вот, наконец, затихает все, тихо становится очень, а затем и рев откуда-то слышится, сигнал нам подавая, что выходить позволено. Богдана первой на ноги встает, и меня поднимает, как младшую прямо, затем уже к лесенке вверх ступая. И я вослед ей иду, страшась увидеть разрушенный Китеж. Очень мне боязно это, только нельзя все время в громоубежище сидеть, да и лекарки мы…

Ну что сказать… Терем наш уцелел, и колесницы, что под навесом стояли, а улица сама дымится. Дальше дом был, его нет совсем, лишь проплешина, черным дымом исходящая, и все. Ну и много… непонятно чего накидано вокруг. Надо бы узнать хоть, что это такое тут…

— В колесницу, лекарка младшая, — приказывает мне Богдана. — Мы сейчас совершенно точно нужны.

— Буде так! — отвечаю ей, бросаясь к нашей, за номером четыре.

Добран уже и внутри обнаруживается, оттого сразу мы с места мчим на улицу центральную, ведь насколько видно мне, очень там все нехорошо. Стоит нам выскочить на нее, сразу же колесницы огнеборцев видны становятся, указывая нам, куда править надобно.

***

Насмерть стоит войско наше, не пуская немцев к Китежграду, да только вплотную подошел он, люди бают. Матушка усталой выглядит, но за меня порадовалась, конечно. Налеты нежити немецкой почитай каждый день, и не каждый отбить выходит. А еще колдуны немецкие, что «магами» прозываются, заморозить нас хотят, но волхвы им противостоят, так что не выходит у нежити.

— Четвертая, — оживает шар переговорный, едва только громени с неба падать перестают. — На Отводном, семь, тяжелые поражения.

— Буде так, — вздыхает Богдана.

И снова срывается с места колесница наша, спеша туда, где мы очень нужны. Привычным это становится, а еще матушка говорит, что можно в лекарню спать приходить, к ней прямо, потому как она ближе дома оказывается. Страшится она черного вестника, беду несущего, а обычных от батюшки с ревуна, почитай, не было, и неведомо мне, отчего так.

Вот и Отводной канал, что нечистоты из города отводит. Стоит колеснице остановиться, как спешу я уже, ведь вижу все. Громень рядом упал, двое детишек поранены, а мама их, по всему судя, уже в Нави давно. И я принимаюсь холстом перевязывать раны детские, как совсем недавно читала только, да все поменялось у нас давно. Теперь хвори отступили, а все больше пораненых… Сплошняком, почитай, только пораненные да убитые. А есть еще и исчезнувшие, кого немец поганый черным огнем спалил.

И несемся мы к лекарне матушкиной, когда вижу я ядра летящие. Вот то, что настолько близок враг, я и не думала даже. А прямо перед нами в дом попадает ядро огромное, черным дымом объятое. За ним еще и еще, вот рев уже раздается, о налете говорящий, да только поздно. Добран, выворачивает колесницу, и ядро за нами падает, а мы спешим.

Я от страха и сказать ничего не смею, но вижу — летят ядра, и огненные, и черные, страшные. Бьют они по Китежу моему, и мнится мне — стонет град наш избиваемый. Стонет и плачет он, а нам надо деток доставить, затем уже взад ехать, ведь нашли ядра жуткие жертвы свои. Жутко мне оттого, но ничего не поделаешь — надо. И вот останавливается с ходу колесница наша у лекарни, а мы с Богданой наружу спешим, чтобы деток передать.

— Ждана? — матушка удивляется. — Что у вас?

— Дети лет десяти, — рассказываю я. — Раны осколочные, слепые.

— Ясно, — она только вздыхает, но времени и у нее нет, потому обнимает меня только. — Что там?

— Ядра на град наш падают, — я тихо всхлипываю, а матушка вмиг хмурой становится, ведь знает она, что значит это.

— Ждана! В колесницу! — командует Богдана, и спешу я.

Только успеваю внутрь вскочить, как Добран движение начинает. В этот миг понимаю я, что не летят ядра больше, и выдыхаю облегченно. А Богдана в окно смотрит, коротко водителя нашего направляя, будто точно зная, куда нам надо. А может, и знает, у ведуний свои пути… Я подрасту, доучусь и тоже многое знать буду, ну а пока надо людей спасать. Да и нелюдей тоже, ведь нет разницы промеж них.

— Китежград в осаде, — говорит мне старшая лекарка. — По берегу Светлояра рать стоит наша, да жмет ее немец прокля́тый. Вот только некуда отступать, ведь убить всех нас немец обещался.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

По мотивам обращения Молотова 22 июня 1941 года.

2

По мотивам приказа по ленинградской службе “Скорой Помощи”, 23.06.1941.