Лекарка полевая

— Добран, давай к терему, — ближе к обеду говорит водителю нашему лекарка старшая. — Пора доклад держать и с планами определяться.

— Буде так, — кивает он, поворачивая колесницу.

— Ты завтра у нас отдыхаешь, — объясняет мне Богдана. — А со следующей седмицы начнешь готовиться к испытаниям, чтобы к жнивеню держать испытание лекарское.

— А… а почему? — удивляюсь я, на что она улыбается.

— Дар твой использовать надобно, — звучат ее слова, заставляя меня задуматься.

Вот чтобы прямо так спешили, слышу я впервые. Надо матушку расспросить, отчего так может быть, ведь вряд ли же дело в даре моем. Значит, не знаю я чего-то, вопрос только: чего? Обязательно матушку расспросить надобно, ведь нет мне восемнадцати еще, дитем я считаюсь, а мне дозволяют, как взрослой прямо. Но пока едем, пытаюсь я поразмышлять.

Вот для чего, предположим, нужно, чтобы лекаркой я младшей стала? И вот тут меня мысль озаряет: в лекарнях младшие лекарки не встречаются почти, лишь в войске да в службе нашей. А возможно ли, что делается это лишь для того, чтобы не помышляла я в лекарню ускакать? Но если так, то меня в постоянный состав, выходит, прочат…

В службе есть два состава — постоянный и нет. Те, которые не из постоянного — это водители да лекарки, они временно в службе, а так больше войсковые. Так вот, если задача меня в постоянном составе держать, то объясняется все. Но я же маленькая еще… или нет?

О мирном последнем дне

Сегодня шествие войска в Златограде, отчего мы с батюшкой и матушкой в одеждах парадных уже и готовы. Отнесет нас туда корабль воздушный, ну а к вечеру и батюшка на таком же нас покинет. Сначала шествие, затем гулять станем, и после уже разлука, грусти полная. Я-то хотела поначалу их вдвоем оставить, да батюшка сказал, что он нас одинаково любит и хочет, чтобы вместе мы были, ведь семья мы. У меня же задумка появилась — к кудесникам зайти, образ сделать попросить.

Есть такие чары, их много кто умеет творить, но кудесники лучше сделают. Я хочу попросить, чтобы батюшка дозволил его образ у себя хранить. У матушки-то есть, только не знаю я, зачарованный или нет, а я знать хочу, не болен ли… Если обод зеленый, знать все ладно, если пожелтел — хворь подкралась, ну а если… Если полностью черен, тогда только в Нави искать надобно.

Круговорот душ в младших классах изучают, и суть его в том, что никто в Тридесятом насовсем не умирает, а только в Навь уходит. В Нави Яга найти может, а умершие потом детьми малыми возвращаются, память свою оставив, но даже знать, что родная душа… Всем это ведомо, оттого не так страшна смерть для люда простого. Редко-редко из Нави может принести человека с памятью прошлой, но для того причины нужны важные.

— Жданушка, готова ли? — матушка интересуется. Она старается веселье показать, но грусть ее вижу я.

— Так есть, — по воинскому уставу отвечаю я, шутливо поприветствовав.

— Пойдем, дочка, — вздыхает она, мне руку, как маленькой протянув.

И берусь я за ее руку, изобразив послушную девочку, как я себе это представляю, отчего весело смеется батюшка мой. Так мы из терема выходим, идя по улице широкой, каменными домами да теремами уставленной. Шелестят листочки, откуда-то тянет хлебным духом, кто-то напевает весело. Уже и лавки открыты, да только нам сегодня не сюда надобно, а на поле летное, где летучий корабль обнаруживается.

Выглядит он обыкновенно, да только пускают в него не всех, и ведомо мне, отчего — он воинов перевозит. Сегодня же таких, как мы — семьи все вместе. Внутри него скамьи удобные расположены в несколько рядов, и сидит на них уже люд служивый. Все говорят промеж собой, приветствуют, и я против воли почти приветствую тоже.

— Здрава будь, травница, — кивает мне в ответ тысячник-печкарь. — Здрав будь, старшина.

— И тебе здравия, Златомир, — улыбается ему батюшка мой. — Ввечеру вместе летим?

— Мысль дельная, — тысячник кивает, а я с матушкой усаживаюсь.

— Все ладно будет, — говорю я ей, а она только вздыхает.

У воинов разговоры их воинские, а я матушку обнимаю, и улыбаться она начинает. Такова доля наша женская — мужей ждать, пока они подвиги всякие совершают. Это я не сама придумала, а матушка мне однажды сказала. Батюшка через два месяца насовсем вернется, только матушке наказал не говорить, чтобы даром стала весть эта.

Вот и отлетает корабль летучий. Медленно-медленно ввысь он подымается, дозволяя Китежград мой любимый с высоты разглядеть. Сквозь оконца малые вижу я башни его, сады зеленые и Рощу даже вижу, что силу ведуньям дает. А еще терем службы нашей и лекарни — детскую и обе взрослые, и красив он очень. Прекрасен просто град мой любимый, на озере стоящий.

А пока летим, замечаю я красоты земли родной: поля ее, леса, дороги, люда полные. На горизонте и Златоград встает, ярко на солнце крышами блистая. Совсем недолго лететь оказывается, часа три всего. Это оттого, что летучий корабль у нас новый, он шибко летать умеет, чтобы воинов быстро доставлять. Вот какая забота ученого люда о защитниках наших оказывается.

А затем идет на посадку корабль летучий, и раскрывается столица передо мной, будто книга древняя, красотой поражая, а все же мне Китежград во сто раз милее. Стоит нам только травы коснуться, как на выход пора — шествие смотреть, а потом и погулять немного. Крепка я в своей мысли образ батюшкин сделать, очень мне это правильным кажется.

Вот выходим мы в ряды для воинов смотрящих, а не идущих, батюшка нам с матушкой и место даже показывает. А вокруг море просто людское — всем же интересно, как шествие проходить будет. Я оглядываюсь по сторонам, замечая тысячников и сотников, выделяющихся очень, с детьми они пришли да с женами, потому как слава Тридесятого показана будет сегодня.

— Здравы будьте, люди добрые! — обращается Кощей к нам всем, и мне кажется, будто с неба синего его голос доносится.

А Вождь наш великий говорит о том, что сильна Русь Великая, которая Тридесятое Государство, что свободны в ней люди и нелюди. Он много добрых слов сказывает, а затем велит и шествие начинать. А я во все глаза смотрю — на печки боевые, порядки пешие, богатырей идущих. Колесницы громобойные, колесницы небобойные, колесницы пушкарские…

Громким выстрелом сигнал звучит, и в небе алконосты появляются с горынычами, но не только они. Приглядевшись, вижу я медленно в ступах летящих девиц. Даже, мнится мне, я и Ладу заметить успеваю, из класса моего. Вот чую я: летит она среди девиц боевых сейчас, удаль свою показывая. А затем уже и речи звучат о том, что никакой немец на нашу землю не позарится, если умом крепок.

Я под впечатлением шествия, конечно, но все же иду к кудесникам. А батюшка совсем не возражает, но хочет и наши с матушкой образа с собой иметь. Зачарованные особо, чтобы всегда мы у его сердца были. Все мои устремления батюшка видит, будто помыслы читать умеет, прямо как Яга великая, но мне важно, что не возражает он. И вот, получив в руку заветный образ, на котором матушка с батюшкой запечатлены, я на шею его привешиваю, чтобы не потерять.

— Пойдем посидим, — предлагает батюшка, на оберег взглянув.

Совсем мало времени нам втроем осталось. И хоть ненадолго это, а есть во мне тоска глубинная, матушка уже просто плачет. Очень тяжко ей с батюшкой расставаться, но пока нельзя с ним в дальний предел улететь. И дело даже не во мне в этот раз, а наказ был всем воинам семьи домой отправить, подальше от предела, ведь случись что, в опасности будут. Хоть и нет дураков на нас нападать, а только с наказом не спорят. Вот потому и нельзя.

Матушка в батюшкиных руках, а я становлюсь так, чтобы их ото всех собой закрыть. И даже пусть самой мне плакать хочется, но я не буду матушку тревожить, ведь ей и само́й тяжело очень, а завтра мы или отправимся гулять в Рощу, или на службу, чтобы дурные мысли в голову не лезли. Мне кажется, так будет правильно.

***

Погрустнела матушка после расставания, но ко мне прислушалась. Прямо с утра берет она себя в руки, кивая на мою речь, в которой я говорю, что служба от грусти очень даже лечит. Можно, конечно, и в Рощу отправиться, да только неправильно это — матушка только сильнее разгрустится. И она это тоже понимает, со мной вмиг согласившись.

— Тогда я в лекарню, а ты на службу? — уточняет она, на что киваю я уверенно, ведь и мне грустно очень.

А еще отчего-то тревожно немного, и я на образ поглядываю, но зелен он, потому и успокаиваюсь я. Выйдя из терема, решаюсь пешком пройтись, ведь не ждут меня сегодня. А по небу синему облака плывут и точки черные. Я приглядываюсь — алконостов вижу и сиринов еще. А чуть поодаль и горынычи большой тучей куда-то летят, уверенности мне добавляя.

Иду я по улице города нашего главной, что простирается с Захода на Восход, и думаю о том времени, когда батюшка насовсем вернется. Счастье будет, матушка улыбчивая будет всегда… Глядишь, сестрица или братец у меня появится, кто ж это знать может. А вокруг меня люд улыбчивый по случаю дня выходного. И видят они мой наряд, да не удивляются, ведь многие нынче в одеже, Кощеем установленной, ходят. Вот, например, поодаль пешая сотня куда-то торопится.

Заглядевшись, чуть поворот нужный не пропускаю, но все же сворачиваю в него и быстрым шагом уже к нашему терему, где служба расположена, шагаю. Колесница наша, четвертая, здесь же стоит, значит, или на месте Богдана, или отдыхает она. Но хоть в тереме посижу, грусть-тоску прогоню. Потому как за батюшку всегда неспокойно мне было, а сегодня отчего-то вдвойне. Ведуньи, конечно, могут беду чуять, да только в беду мне как раз и не верится.

— Ждана пришла, — улыбается мне Богдана, у окна обнаружившись. — Значит, поедем скоро хворых лечить. Ты чего это в день выходной?

— Батюшка вчера в войско улетел, — начинаю я объяснения свои, но ей того не надобно, очень понимающая лекарка старшая.

— И ты пришла грусть работой лечить, — кивает она, ласково эти слова произнеся. — Настоящая ты лекарка у нас.

Радостно мне от этих слов очень даже, отчего тревога уходит. А Богдана тем временем на выход идет, меня за собой зовя. Знать, время пришло, в колеснице нашей вызова ждать. Белава-то строгая, жуть просто, требует, чтобы от вызова до выезда не больше трех минуток проходило, вот потому и лучше прямо в колеснице ждать. И выходим мы на улицу, к колеснице нашей двинувшись. Вот в этот миг все и происходит.

Прямо с неба звучит звон колокольный, что сигнал «Внимание всем» отбивает, что необычно очень. Грозно звучат колокола невидимые, тревожно, повторяя сигнал стародавний, что на вече людей собирать должен. Но сегодня, по всему видать, причина иная. Предчувствие чего-то тревожного окатывает меня студеной волной. Взгляд в небо подняв, вижу я лик Кощея, суровостью наполненный. Так-то обычно он добротой окатывает, но только не сейчас.

— Слушайте, граждане Свободного Тридевятого Государства! — гремит голос его, каждому хорошо знакомый. — Труженики мастеровые, крестьяне полевые, воины и богатыри ратные, ведуньи мудрые, матери и сестры, братья и отцы — слушайте!

И замирает движение: останавливаемся мы с лекаркой, в небо задирает головы люд праздный, колесницы движение свое останавливают. А прямо из синевы, вмиг грозной становящейся, несется весть недобрая, ведь кому такое по нраву может быть? Кощей размеренно говорит, но будто камни тяжелые, на землю его слова падают. А стоит лишь вслушаться, как зябко становится на душе.

— Сегодня на заре ранней, без весточки и без вызова, рать чужестранная перешла наши рубежи. Немцы чужеземные ударили громенями по городам многим, нарушив мир, что держался честно, — говорит он нам, показывая — не шутка это вовсе. — Враг не послал ни посла, ни грамоты, а сразу принес огонь и разорение. Пали житницы, загорелись дома, пролилась кровь людская.

— Ой, мамочки, — тихонько шепчу я, рукой за образ взявшись, но обнимает меня Богдана, отчего спокойнее становится.

— Сегодня говорю я слово решительное: встать всем народом на защиту Государства Тридесятого, — приказом звучат его слова. — Артелям — укрепить труд, крестьянам — снабдить страну, воинам — держаться, берегиням — поддержать ратников, матерям и сестрам — нести дух стойкости, отцам и братьям — стать плечом к плечу.

И тут я понимаю, отчего страшно мне — Кощей силою своею не сокрушил немцев, знать, не все так просто у нас. Может быть, сила равная, али еще обряды черные какие, отчего и не сумел он, да только кто у немцев на такое способен-то? Припоминая, что в школе учили, понимаю — нет у меня ответа.

— Теперь вся сила Тридесятого Государства поднимается: и Златоград, и Китеж-град, и Кощеград, и все деревни и села. Народ встанет стеной, а Кощей поведет державу вперед, твердо и без страха, — Кощей, о страхе заговоривший — это что-то странное. Значит, надо старших спрашивать, что же делается такое. — За нами Правда, мы победим!1

А за словами его звучит песнь стародавняя, что еще во времена царя Гороха людей и нелюдей на бой поднимала. И понимаю я в этот миг — нет больше жизни старой, мечтаний моих и тревог, теперь у нас единое дело. У всех нас единое, но что делать я не знаю. Богдана же меня обратно ведет, знать для разговора важного. Что же, готова я.

— Что бы вы ни хотели сказать, — встречает нас Белава отповедью с ходу, — здесь ваше войско и битва ваша тоже здесь2.

— И клятва будет? — удивляется лекарка моя старшая.

— И клятва будет, — Горазда увидеть я не ожидаю, но вытягиваюсь перед ним. — Как же без клятвы? Без нее вы у меня разбежитесь… Ну-ка, Ждана, шаг вперед.

— Буде так! — отзываюсь я, шагнув.

— Повторяй за мной, — наказует самый важный в службе человек.

И я повторяю за ним слова клятвы воинской. Падают они одно за другим в тишину, а вослед за мной повторяют лекарки и водители наши. Каждое слово важным оказывается, ведь именно сейчас в войско Тридесятое меня принимают. Хоть годами не вышла я, только, по всему видать, неважно это уже, ведь враг к нам пришел. И хоть уверена я, что прогонят его быстро, но…

— Клянусь быть храброй, стойкой, неусыпной в дозоре, блюсти тайны, мне доверенные, исполнять уставы ратные и повеления воевод и старшиц без промедления и ропота, — слова мои звучат, и чую я — нет у меня пути назад.

Так тому и быть отныне.

О сгустившихся тучах

Матушка клятве моей порадовалась, а вот отчего, не сказала. Но служба наша отныне действительно как войско — даже доклады есть. Каждое утро доклад и еще вестник о том, что за ночь в Китежграде случилось. И хоть знаем мы, что победа вскорости придет, ведь непобедимо Тридесятое Государство, а нынче мы будто в бою. Каждый из нас.

— Ждана с Богданой, — командует Горазд, — сегодня вы только в западном пределе. Смотреть внимательно, чуть что — тайников звать.

— Буде так! — отвечает лекарка моя старшая.

Тут дело вот в чем: вчера поймали лазутчика немецкого, что за злато черное желал колодцы отравить. Вот теперь нам внимательными быть надо, потому как люди — они разные очень. Есть и те, что за злато матушку продать готовы. Разговор у тайников с такими короткий, но ведь и поймать надобно. А вести пока туманные. Вестник Кощея лишь направления называет, а не сказывает о том, что мы на ворожьей стороне всех побиваем, отчего тревожно мне.

— Пойдем, травница Ждана, — вздыхает Богдана, меня на выход направляя.

— Буде так, — в ответ говорю я, потому что положено так.

«Травница Ждана» — отныне звание мое, в петлицах отображенное. А Богдана — «старшая лекарка», и Белава тоже, к примеру, а есть у нас и младшие, я лично видела. Мой наказ теперь учиться, набирать опыт и держать испытание. Куда торопятся старшие товарищи, я не очень понимаю, да только войско тем и хорошо, что много думать не надобно.

— Ты думаешь о том, что Вестник туману напускает, — вздыхает старшая летница. — Добран, на западный.

— Буде так, — спокойно отвечает ей водитель наш.

— Думаю, — киваю ей. — Нет вестей о победах на поле боя, и тревожно мне.

— О победах кричат громко, да, — кивает она и замолкает.

Я не спрашиваю, осознавая — ответ она мне дала. Ежели о победах нет криков радостных, но что-то все же говорят, значит… Нет, не хочу я о том думать. Просто заминка какая случилась, а вот прямо завтра нам обязательно скажут, что идет войско на Бильскнир. Иначе и быть не может, ведь Тридесятое — самое лучшее государство! И пусть придумал что-то немец поганый, чтобы Кощею не дать себя сокрушить, но воины наши умелы и смелы, я же знаю.

— Четвертая, — оживает шар переговорный. — У западных ворот хворь странная.

— В пути, — коротко отвечает Богдана. — Добран!

И срывается с места колесница наша, отправляясь к самым западным воротам, чтобы узнать, что за хворь обнаружилась. Едва не забыв, надеваю я оберег ограждающий. Он шлемом выглядит, нос и рот закрывая, притом чтобы хворь в них не залетела да внутрь не пробралась. Спешит колесница, ревом распугивая люд зазевавшийся, я же смотрю в оконце, замечая — меняется град Китеж. Всего несколько дней прошло, а меняется он, будто готовясь к чему-то, имени чему я и не знаю.

Останавливается колесница, а перед нами обнаруживаются тайники. И вот они показывают нам жестами уезжать. Богдана за шар берется, докладывать принимаясь, а Добран задом колесницу медленно сдает. Лекарка старшая говорит, что видит, ну и то, что нам показали, притом водитель наш изображает, что не выходит у него быстро развернуться.

— Подтверждаю, — звучит наконец голос Горазда. — Можете уезжать.

Что это было, мы совершенно точно потом узнаем, а сейчас у нас путь обратно, туда, где западного предела Китежграда улицы сходятся. Но вызовов у нас до самого вечера нет, будто вмиг все хворать перестали. Что-то это значить должно, но вот что, неясно мне. А вот вечером меня не домой везут, а в терем наш, служба в котором находится.

И вот тут я узнаю́ о новостях. Война приносит нам новые слова: «светоскрыт», «громень», «небобой», «громоубежище»… Тайник рассказывает лекаркам о том, что светоскрыт важен, потому как не позволяет он город с воздуха увидать. Звучит это очень зловеще, ведь выходит, что враг аж досюда долететь может. Осознавать это страшно, к тому же нас упреждают, что говорить об этом до поры нельзя. Вот только отчего так, я не понимаю.

— Я расскажу вам, — вздыхает Горазд, когда тайник уходит. — О круговороте душ все помнят?

— Все помнят, — вздыхает удивившаяся поначалу Белава. — Что?

— Убитые немцами воины в Нави не появляются, — отвечает он, а я сначала даже не понимаю, что он сказал, но затем озаряет меня, отчего я всхлипываю.

— Тише, Жданушка, тише, — прижимает меня к себе Богдана.

Все в горнице отдыха бледные сидят. В глазах лекарей ужас, как и в моих наверняка потому что новость эта очень страшная. Если они не в Нави, то либо души в полоне, либо окончательной смертью умерли. Как такое возможно, я и не знаю, уже желая бежать к Яге, чтобы спросить ее, но лекарка старшая меня держит, к себе прижимая.

А я себя растерянной чувствую, даже не задавая себе никаких вопросов, а вот Горазд рассказывает, что отступает наше войско, потому как оружие у немцев страшное, да и убивает он всех подряд, а жутко это очень. Потому все возможно, и нам нужно силу внутреннюю сохранять. А Богдана меня гладит, успокаивая, потому что новости страшные очень. Но вот если души в Навь не попадают, то образ может не сработать — он сравнивает с Навью, насколько я помню.

— Горазд, дозволь молвить, — негромко прошу я, и старший наш сразу же ко мне поворачивается.

— Что, Жданушка? — ласково спрашивает он.

— Можно ли как-то сделать, что если вестник… — я запинаюсь, но беру себя в руки. — Чтобы он ко мне, а не к матушке? Она не переживет, если черный вестник.

— Можно, травница, можно, — уверенно говорит Горазд. — Немец хочет уничтожить Китежград, потому сейчас я к главному тысячнику поеду. Будем думу думать, как град наш защитить, а вы — по домам.

Он прав, конечно. То, что мы сейчас ведаем, никто не знает, а мне главное — не плакать. Матушка поймет, но главное — не расплакаться от вестей жутких. Представлять ничего не буду я, а то напридумываю и хуже себе сделаю. А я должна город родной защитить. Горазд же говорит, что именно тем мы в службе занимаемся, значит, правильно все. Ну а будет трудно…

Не верю я и не хочу верить, что бегут наши воины. Наверняка дело в другом, нам неведомом, потому никогда не подойти им к Китежграду, никогда! Мы обязательно победим, а пока надо, как батюшка говорит — только чуточку подождать, и все сладится. Воины наши самые сильные на свете, горынычи — самые яростные, печкари — самые смелые. Они совершенно обязательно загонят немца поганого туда, откуда он выполз, так что и бояться нечего.

***

Отчего я так легко поверила, что батюшка погибнуть может, мне Богдана объяснила, но сейчас я дома сижу, почивать готовясь, а матушки все нет. Задерживается она в лекарне детской, а люди в городе бают, что потянулись беженцы из земель дальних. Это не слишком хорошо, потому как не считает никто едь на большее людей и нелюдей количество.

— Слушайте, люди, слово Вестника Кощеева… — голос этот всем известен и ото всюду слышен. — В течение дня вели наши воины ожесточенные бои на Китежградском направлении. Вечной славой покрыл себя десятник Иван, жизнью своей выкупив отступление обоза…

Будто холодом пробирает меня от этих слов. Зябко становится просто, ведь «китежградское направление» — это близко, выходит? Надо будет на службе спросить, чтобы ничего себе не придумать. Направление на Китежград, может, и для удобства принято — так я себя уговариваю, но понимаю — все возможно, потому надо учиться себя в руках держать. Вот и вестник летит ко мне, но не черный, которого я боюсь.

— Жданушка, не жди меня, — говорит он матушкиным голосом. — Ложись почивать, я до утра не вернусь.

— Буде так, — вздыхаю я, осознавая, что работы теперь у всех прибавится. — Потап Михалыч, давай вечерять.

— Все слышал, — сообщает мне домовой. — Откушай да ложись, утро вечера мудренее.

Ласков он со мной нынче, все понимает Потап Михалыч, ведь, выходит, беда большая пришла в Свободное Тридесятое Государство. Я так чувствую вовсе не потому, что в силы войска нашего не верю, а лишь оттого, что рассказали мне нынче. Страх забирается в душу, но гоню его я. Все ладно будет, я уверена, ведь давеча вестника от батюшки получила — воюет он силу несметную немецкую, говорит, скоро прочь ее погонит. И заулыбалась матушка сразу, голос милый услышав.

Вот с такими мыслями отправляюсь я почивать, чтобы утром на службу затем идти. Пока лето, в радость мне по улицам Китежграда ступать, а что зимой будет, так я и не думаю. Печки ходят, колесницы ездят, чего тут задумываться? И закрываю я глаза, а снится мне то, что сегодня видела — как мешками окна закрывали в лавках всех да Гостиный Двор красили так, чтобы он на себя не похож был. Ну а ночью отныне темен град мой родной, потому что светоскрыт.

А поутру будит меня Потап Михалыч, даря понимание — так и не вернулась со службы своей матушка. Мне же завтракать пора да на свою уже службу собираться. Дело уже привычное, а что по осени будет, я не думаю, ведь до тех пор война совершенно точно закончится. То, что сейчас у врагов успех наметился, не значит ничего еще, ведь наши воины все равно силы огромной и сумеют одолеть немца поганого, как-то сумевшего силы великого Кощея запереть.

— Откушай каши, Жданушка, — будто гладит меня домовой наш. — Сила тебе понадобится сегодня.

— Благодарствую, Потап Михалыч, — ответствую ему и усаживаюсь за трапезу утреннюю.

Солнышко встает, золотя крыши теремов каменных в самом сердце Китежграда и совершенно не верится мне, что недалече уже враг коварный, желающий нас изничтожить до последнего человека, да и не только. Я же ем утреннюю кашу, наслаждаясь ею, и мечтаю о том времени, когда батюшка вернется. Хорошо бы до начала учения, чтобы могли мы погулять по улицам, и знала я, что живой он.

Закончив с завтраком, выхожу на улицу, торопясь на службу, ведь опаздывать очень плохо, а «очень плохо» мне совсем без надобности. Меняется Китежград, заметно это очень: скрыт везде накладывают — и чарами, и краской особой, — еще укрывают острые пики башен, незнамо от чего. Пока иду, вижу огнебои стоящие, будто ворог уже в град наш вступил, да еще небобоев множество, а возле них воины совсем юные, как мне мнится. Охранят Китежград, совершенно точно.

— Слушайте, люди, слово Вестника Кощеева… — Вестник намеком мне служит, что поторапливаться на службу надо, припозднилась я. — В течение дня вели наши воины ожесточенные бои на Китежградском направлении. После битвы великой Елисейск, немцами сожженный, был нами покинут…

Град этот, в честь царя бывшего прозванный, недалече совсем, и от понимания этого, сердце мое сжимается. Не впервой слышу я «покинут» да «оставлен», отчего вера в скорую победу гаснет потихоньку. Но спешу я на службу, в тереме заветном появляясь за минуту до времени. Только не на выезд мне надо, потому как Горазд всех собирает, сказать что-то желая.