Лекарка полевая

Владарг Дельсат

Лекарка полевая

О том, что предвещает

Утро занимается над древними башнями Китежграда. Они помнят и то время, когда град наш просто Китежем звался, но великий Кощей, что свободу всему люду принес, повелел его Китежградом звать. Мне нравится это имя моего любимого города, от него он величественней стал. В пору царя грустно бывало здесь, но вот уже больше двадцати пяти весен свободны мы.

Молва бает разное, но прислушиваться к ней осторожно надобно. Люди бают, что царь не таким был и дурным, только не очень умным. Повелел он Тридесятое хранящего Кощея-батюшку изловить, да служить лишь ему заставить, да возмутился люд простой и тогда позвал великого Кощея на царство, да только иначе решил Вождь наш бессмертный. По Правде рассудил он, и теперь в Свободном Тридесятом Государстве живем мы.

При царе не было прав у девиц, почитай, никаких, а теперь равны мы с мужами во всем. И даже, бают, в деле воинском. Того не видела я еще, а вот лекарское дело всегда уважаемо было, и лишь девица его освоить может, потому как дар ведовской тут нужен. А мужи дар иной имеют, колдовской, отчего они, к примеру, печки водить могут, да на горынычах летать.

Матушка сегодня с самого утра трудится в лекарне детской. Кощей-батюшка повелел все лекарни разделить, детям одни, а взрослым другие, ведь разные они. Вот и у нас в Китежграде лекарня для деток имеется. А так как шестнадцатую весну отпраздновала я уже, то обещала матушка меня к делу пристроить. С малых лет я до лекарства охоча, и даже есть во мне дар к этому. Сама Яга так сказала!

Нынче же в школу собираюсь я. Скоро будут испытания класса предпоследнего, а там и каникулы. Это время, когда отдыхать требуется, но не мне, конечно. Моя мечта исполнится этим летом — войду я в лекарню не маминой дочкой, а младшей травницей. Знания у меня уже есть, да только больше книжные, и матушка знает это, но я смогу стать не только младшей, а потом уже и в лекари пойду.

Школа наша лесная находится незнамо где, но на деле где-то около Златограда. Надев одежды ведовские, мое право подтверждающие, белым поясом чистоты помыслов подвязываю я зеленое платье. Неважно, где живешь, ведь в школу тропка ведовская ведет, оттого и не спешу совсем. Откуда не выйди, а будет до школы четверть часа всего — то чары древние, самой Яги. Она школой верховодит, потому как самая главная ведунья в Тридесятом царстве.

— Здравствуй, Потап Михалыч, — я кланяюсь в угол, где по обычаю блюдце с молоком стоит. — Дозволь завтрак у тебя попросить.

— Отчего ж не накормить красу такую? — доброты полный его ворчливый голос доносится откуда-то из угла. — Садись, Жданушка, испробуй каши рассыпчатой.

Ой, здорово как! Домовой наш мою любимую кашу приготовил. Они, домовые, — нечисть по старым понятиям, конечно, да только надо к ним с любовью и вежеством. И тогда они тоже с лаской обращаться станут. А Потап Михалыч самый лучший домовой на свете, и никто меня не переубедит. Вот и сейчас даже с собой едь приготовил он, в холщовой сумочке.

— Батюшка весточку не слал ли? — интересуюсь я.

— Обещался к испытаниям школьным быть, — слышу я улыбку в голосе Потапа Михалыча.

— Благодарю за весть, — радуюсь я.

Батюшка мой старшина в сотнях граничных в пределах западных. Матушка думала к нему отправиться, но решила отложить, пока я школу не окончу. Оттого каждый его приезд для меня радость великая. Назначили его совсем недавно, и трех месяцев не прошло, но скучаю я, конечно же…

— Благодарствую за завтрак, Потап Михалыч, — кланяюсь я, доев. — Очень вкусно! И за едь с собой тоже!

— Вот и молодец, Жданушка, — отвечает он. — Собирайся в школу, пора тебе.

Взглянув на оберег ручной, замечаю я — и вправду пора. Тропка путеводная не от самого дома идет, потому надо до городских ворот еще добраться. Можно пешком, а можно и на печке самоходной. То Емельяна изобретение стародавнее: и люд возит, и товары всякие, а имеются еще боевые, только выглядят они иначе, да огнебоями снаряжены.

И вот я собираюсь в школу, которой совсем немного осталось — седмица или две, потом испытания и лекарня. Здорово же? Вот и я так думаю, выходя из терема нашего невысокого. А вот и печка тут как тут, как раз десятый номер, на боку у нее начертанный. И спешу я, чтобы люд не задерживать. Сажусь на место свободное и в слух обращаюсь, потому как все новости в печке услышать можно.

— Неспокойно в пределах дальних, — негромко говорит бабушка незнакомая в форменном платье травницы. — Бают, войско туда тянется.

Это она от памяти старой, ведь кто же решится на Тридесятое наше напасть? Всяк знает, что войско наше сильнее всех. Нет же дураков на нас войной идти? А с немцами на западе договор справил Кощей великий, чтобы не боялись они нас. От страха-то мало ли что сделать можно, вот и решил наш Вождь успокоить их, дабы не думали, что нам их земли надобны.

— Люди бают, девок во всем равными считать повелели, — слышится с другой стороны старческий голос.

Ну да, не всем по нраву, что Кощей каждого по Правде судит, а не по платью. Нравились им старые времена, душителям, да только больше нет их власти, а только наша, народа свободного, вот так. А еще речи у деда старого опасные, за такие и на Север уехать можно, чтобы снег убирать, коего много там очень.

Соскочив с печки на своей остановке, я спешу за ворота городские, чтобы на тропку заветную встать. Стража только улыбается, меня выпустив, а я через мгновение долгое уже промеж деревьев иду. Путеводная тропинка лишь ведуньям подчиняется, таким, как я. Этому еще в самом первом классе учат — как попасть туда, куда нужно, и не заплутать. Заплутать, впрочем, задача сложная…

И вот иду я к школе нашей, косу назад закинув. Коса ведуньям по форме положена, так Яга сказала. Для однообразности и чтобы в воздухе красиво смотрелась, а не кикиморой из болота. И хоть обычно из школы ведовской выходят те, кто ступу освоил, но есть и особые случаи — как я, например. Дар у меня хоть и ведовской, только не летучий, а как у Несмеяны, царевны бывшей, — лекарский. Разные дары существуют, потому плакать нечего, ведь по нраву мне лекарское дело, а вот, к примеру, Лада — она в небе живет. Будто там остаться хочет, но не облако человек, не может навек в небе остаться.

А Яга дисциплину очень строгую устроила. Хоть и запретил Кощей вразумлять, как во времена стародавние, да тоже ничего хорошего не будет, если нарушать стану. Так что примерная я ученица, и не из страха, а чтобы похвалили.

***

Большой терем на двенадцать этажей стоит на лесной поляне — это школа наша. Внутри она-то намного крупней, чем снаружи, потому как учебных классов видимо-невидимо. Вот вижу я сейчас Варвару, подругу Лады, что нетерпеливо перед крыльцом вышагивает, на оберег ручной поглядывая. Знать, вести у нее интересные, да только не для меня, потому как летницы они обе, а я лекарка.

Улыбнувшись подруге школьной, я в терем вхожу, к дощечке подъемной устремляясь. Ежели нарушу дисциплину, то ножками придется, а так как нет, то встаю я ногами на нее, вверх взлетая. Не люблю я летать, как и все лекарки, ведь иной у нас дар совсем, но и ножками бегать на шестой этаж тоже так себе радость. Потому терплю я, на этаж наш взлетая да к классу устремляясь.

Во времена древние назывались классы горницами и даже те, что для вразумления были, да только повелел Кощей Великий всякой вещи понятное имя дать, вот и стали они классами. Учатся в классах, а горницы вразумления остались во тьме времени еще до того, как матушка меня Китежграду родному подарила, ведь учениц надобно вовсе не пугать, а наукам да премудростям обучать. За то поклон Вождю нашему от всех детей Тридесятого.

Класс наш второй от окна углового, и девицами он полнится, ведь не могут девицы с молодцами в одной школе учиться. Природа силы у нас разная: наша — ведовская, а их — колдовская, и разница в том огромная. Так что никакой тайны, а только разность в обучении из-за сил наших. Да и то, ладно очень, что порознь мы учимся, нет никаких томлений, а лишь наукам отдаем мы силы свои.

Первый урок у нас чаровнический, о ступах мы сейчас говорим. И хоть не летать лекаркам, а все на свете знать надобно. А ну как нужда будет занедужившего в лекарню доставить? Вот то-то и оно. Ладе или Варваре-то в радость только, а мне не слишком, но и не страшно вовсе. Вот, кстати, и они, легки на помине. Улыбчивы и удивлены обе, что о многом говорить может. Но за ними и учитель наш уже ступает, отчего размышлять я потом решаю.

— Здравия вам, девицы пригожие, — Берендей Потапыч высок, ладен и, несмотря на длинную белую бороду, очень даже интерес вызывает. — Кто молвит, что было у нас в прошлый раз? Есения?

— Здрав будь, Берендей Потапыч, — поднявшись из-за парты, крышку оной подняв, поименованная отвечать принимается. — В прошлый раз мы говорили о чарах поддержания ступы в воздухе и действующих на нее силах.

— Очень хорошо, — хвалит ее учитель наш. — Проверять не буду, ибо сегодня разговор наш о летучем корабле пойдет.

Очень даже любопытно, с чего вдруг Берендей Потапыч тему-то перескочил? Ступы нам, по учебнику судя, до конца года изучать следовало, а он вона, о летучих кораблях заговорил, которые вообще не наша забота. Их мастер Данила для мужей создал, дабы могли они по небу летать на кораблях огромных, оттого различие между ними и ступами теми же огромно просто. Отчего же вдруг тему сменил наш учитель? Необычно это…

— Как вам известно, летучий корабль был создан мастером Данилой как транспорт для преодоления значительных расстояний, — Берендей Потапыч напоминает нам историю. Ну, один из ее вариантов, что правильным считать Кощей-батюшка повелел. — Давайте рассмотрим его устройство.

На доске большой черной появляются уравнения сил. Потом еще корабль в разрезе, корабль сверху и снизу. Ну а мы, конечно же, аккуратно переписываем в тетради бумажные. Это несколько скрепленных листов бумаги белой так зовутся. Во времена царя все больше на бересте писали, но Кощей Великий даже о нашем удобстве подумал. Все же хорошо, что решил он власть в свои руки взять, да свободу простому люду принести.

В изобретениях всяких сильно государство наше. Вот только неспокойно мне на душе — отчего мы о летучем корабле нынче заговорили? Вот и Лада хмурится, знать те же мысли ей в голову приходят. Лекарок будущих у нас пятеро всего — четверо, кроме меня: Весна, Зоряна, Любава и Милада, а остальные по ступам, только тех, которые лучшие, шестеро всего, а Лада самая-самая, будто небом рожденная.

Звенит колокольчик, а учитель наш, речи прервав, быстро собирается и уходит, что меня удивляет сильно очень. Против его обыкновения это — так быстро класс покидать. Вижу я, что и Лада с Варварой переглядываются, трапезничать затем принимаясь. Это они правильно придумали, ведь следующий урок у нас с Ягой само́й, а перед ним подкрепиться надо, да цифирь из головы выбросить. Ну-ка, чем меня домовой наш порадовать решил?

Пирог рыбный из сумы холщовой появляется. Отчего рыбный, то ясно — в рыбе много чего для ума предназначенного, а я еще и тепло улавливаю, знать зачарована рыбка. И действительно, тает на языке пирог, будто на живой воде сотворенный, а голова вмиг очищается, и сил прибавляется. Не очень это обычно, да только задумываться мне не хочется, и так загадок множество сегодня.

Можно на перемене, которая промеж уроков придумана, на улицу выйти под солнышко весеннее, да только не хочется мне. Спокойно мне в классе нашем, умиротворение после еды снисходит. Совершенно точно пирог зачарованный, иначе отчего от него такое состояние у меня? Но для таких чар причина надобна. Неужто знает Потап Михалыч что, от меня до поры сокрытое?

Но снова звенит колокольчик, на урок всех сзывая, и точно вместе с ним в классе Яга оказывается, будто из воздуха соткавшись. Она с вниманием на нас смотрит, что значить всякое может. Может, и что-то плохое, потому все мы разом всевозможное внимание вмиг на лицах изображаем. Злить Ягу мысль очень плохая, а нам несложно.

— Считайте, оценила, — кивает она, усмехаясь по обычаю своему. — После уроков Лада, Варвара, Смиляна, Краса, Злата и… хм… Власта, будете за теремом школьным ждать. Все поняли?

— Да, матушка, — хором отвечают поименованные, потому как иного ответа быть не может.

— В таком случае поговорим о горицвете, — будто и не говорила о другом, произносит легендарная наша.

Вот оно в чем дело — летниц она отобрала для какого-то дела важного. А у остальных обычные уроки, наверное. Хотя сегодня у лекарок особенный урок, и там может для нас быть нежданная новость, а то я Ягу не знаю. Но пока мы говорим о горицвете и упаси Кощей отвлечься. Точнее, говорим мы о травах лекарских, и вот это заставляет меня все внимание на Ягу-матушку направить, потому как лишних слов у нее не бывает, а раз начала она о травах говорить, то будет нам и испытание.

О травницей ставшей

Необычное что-то творится в Свободном Тридесятом Государстве. Вчера до вечера самого нас пятерых с даром лекарским учили полевому ремеслу, чего не делалось никогда, упредив, что будет отдельное испытание для нас. Лада с Варварой с утра заморенные, будто всю ночь не спали, да и другие девчата устало глядят, к терему путеводными тропками двигаясь, ведь сливаются тропинки у терема школьного. А нынче у нас урок истории…

Как правильно историю учить надобно, Кощей указал. При Елисее, царе бывшем, что нынче золотарем промышляет, потому как больше не умеет ничего, историю не учили. А Вождь наш великий указал, что нужно уроки прошлого знать, чтобы смело в будущее идти. Вот сегодня у нас опрос, и спросить могут что угодно. Я же тропинкой путеводной иду, припоминая все, что помнится об особом положении Тридесятого Государства.

Государство наше сказочное, значит, на сказках людского мира возникло, оттого все происходящее в нем отражение свое у нас имеет. Как и всякое сказочное государство, расположены мы на суше, окруженной морями, за исключением западного предела — там начинается край дикий, немецкий. Так издревле всех чужаков зовут — немцами, а раньше и басурманами звали, да разбасурманили их давно богатыри земли нашей, особенно Добрыня. Оттого и походы его Добрыниными зовут.

С моря-окияна опасность Тридесятому грозить никакая не может, а западный предел на замке. А с моря опасности нет, потому как чары на нем древние, корабли все губящие, вот и остается, что западный предел — и для торговли, и для войны. Ежели опрос о войнах всяких пойдет, знать, готовится что-то дурное. Однако ж я не беспокоюсь — войско у нас большое, самое лучшее, оттого и случись война — сами немцы виноваты окажутся. Кощей чарами своими им враз укорот даст, а затем придем мы на развалившийся Бильскнир смотреть.

— Здрава будь, Зоряна! — я подругу вижу, привычно ее приветствуя.

— Здравия тебе, Ждана, — отвечает она, о чем-то крепко задумавшись, потому я ее за руку беру, к терему школьному направляясь.

Матушка у нее в лекарне воинской служит, а батюшка — на горынычах, только нынче у горынычей учение, ведь юные они, хоть и разум имеют, да не умеют ничего. Вряд ли с батюшкой ее размышления связаны, но расспросы чинить не стану я. Захочет — сама расскажет, а нет, так нет. Вот и дощечки деревянные, готовые нас к классу нашему вознести.

— Люди бают, — вдруг говорит мне Зоряна, — будут нас воинскому уставу учить, ведь во всем равны девицы парням.

— Ну, будут и будут, — пожимаю я плечами, потому как мне все одно.

Наше дело лекарское — рану перевязать да в лекарню свезти, если есть на чем, так что устав воинский не пугает меня совсем. А вот после испытаний будет мне лекарня детская, что я всей душой уже предвкушаю. Ну а пока я подруженьку в класс наш завожу, ведь очень уж задумчива она. А там уже все подруженьки за партами расселись да готовятся, потому как не знать историю чревато — это же прямой наказ Кощея нарушать. И хоть нет уже вразумления школьного, а и знать не хочу, что случится, если ушами хлопать почем зря.

— Здравы будьте, девицы премудрые, — в классе оказывается Марья Ильинична, которую Искусницей молва прозвала. — Присаживайтесь.

И тут я только замечаю, что взлетела из-за парты со всеми единым духом. Обычное это дело, но вот чтобы единым духом, так то впервые, по-моему. Интересно, отчего это? Но тут мою мысль вымывает удивлением, ведь не с опроса начинает Марья Искусница, а карту раскрывает огромную, на которой и земли дикие видны. Только черное пятно страшное на месте земель немецких, вплотную к нашим пределам прижавшихся.

— Три года тому назад немцы двинулись воевать страны окрестные, — говорит негромко Марья. — И пока это нас никак не касалось, не говорили мы о том, да только приблизился немец со слугами своими вплотную к пределам нашим, оттого Кощей в безмерной мудрости своей повелел договор между нами сладить, дабы не было страха промеж нас.

О договоре я знаю, а вот о том, что немец все окрест занял, — нет. И пугает меня пятно черное, да только знаю я, что сильнее мы всех. А договор тот для немцев пугливых больше нужен, потому как любим мы в мире жить, а они, по всему видать, нет. Но наставница наша не просто так нам карту кажет, да увидеть дозволяет. Может, и правду на печке баяли о том, что войско, пределы стерегущее, поближе к ним двинулось.

— Ведомо вам, девицы премудрые, что в Тридесятом отражение имеет всякое, что в людском мире происходит, — продолжает свою речь Марья Ильинична. — А как именно, нам сейчас Смиляна расскажет.

Мир людской сказы сказывает, а у нас они отражение находят. Это всякому ведомо, ведь у немцев то же самое. Не зря заговорила о том наставница наша, по всему видать, непростое что-то у людей в мире, сказок лишенном, происходит. Вот только не ведомо мне, что именно, но у Марьи нет лишних слов. Значит, не поняла я пока, о чем она сказать хочет, и думать надобно. Ну а пока Смиляна всем известный вещи сказывает, я на Ладу кошусь. А она, подруга наша, что-то тайное знает, потому как хмурится.

Звенят колокольчики серебряные, на перемену нас гоня, а я все на месте сижу, да и подруженьки мои. Что-то готовится совершенно точно, потому как не бывает такого, чтобы наставницы просто языком трепали. Ну а у нас сейчас по дарам разделение. Летницы отдельно, лекарки отдельно. Те из летниц, что дар имеют, в небе жить, значит, к Яге отправляются, а иные тоже не даром сидят, у них умения другие, мне неведомые.

— Ну-ка, лекарки, отправляйтесь-ка на двор школьный, — строго Марья Искусница говорит. — Пришло время вас учить науке воинской.

— Хорошо, — кивает Зоряна, а я припоминаю, что отвечать иначе нужно, только не знаю, как.

Интересно, а зачем нас учить мужеской науке? Не скажет то Марья, уж я-то ее знаю. Потому с места поднявшись, отправляюсь, куда сказано. Все, что надобно, совершенно точно расскажут, так батюшка говорит. Все же любопытно мне очень, но я пока интерес свой прикручу, чтобы не принудили бегать. За много вопросов, не ко времени заданных, бегать приходится от зверюшки какой пострашнее. Потому погожу я с вопросами, а пока отправлюсь вниз.

А у терема самого воин стоит, а в петлицах у него пики и что-то значить это должно. Вот сейчас и узнаем, что именно значит одежа такая и что как зовется. А пока я становлюсь прямо, насколько умею, за что добрый взгляд воина заслуживаю.

***

А вот затем меня с гудящими после воинских занятий ногами матушке отдают, прямо из школьного терема. Смотрит матушка, в лекарские одежды одетая на меня и вздыхает только. А чего вздыхает, не говорит. Но ведет она меня за собой прямо в терем большой, на котором символ лекарский обозначен. И понимаю я, что здесь находится.

— Пойдем, дочка, — произносит она. — Горазд с тобой говорить желает, а там и поглядим…

— Горазд? — сильно удивляюсь я, но иду вослед матушке.

Горазда в Китежграде все знают, ведь поставлен он самим Кощеем над службой новой. Она «скорой лекарской помощью» зовется, потому что на колесницах особых прямо к больным лекарей привозит. А это важно очень, когда к больным сразу, потому как время спасает, что для деток особенно важно. Да только шестнадцать мне едва, не положено же, али я чего не знаю?

— Горазд, — кивает матушка, ведя меня. — Рассказала я ему о тебе, да интерес появился… Вот только правила там суровые, выдюжишь ли…

— Ой, да не возьмет он меня, — вздыхаю я, хорошо это понимая.

— Ну а ежели возьмет? — с хитрецой она меня спрашивает. — Тогда что?

— Тогда служить стану, — твердо говорю я ей, потому что понимаю теперь, о чем молвит она.

Над службой этой новой Горазд поставлен, а не лекарка, потому как колесницы колдовской силы требуют, да еще лекарок да травниц оборонить от слова злого. А бывает, что даже родные малышей спасаемых зла хотят. Потому и устроено так. И в Златограде, и в Кощеграде такие службы появляются, а вот отчего именно сейчас, то мне неведомо. И вот дверь, у которой матушка останавливается.

— Представляться можешь травницей, потому как готова ты уже, а как назовет, так и назовет, — вздыхает она, на дверь мне рукой показав. — Иди, ежели не страшишься.

Матушка мне передумать время дает, как будто решено все уже. Это удивляет, конечно, но смело я в дверь ступаю, воинским разученным шагом. Выйдет али нет — то мне неведомо, а в службе новой всяк служить мечтает, потому как нужная она очень. И понимаю я это, ведь смогу я тогда нужной быть, и учиться скоро. Ну а не возьмет, тогда в лекарне детской за малышами ходить стану, что по нраву мне очень.

— Здрав будь, Горазд! — произношу я, даже удивиться не успев, ведь одежды на нем воинские. — Травница Ждана явилась пред очи твои.

— Смела, — улыбается сидящий за столом воин статный. Глаза его синие меня будто насквозь пробурить хотят, остер взгляд. — А скажи-ка мне, травница Ждана, что делать надобно, ежели дитя перед тобой…

И тут он, не дозволяя сесть, опрашивать меня по лекарской науке начинает. Вот тут-то мне все знания мои нужны оказываются. И то, чему в школе учили, и то, до чего сама дошла, книги лекарские читаючи. Отвечаю я ему на каждый вопрос его. А Горазд улыбаться начинает добро. Очень он по-доброму на меня смотрит, затем из-за стола вставая.

— Ну-ка, пойдем со мной, — говорит он мне, и вроде просто предлагает, а только лишь ответ может быть — воинский.

— Буде так, — как меня сегодня учили, отвечаю ему.

— Воинский устав знаешь уже, — кивает он, выходя из горницы широким шагом. — Все полегче будет.

А тут и матушка моя к нам пристраивается, но идет тихонько, будто даже крадется. Все я понимаю — она с ним говорила, чтобы меня взять решились. Это доверие огромное и подарок просто невозможный. Знать, верит матушка в меня, очень даже. А меня ведут коридором длинным, затем спускаться принимаясь, и понимаю я, куда — в мертвецкую. Вот ежели не забоюсь, будет разговор.

И действительно, оказываемся мы в мертвецкой, а на столе специальном лежит девица моих лет с животом вспоротым. Страшно — жуть как, да только показать нельзя, ведь лекарка я будущая. И вот представляю я, что кукла передо мной ростовая, я давеча такие видела. Они как раз для лекарей предназначены. А ее, значит, уже раскрыли, чтобы узнать, отчего померла юная такая.

— Покажи свое умение, — говорит мне Горазд. — Опиши девицу, да причину смерти назови.

— Буде так! — отвечаю ему, на себя верхнюю одежку специальную надевая, а затем уже к столу шагая.

Для начала я общий осмотр делаю, незаметно кожу пощупав. Вот тут мне бы улыбнуться, но пока нельзя — смотрят. Не ошиблась я, кукла это, на ощупь заметно. И вот теперь начинаю я рассказывать о том, что внутрь ее понапихано, а тут ловушка за ловушкой, отчего мне улыбательно становится. Вот что интересно, показать, что куклу я распознала, али нет?

Обнаружив некоторые органы, лежащие так, как будто всегда тут росли, понимаю — придется признаваться. Потому как вот этих двух отростков у людей не бывает, а только у русалок, а вот эта железа мужская только. Либо надо мной посмеяться вздумали, либо это испытание такое. Потому я с каменным лицом перечисляю все обнаруженное и заключаю:

— Причины смерти быть не может, потому как тело с частично мужскими органами и русалочьими еще, жить не может, — припечатываю я в конце.

— Догадалась, — смеется Горазд. — Причем чуть ли не с самого начала. А как?

— Кожа на ощупь не людская, а кукольная, — отвечаю я ему. — Куклы ростовые из такого материала делают, и хоть похоже, но…

— Берем! — уверенно произносит он. — Совершенно точно берем!

Вот причины его слов я понять не могу. Обернувшись, вижу широкую улыбку и удивляюсь, но молча, ведь все, что нужно, и так расскажут. Поэтому я чары с рук убираю, которые от болезней хранят, и одежу снимаю верхнюю, смирно становясь. Горазд же близко ко мне подходит очень, в глаза вглядывается, только потом говорить принимаясь.