Лекарка полевая

— Служба наша воинской близка, — молвит он размеренно. — Устав блюсти надо будет, ночами не спать, если придется. Подумай, Ждана, готова ли ты?

И я задумываюсь, а матушка мне суть новой службы рассказывает. Колесницы у нас по четверо больных вмещают, которых на лежаках особых размещаются, и готова я должна быть днем и ночью на помощь мчаться. Зато сама служба по воинскому разряду идет, а это значит и питание, и одежа, и опыт. Вот опыт самое, как мне мнится, важное, потому как года через три смогу уже и в лекарки пробоваться. И вот за одно это я на службу согласна.

— Готова, Горазд! — уверенно отвечаю ему.

— Пойдем тогда, — он уводит меня из мертвецкой, а матушка, я заметить успеваю — обережный круг творит.

Уверенно ступаю я в новую жизнь, ведь служба моя интересной очень будет. Все новое манит, а тут и одежа особая, и уважение с ходу, даже несмотря на то, что годами я мала. Везде бы так…

О службе важной

Для всех день выходной, а вот для меня нет. Одежа на мне новая, особая, и травницей я пока называюсь, о чем петлицы мои говорят. Знаки особые так зовутся, они у шеи расположены. Сегодня прямо с утра на службе мне быть надобно, оттого что учиться положено да на колеснице в первый раз кататься. А повезет если, то и в помощь буду.

Мама дома остается, но будит меня вовремя, сразу же на одежу новую указав. Платье очень на воинское похоже, оно висит в воздухе, чтобы не измялось, значит. И очень мне от этой заботы на душе тепло оказывается. Я сажусь завтракать, матушку внимательно слушаю, а она мне наставления дает. У нее, как и у наставниц наших, лишних слов нет, потому и внимательна я, кашей наслаждаясь.

— То, что годов тебе мало, так то не беда, — строго матушка говорит. — В службе новой важны не года, а знания. Они у тебя есть, ну а то, что опыта нет пока, так это успеешь еще.

— Да, матушка, — киваю я, доедая. — А ежели обиды чинить начнут, тогда я в лекарню уйду?

— Никто не обидит тебя, — улыбается она, будто знает что-то важное. — Главное, наказы строго исполняй.

— Конечно, — соглашаюсь я, потому как не обсуждается это. — А платье оно действительно как в войске?

— Да, Ждана, — вздыхает мама. — По воинскому уставу служба создается, как Кощей повелел.

— Ага-а-а… — тяну я и задумываюсь.

Раз воинский устав, да еще и по Кощееву наказу, значит, чего-то я о новой службе не знаю. И матушка тоже, но это не страшно совсем. Все узнается в свой срок, так батюшка говорит, а он точно знает, как по Правде быть должно. А пока я заканчиваю с едью и готова уже вполне. Матушка мне сумочку холщовую дает, чтобы не оголодала я на службе своей новой, и в окно кивает.

А там колесница зеленая стоит, со знаком лекарским на борту. Это что, за мной послали? Я сильно удивляюсь, но матушка кивает, значит, действительно. И я, конечно же, спешу, не желая заставлять меня ждать. Колесница приземистая, но небольшая, я вскакиваю в нее, поздоровавшись на ходу. А внутри ее лекарка сидит и еще кто-то, кого не вижу я. И вот лекарка меня разглядывает с интересом.

— Ну, здрава будь, Ждана, — говорит она наконец. — Имя мне Богдана, можешь так звать или лекаркой, как хочется. За перегородкой сидит Добран — водитель колесницы нашей за номером четыре. Добран, поехали!

— Буде так, — глухо раздается в ответ, и меня в спинку вжимает.

Внутри колесница имеет два сидения — для лекарки и меня, и четыре лежанки, по две одна над другой. Цвет у них лесной, темно-зеленый, и сама колесница того же цвета. У меня под ногами ящик деревянный, а под рукой лекарки указники какие-то, мне непонятные. Сама лекарка в таком же платье, что у меня, но сверху еще положена накидка белая, пока сложенной лежащая. Ну раз она тут есть, как в лекарне, то положена, стало быть. Глаза у нее серые, цвета грозового неба, а волосы темные, но смотрит ласково лекарка, отчего и не страшно мне.

— Сейчас мы с тобой едем в терем наш, — сообщает мне Богдана. — Поучим тебя немного, а с завтрашнего уже и ездить потихоньку начнем.

— Буде так, — тихонько отвечаю я. Ну раз уклад воинский, то так и отвечать надобно.

— До обеда ты в школе, правильно? — уточняет лекарка, что теперь надо мной старшая.

— Да, — киваю я, припоминая, какое нынче число. — Только завтра в школу мне не надо, а затем и испытания начнутся, — объясняю ей.

— Вот и ладно, — заметно радуется она. — И с испытаниями поможем.

В этот самый миг колесница останавливается в строю таких же, а меня на выход просят. С десятка полтора их стоит в ряду, а сверху слышны шутки и смех. С надеждой вступаю я в терем службы новой, но боязно немного, конечно. Богдана же, будто мысли читает — она меня бережно обнимает, и страх, уже к сердцу подступивший, куда-то исчезает.

— Здравы будьте, сестрицы, — громогласно приветствует всех лекарка. — Знакомьтесь с травницей юной.

— Здравствуй, травница! — множество лекарок со всех сторон мне радуются совершенно искренне, как будто я их близкая.

Но от этой их радости отпускает меня тревога. Миг, кажется, проходит, и вот меня уже вместе со всеми за стол усаживают, кружкой чая черного одаривая. Представляются лекарки, мне ласково улыбаясь, а у меня эмоций море просто, ведь я себе чего только не придумала, а они здесь сказочные просто. И видя мое удивление, одна из них, по имени Белава, других останавливает.

— Лекарки все сестры по ремеслу, да и по дару, — говорит она мне. — Все мы были юными, а раз ты среди нас, то испытали тебя. Потому никто не будет обиды чинить сестре нашей, понятно?

— Понятно, — киваю я, слезу непрошенную утерев.

А они говорят, что в лекарне обидеть могут, потому как там совсем другая история, но в службе новой мы будто в войске, где обиды чинить не по Правде будет. И слышать это необыкновенно просто. А вот затем спрашивать она меня принимается. Не испытывает, а именно расспрашивает, но выходит будто испытание, потому как обо всем же. А другие лекарки слушают внимательно, что я говорю, да удивляются.

— Знаний у тебя на лекарку младшую, — произносит, наконец, Белава. — Только опыта маловато. Значит, так и поступим. Богдана!

— Буде так, — сразу же отзывается лекарка моя старшая.

— Седмицу-две ее возишь, пусть опыт набирает, — наказ дает та, что меня спрашивала. — А то и поболе, а там будет испытание лекарское.

— То по Правде, — соглашаются с ней другие лекарки, а я удивлена сильно, ведь шестнадцать мне всего, а для лекарок года тоже важны, от них силы зависят.

Но Белава достает откуда-то из-под стола камень прозрачный. Я его знаю, в школе такой тоже есть — он силу ведовскую измеряет, да цветом выделяет. И молча кладет она его передо мной. Проверяет, понимаю ли я, что желает она. Я же, как учили, обе руки на камень особый колдовской кладу, к силе своей обратившись. И вот выходит она из меня, обнимая камень. В прошлый раз, зимой, он желтым стал, что для лекарки недостаточно, зато для травницы в самый раз, но вот сейчас что-то странное случается — мигает он и вмиг цвета леса становится.

— Так я и думала, — кивает Белава, а потом уже и мне улыбается. — Школьный камень всегда меньше покажет, дабы развитие было, а нас точно интересует.

И вот по ее камню выходит, что для лекарки вдосталь у меня сил ведовских. Как такое возможно в шестнадцать лет, я и не знаю, но доверяю лекаркам, ведь лучше они знают.

***

Усталая после дня трудного в терем я вхожу, но замираю враз. Старшина сотни за столом сидит, по петлицам если судить. Ну а так как устала я очень, то голова не враз включается, и сначала я его воинским обычаем приветствую, как учили меня, лишь потом сообразив, что батюшка это. Приехал, стало быть, как обещал, аккурат к моим испытаниям.

— Совсем иначе смотришься, дочка, — улыбается мне батюшка, к груди прижав. — Садись тогда трапезничать да сказывать, как дела твои.

— Да, сил она потратила немало, — улыбается матушка, совсем рядышком с ним сидящая. — Садись, Жданушка.

Батюшка с разговорами, пока я ем, не лезет, а только тихонько с матушкой переговаривается. Ну им надо наговориться, ведь давненько его не видела она. А я ужиная, чувствуя, как восстанавливается сила ведовская и в сон тянуть перестает. Вот сейчас я доем и буду готова сказывать о том, как день мой прошел. Все же ездила я сегодня в самый свой первый раз с лекаркой. Ничего она мне делать не позволила, только смотреть и слушать. Вот только по нраву мне такая служба, даже очень.

— Что вам рассказать? — улыбаюсь я, тарелку отставив и за чай принимаясь.

— По нраву тебе служба твоя? — интересуется батюшка.

— Очень, — только и отвечаю я. — Будто действительно войско — скоро соображать требуется. А еще у меня через месяц неполный испытания лекарские, если хорошо себя покажу.

— Ого, — матушка удивляется, я вижу это. — Хорошо тогда.

— А вот меня совсем ненадолго отпустили, — вздыхает батюшка. — Неспокойно стало в западных пределах…

Я настораживаюсь, потому как выходит второй это уже звоночек. Но батюшку внимательно слушаю, а он рассказывает о том, что готовится что-то и неспокойно потому. Даже если решится немец напасть, я уверена, мы ему быстро охоту нападать отобьем и убежит он, порты теряя, в свой Бильскнир, куда совершенно точно рать Тридесятого придет, чтобы его историю закончить. Ну не дурак же он, на нас нападать?

Вот потому не беспокоюсь я слишком сильно, а все батюшку расспрашиваю о том, как в войске устроено все, да еще какие петлицы бывают, ведь все мне интересно. Время позднее уже, и почивать пора мне, ведь завтра испытания начнутся. Вот тут батюшка и говорит, что девиц начали сильнее в войско продвигать, даже платья специальные сделать Кощей повелел.

— И у вас девицы есть? — спрашиваю я, но качает головой батюшка.

— Некуда у нас девицу приткнуть, кроме как в лекарки полевые, — объясняет он. — А вот люди бают, что летниц могут начать набирать.

— Ну то меня не касается, — машу я рукой, потому как это Ладе важно — она в небе живет. — Мой дар лекарский, да и служу я уже.

— Очень хорошо, что служишь, — серьезным тоном батюшка мне говорит. — Ну-ка отправляйся почивать.

Бросив взгляд на оберег ручной, понимаю я — пора действительно. Потому, распростившись с родителями, отправляюсь к себе, чтобы спать улечься. Завтра у меня родная речь и науки точные, два испытания в один день, потому как служба моя так школу попросила. Вот и посмотрим, что мне Яга скажет, хотя, думаю, против она не будет. Ежели действительно девиц в летницы двинули, то занятие у легендарной нашей совершенно точно есть.

Засыпаю я моментально, и не снится мне совсем ничего, отчего, когда будит меня матушка утром, я поначалу и понять ничего не могу. Мнится мне — только что же глаза закрыла, а уже и утро. Но подниматься надо очень, потому как испытания ждут. Я уже тянусь за школьным платьем, да матушка головой качает, мне мое лекарское с петлицами травницы подавая, что удивляет меня.

— Ты теперь на службе, Ждана, — объясняет она. — Везде в воинском платье ходить повинна.

— А оно воинское разве? — не понимаю я с ходу сказанного мне. — Я думала, лекарское.

— Лекарское, — соглашается матушка. — Но все же воинское по слову Кощея. Устав воинский исключений не предусматривает.

— Вона как… — я задумываюсь на мгновение, а затем и платье натягиваю. — Буде так.

— Завтрак ждет, — говорит она мне, выходя.

А в горнице и батюшка уже на меня с улыбкой смотрит, но мне спешить надо, потому я быстро за кашу принимаюсь, едва успев доброй зари пожелать. Надо поспешить, ведь до ворот города еще добираться. К испытаниям я готова, и мысли мои сейчас не о них, а о том, что меня обещали учить хвори определять. Жутко интересное занятие, по-моему. Все мысли мои с лекарским делом. А еще батюшка обещал на днях на гуляния взять по случаю шествия в Златограде. Ему две седмицы отпуска дадено, потому еще время есть.

— Не спеши, дочка, — улыбается матушка солнечно. — Гляди, за тобой колесница твоя приехала.

Я выглядываю в окно и действительно колесницу нашу вижу. Только лекарки, по-моему, нет, а значит, только для меня ее прислали. И сразу думаю с теплом о Белаве, ведь лишь она может такой наказ дать. Вот я с завтраком заканчиваю, а затем, прихватив едь, чтобы не оголодать, выскакиваю из терема, уже привычно заскочив в колесницу нашу.

— Здрава будь, сестрица, — улыбается мне Добран. — Велено тебя до ворот довезти, чтобы на испытания свои ты вовремя добралась.

— Здрав будь, Богдан, — возвращаю я ему улыбку. — Благодарю от сердца.

И колесница наше шибко к воротам спешит, а ее все пропускают. И печки, и повозки разные дорогу дают, хоть сигнал особый и не зажжен. На колеснице есть звездочка такая, она показывает, что пропустить нас надобно. Но сейчас и без нее с охотой пускают, не ведаю, отчего. Быстро мы докатываемся до самых ворот, а стражник и не спрашивает ничего, сразу же их раскрывая.

— Добрых испытаний, — водитель колесницы нашей мне желает.

Я благодарю его, наружу выскакивая, а затем тропинку призываю, по ней идти принимаясь. Спешу я не сильно, потому как, разок на тропу ступив, припоздниться нельзя. Таковы чары путеводные, о них в пятом классе рассказывают. Оттого и ведомо мне это, ведь на одни отлично учусь я, прямо как Лада. Нет никакого повода плохо науки изучать, вот так и выходит у меня.

А дубы вокруг встают, оберегая, да березки кланяются ласкою Матери-природы обдавая. Я же иду улыбчивая, ведь все ладно у меня. А завтра меня еще и лекарству учить примутся, ведь определение хворей — не дело травницы, это уж знаю я очень даже. Значит, решили из меня лекарку младшую сделать, несмотря на малость лет моих. Любопытно мне очень, куда спешат лекари службы? Ведь совершенно точно торопятся они, а вот зачем… То вопрос посложнее будет.

О сладости нежной

На письменных испытаниях не вижу я Ладу с Варварой, а остальные здесь. Сегодня испытание у нас последнее, потому как науки разные первыми поставили, а это, родной речью прозванное, последнее выходит. А на службе завтра с утра только быть надобно, и послезавтра еще, а там день один полностью свободный, когда шествие будет. Дозволяют мне с батюшкой побыть, за что благодарность моя огромна.

А как уедет батюшка, так каждый день буду я на службе с утра до вечера. Бают и ночью служба работает, да только лет мне немного, оттого и не положено. Ночью почивать надобно, а не по широким улицам рассекать. И правильно это, так матушка говорит, а она все знает. Лекарка матушка моя, оттого и знает все. А я послушная очень, ведь как иначе-то?

А Китежград летней порою еще краше становится. Изваяния каменные об истории говорящие белеют ночами светлыми, дубы и тополя высокие шелестят листвой, а березки в Роще Ведуньей одна краше другой. И озеро Светлояр его водой поит, да от злобных духов бережет. На острове посередь него стоит Китеж наш, оберегаемый водой зачарованной. В озеро то любит люд погружаться, от усталости земной очищаясь.

Опять отвлекалась я, ожидая, пока Кикимора Александровна скажет, о чем писать надобно. А она стоит задумавшись, но затем улыбаться принимается. Значит, какую-то придумку имеет, а так как нечисть она, то непростой она будет. И вот она встает перед нами, чему-то усмехаясь так, как только она умеет, будто намекая на то, что пакость какую задумала.

— А напишите-ка вы о своем родном городе, — предлагает она нам.

Действительно, непростая тема. Мне, стало быть, о Китежграде писать надобно, потому что он мне родным и самым прекрасным кажется. Что же… Я обмакиваю перо железное новомодное в чернильницу, от проливания зачарованную, и приступаю. О Китеже я бесконечно говорить могу, ведь самый лучший он на свете город.

Удобная придумка эти перья, и в руке лежат хорошо. А вот при царе гусиными писали, а там навык нужен был. И все равно кляксы появлялись, а за грязь на бересте понятно, что бывало. Любили цари деток мучить и школу страшной делать. На наше счастье, Кощей прекратил это все, и теперь перья удобные да бумага вместо бересты. Да и не так бедно люд простой живет, а взамен каждый работать повинен. Пользу Тридесятому Государству приносить. И правильно это, по-моему.

А я пишу о площадях Китежграда, о его рощах и садах, о том, как ложится дорога под колеса колесницы, которую на колдобинах не мотает совсем, потому как ровные дороги у нас волею Кощея. И еще пишу о том, как заря над городом встает, новый день начиная. Очень красив город мой родной, загляденье одно. И песни на его больших площадях поют скоморохи да сценки всякие показывают.

А подруженьки мои, почитай, все в воинских одеждах. Петлицы у многих чистые, но платья по воинскому укладу, и что-то значить это должно, вот только что именно, не ведомо мне. Надо будет матушку спросить, отчего все в платьях воинских, ведь не бывало такого раньше. Тут возможно, что на каникулах все подруженьки куда-то записались, или же… Нет, не знаю.

Поставив точку, я еще раз просматриваю написанное, и будто живой Китежград перед глазами встает, улыбаться заставляя. Но пора уже и сдавать тетрадь испытательную да прочь отправляться. Погулять с батюшкой да матушкой по улице прямой и самой широкой, порадоваться солнышку летнему. А еще, люди бают, лакомство новое появилось, оно как молоко густое и холодное очень. Только слышала я о нем, а само́й пробовать не доводилось.

— Травница Ждана испытание завершила, — сообщаю я только грустно улыбнувшейся Кикиморе Александровне.

Так у нас не слишком принято, да только пообвыклась я в службе нашей уже, оттого и доклад держу. А она подходит, берет мою тетрадь и еще разок кивает, мне на дверь показывая. Я поднимаюсь и, распростившись, прочь ступаю. Сегодня отчего-то хочется мне по ступеням пройтись. Будто прощаюсь я с любимой школой, несмотря на то, что год еще учиться мне. Но есть у меня чувство такое, странное очень…

И медленно по ступеням я спускаюсь, думая о том, что мне завтра с утра в службу надо. А на душе тоска необъяснимая. И хоть знаю я, что ведуньи могут изменения в жизни чувствовать, да только не верится мне в это. С чего бы моей жизни так меняться? Нет ни одной причины для этого, потому думаю я, что взгрустнулось мне отчего-то. То бывает и задумываться не след.

А у терема самого батюшка с матушкой меня ждут, и я к ним кидаюсь, чтобы заобнимать, конечно. Интересно, как батюшка до школы добрался? Ответ на этот вопрос я сразу же и получаю — колесницу особую увидав, что только командирам положена. Вот, значит, как. А каковы причины этого, я не ведаю и вопрос задавать не буду.

— Не спрашиваешь, — улыбается батюшка. — Мы сейчас в Златоград отправимся, — поясняет он мне. — Награда тебе положена за год отличный.

— Буде так! — не задумываясь, выдаю я и только потом прыскаю, потому что смешно это очень получается.

— Хихикает она, — деланно ворчит он.

А затем колесница по полям и лугам… По дороге широкой, конечно, споро в стольный наш град спешит. Я же удивляюсь, ведь о другом речи с утра были, но делаю это тихо. Батюшке виднее: и как родителю, и как старшине. Вот так бы споро очень доезжаем до Златограда, дважды затем повернув. Батюшка из колесницы выходит, и меня на выход попросив жестом, а затем матушку бережно вынимает. Все же любовь у них настоящая, как Кощей говорит, истинная.

Истинная — это когда души друг друга дополняют, а не просто так. Вот матушка без батюшки и не может, оттого и тяжко ей очень, когда он уезжает. Она все ждет, когда я школу кончу, чтобы к нему в пределы западные отправиться. Я тогда самостоятельной стану полностью, вот тогда она и сможет уехать. Мне без них обоих грустно очень будет, но я потерплю, тем более не завтра это случится.

И вот батюшка ведет меня к кофейне необыкновенной. А я степенно иду, не забывая войсковых приветствовать, как уставом заведено. Они удивляются, но увидев петлицы мои, только улыбаются приветливо, что нравится мне очень даже. И вот мы внутрь заходим… Сама-то кофейня круглая такая, на площади почти в самой сердцевине стоит, а вокруг нее потешный городок расставлен. Внутри она полутемная, прохладная и будто ветерок дует еще, разгоряченные лица охолоняя. И нравится мне это сразу же.

***

Воздушная ласковая сладость в прозрачной вазочке нежного стекла меня совершенно покорила. Недешево оказалось новомодное «мороженое», но как же оно ласкает язык. Я даже некоторое время ощущаю его во рту, даже когда мы кофейню покидаем, гулять отправляясь. Так солнечно на душе у меня, так радостно, что даже хочется в баночку все вокруг засунуть, чтобы возвращаться, когда грусть-печаль одолеет.

А пока солнечно очень, и детишки играют у всех на виду, потому как сам Кощей сказал, что правильно это. Батюшка улыбчивый, и матушка тоже, а смотрятся они вместе так хорошо, что и мне радостно. Даже жалко, что уезжать ему скоро. Может быть, на новой службе можно сделать так, чтобы матушку отпустить с ним? Ну, чтобы она от разлуки не плакала.

Закончив с гуляниями, мы домой возвращаемся, а потом уже и вестник от школы прилетает с результатами ожидаемыми: все испытания у меня на отлично, за что хвалят меня родные мои. Радостные очень дни у меня выходят, но вот поутру надо мне на службу. И поднимаясь уже привычно, натягиваю я платье свое воинское, чтобы после завтрака в ожидающую меня колесницу прыгнуть.

— Здрава будь, Ждана, — улыбается на мое приветствие лекарка моя старшая. — Сегодня мы с тобой до обеда самого кататься станем. А пока катаемся, буду я тебе рассказывать о науке лекарской.

— Ой, здорово! — радуюсь я, сразу же посторонние мысли из головы выкинув.

И хотя тепло вспоминаю я прошедший день, да работать пора настала, потому пока колесница катится, рассказывает мне Богдана сначала об оберегах, которые помогают определить, что случилось, а потом уже и как без них определить можно. Важно это лишь когда что-то очень срочное, а когда нет, то в лекарне все одно точно скажут.

— Сквозь пластину эту смотришь, — показывает мне Богдана. — И сразу видишь, что внутри творится. Сил это требует немало, потому сразу понимать надо, куда смотреть требуется.

— А как это понять? — интересуюсь я, ведь все же знать надобно.

— Вот ты у нас по книгам знаешь, какими хвори разными бывают… — начинает она свои объяснения, а я слушаю завороженно.

Даже и не заметив, что колесница наша стоит, впитываю я науку лекарскую. Но тут, будто желая показать мне ее слова, вмиг шар связующий оживает. В каждой колеснице такой есть, потому как блюдце с яблочком не поставишь здесь. И шар этот говорит, что на улице Стародавней у дома шесть дитя воздух теряет, аж синее. Добран вмиг что-то делает, отчего колесница с места срывается, воем, на горыныча похожим, люд распугивает.

— Ну вот и опыт, — кивает спокойно лекарка моя старшая. — Как мыслишь, Ждана, что случиться могло?

— Или заглотило чего дитя, или слопало, — с ходу называю я самые частые случаи детские. — Ежели имени не ведаем, вряд ли хворь долгая.

— Умница, — улыбается мне Богдана, кивнув.

При долгих хворях имя ребенка известно всегда, и тогда уже вместе с именем хвори главной вызов присылают. А раз у нас нет, то выходит только так. Бо́льшую часть тяжелых хворей извели давно, а кое-какие и нечисть наша победила, оттого-то и спокойнее мне — не так много определять надобно.

А колесница тем временем шибко бежит очень, а затем останавливается. Глядь, а на завалинке мальчуган лет шести вдохнуть пытается. И спешит к нему лекарка, а я сквозь оберег смотрю, сразу же причину заметив. Но Богдана мне опыт свой кажет вмиг и без оберега заметив, что зубом молочным подавился мальчишка. Два долгих мига проходит, и вот уже дышит он спокойно. А я запоминаю, что и как сделала она.

Скоро уже шествие воинов, а затем распростится с нами батюшка, обратно улетая. Отчего позвали его раньше срока, не ведомо мне, да и ему скорей всего. Наказ есть наказ, и ничего с ним не поделаешь. Вот возвращается Богдана, меня сразу же расспрашивать принимаясь — что увидела я, что поняла и как все то же без оберега можно сотворить.

— Он глотать пытался и хрипел, правильно? — уточняю я. — Значит, в горле чего застряло.

— Умница, Ждана, — улыбается она. — Очень хорошо ты мыслить умеешь.

— Для четвертой, — снова шар переговорный оживает. — На Воротном мастер Здебор, с хрипом серым.

— Едем, — кивает она, и срывается с места наша колесница.

Вот это тот случай, когда хворь заранее известна. Мастер этот пылью дышал, отчего хрип серый у него завелся. И сейчас он воздух глотнуть не может, а мы ему привезем снадобье чудодейственное. Вот что интересно — а отчего его совсем вылечить нельзя? И вот этот вопрос я лекарке, совершенно точно знающей хворого, задаю.

— Он обережник, — объясняет она, стало быть, обереги ладит. — Пыль не обычная была, а особая, притом рот не защищал Здебор, оттого и хворь приключилась.

— Чаровная пыль выходит, — понимаю я, вздыхая.

Мастер-то мастер, но вот не прикрыл рот и нос, сам себе беду сотворив. Значит, не все взрослые понимают, что творят. Эта новость меня в глубокую задумчивость направляет. Ну а пока мы ездим к хворым разным. Детей больше всего, потому как пробуют они разное, вот и случаются неприятности. А я опыта набираюсь, да много знаний получаю, которых в книгах не найти совсем.