Старшие сестры

Первое, что бросилось в глаза, огромная золотая надпись, выписанная почти под потолком «ТВОЯ ДОБРОТА- ОРУЖИЕ ИМПЕРИИ.» Это первая строчка в законе о белых сестрах, которую добавили в «Долг», как только ее величество взошла на трон. Сама зала для приема была настолько просторной, что в ней единовременно могло поместиться несколько сотен человек. Это говорило о том, что здесь когда-то планировали устраивать приемы и балы. Выбеленные стены украшены портретами известных сестер, а в центре, над лестницей, портрет Императрицы в массивной золотой раме. Множество столов и стульев были расставленных в хаотичном порядке как будто это делали в большой спешке. Казалось, что здесь было холоднее, чем на улице.

Аксинья с матерью присели на ближайшие свободные стулья и стали ждать. Между посетителями курсировали женщины в черных платьях, похожие на деловитых ворон со стопками листов в руках. Аксинья обняла себя руками, чтобы хоть как-то согреться и стала вертеть головой силясь рассмотреть будущих товарок. Заметить их было несложно, блеклые платья очень выделялись на фоне пестрой толпы родственников. Кто-то был окружён большой семьей: родителями, братьями и сестрами. Особо маленькие шумели и устраивали догонялки. А кто-то как и она прибыл в сопровождение одной матери или служанки. Ее привлек странные звук за спиной, и она обернулась - позади нее, уткнувшись лицом в ладони плакала девушка, по обе стороны от нее, как конвоиры, сидели тучные женщины с непроницаемыми лицами. Светлые волосы курсистки были заплетены в короткую косу — значит она не первокурсница. Аксинья хотела уже отвернуться и не видеть эту сцену, как вдруг она подняла глаза и одними губами прошептала: «Я не хочу возвращаться. Я ее боюсь.» - и снова уперлась в ладони, пытаясь сдержать всхлипы. Холодок прошел по спине, но Аксинья не успела испугаться, матушка похлопала ее по руке, и она отвернулась от плачущей. Перед ними стояла сухонькая женщина с зализанными в пучок волосами. Она спросила имя, откуда прибыли, в каком звании родители. Аксинья молчала пока графиня отвечала на вопросы. Когда все было записано, женщина вручила ей лист с записями и жестом подозвала служанку: «Вещи отнеси в дортуар первокурсниц. А вас, Аксинья Алексеевна, рады приветствовать в стенах нашей скромной обители. Надеюсь, скоро это место станет для вас домом. С этой минуты ты курсистка Екатерининского. А теперь, иди к той двери в левом углу,» - она махнула рукой - «ваша классная дама отведет вас. Запись отдадите ей. Графиня, вы можете идти.» - Сухо произнесла она заученные слова и двинулась дальше.

Матушка с пониманием кивнула и обернулась к дочери. Прощание было каким-то стремительным. Аксинья даже не думала, что это будет настолько быстро. Они обнялись, графиня напоследок попросила писать, как можно чаще и окинув прощальным взглядом залу, удалилась. Аксинья не стала смотреть ей в след, а только слушала как отдаляет шорох маминых юбок. Ей вдруг захотелось развернуться и как маленькая девочка, побежать за мамой, расплакаться и пообещать, что она будет слушаться и делать всё-всё, лишь бы её забрали домой, но матушка ушла, а Аксинья осталась стоять в центре зала, среди незнакомых людей с бумажкой в руках. По коже прокатился табун мурашек, а в животе начал зарождаться страх. Что бы его отогнать пришлось действовать, и Аксинья начала осторожно пробираться туда куда ей указали. Как только она дошла до небольшой двери, рядом с ней, словно из пустоты материализовалась очень сильно прихрамывающая на правую ногу женщина, в точно таком же черном платье, как и у той, что её встретила.

Она представилась, Марьей Карловной - классной дамой первого курса. У нее было жесткое, безэмоциональное лицом судьи, с глубокими морщинами над переносицей. Она нетерпеливо вырвала лист из ее рук, бегло прочла и поманила ее рукой: «Проследуйте за мной сестра Крылова, сестра Суслова, тоже не отставайте.» Тут только Аксинья заметила рыжеволосую девушку, стоявшую с растерянным видом недалеко от неё. Все трое двинулись куда-то в недра института. Аксинье Суслова показалась её намного младше её, хотя она и понимала, что такого быть не может: в институт брали только с восемнадцати лет. Низенькая и хрупкая, она немного напоминала ей Анастасию. Они не перекинулись еще ни словом, но Аксинья уже испытывала к однокурснице симпатию.

— Меня зовут Надежна Суслова, а вас как? — спросила она тонким, но задорным голоском.

— А я Аксинья Кры…

— Девушки, тише! — грозный голос классной дамы хлестнул как плеть по ушам. Курсистки вздрогнули, примолкли и больше не пробовали завести беседу. Проходя очередной поворот, Аксинья немного запнулась, и Марья Карловна злобно покосилась на нее через плечо:

— Ступайте тише, вы же не лошади.

Аксинья и Надя переглянулись, в глазах рыжей промелькнула искорка веселья. Аксиньи даже показалось, что Надя вот-вот высунет язык, чтобы подразнить провожатую.

Бесконечный коридор все не заканчивался. Белые стены навивали мысли о смирительном доме; Аксинья там ни разу не была, но в её воображении именно так он и должен был выглядеть. На стенах не было ни картин, ни часов, а серые и бесцветные ковры, вытоптанные до дыр сотнями ног, вызывали брезгливость. Занавески на окнах когда-то были белыми и ажурными, но теперь отливали неприятной желтизной. Проще говоря: сплошное казенное имущество. «Веселья точно здесь не будет. Похоже, я попала место, где ничего нельзя.» - подумала тогда Аксинья. Чем дальше они проходили, тем сильнее становился запах мокрой тряпки, он смешивался с запахом каких-то лекарств и кислой капусты. У огромных деревянных дверей запах усилился в двойне, и Аксинья с ужасом поняла, что здесь расположена трапезная. Но к её облегчению, они прошли мимо и свернули в более узкий коридор.

«Об этом месте ты так мечтала мама?» - подумала Аксинья, заметив тонконогого паука на стене.

Их привели в закройную и подобрали форму по размеру. Серо-синее, невзрачное платье, но из приятной ткани, не сильно отличавшееся от того в котором приехала Аксинья. Только пуговицы были расположены на офицерский манер в два ряда от шеи и до пояса. Их одежду велели уложить в саквояжи и не доставать без разрешения - в институте все должны быть одинаковые. Даже короткие рыжие локоны Нади как будто потускнели, словно стесняясь своей яркости в этом храме серости.

Переоблачившись и окончательно слившись с антуражем, их повели в спальное крыло, на второй этаж. По пути, который опять проходил около трапезной им встретилась группа девушек в белоснежных платьях с пелеринками на плечах, и они кротко поклонились классной даме. У всех троих были косы примерно до лопаток. «Значит это третьекурсницы»-отметила про себя Аксинья и заметила, что на левых плечах у девушек было повязано по одной черной ленте. «Ничего себе. У них уже написана Слово-плоть. Интересно какая?» - подумала Аксинья с неожиданным для себя восхищением.

Надя ели слышно охнула при виде третьекурсниц, и классная дама не оставили это без внимания.

«Тише барышни, ни звука. Никто не должен слышать даже шороха ваших платьев» - сказала она, одаривая их ледяным взглядом. Аксинья искренне пыталась наступать бесшумно, но чем больше она старалась, тем сильнее шуршала юбка и эхо предательски разносилось все сильнее и сильнее.

На втором этаже в общей спальне было тридцать кроватей, и примерно десять уже были заняты девушками в форме. При их появлении все повскакивали и почтительно поклонились. Но Марья Карловна не обратила на это особое внимание, а только провела Аксинью и Надю к дальним кроватям с левой стороны, подальше от окон, там уже стояли их вещи.

«Достаньте только самое необходимое, а прежнюю одежду оставьте и засуньте под кровать, она вам будет нужна не часто. Как разберётесь, никуда не уходите и ждите меня.» - пока она это говорила, никто в комнате не издал ни звука. Строгий голос отражался от стен и заполнял все пространство. Закончив, Марья Карловна развернулась и прихрамывая вышла из спальни. Аксинья показалась, что даже черные с проседью волосы классной дамы, затянутые в тугой пучок, выглядят злобно. Как только она скрылась за дверью со всех сторон заструилась мелодичная девичья речь.

Ее новая соседка повернулась к ней и с видимым облегчением сказала:

— Она немного жуткая, не думаешь? — сказала Надя с нервным смешком

— Да, я почувствовала себя маленький нашкодившим ребенком.

Девушки одновременно присели возле кроватей и начали раскладывать принадлежности для учебы в небольшие тумбы, стоявшие по бокам кроватей.

— Надя, откуда Вы приехали?

— Я из Тумельской губернии. Три дня добиралась, а Вы…простите, не запомнила имя?

— Аксинья, Аксинья Крылова, дочь генерала Крылова.

Девушки сели друг на против друга на жесткие кровати, покрытые тонкими шерстяными одеялами, и разговорились. Аксиньи хотелось ни на минуту не оставаться с мыслями на едине, поэтому она очень активно расспрашивала новую подругу, а та охотно говорила.

Надя сколько себя помнила, хотела стать сестрой милосердия, и до самого отъезда в столицу помогала матери во Вдовьем доме – месте последнего пристанища жён военных оставшихся без кормильца. А после рождения третий сестры пять лет назад, ей выпала золотая возможность пойти учится в Екатерининский институт. Её семья и не надеялась, что её кандидатуру одобрять ведь семья Сусловых была не родовита: Мать- дочь священника и сестра милосердия в третьем поколении, а отец был выходцем хоть и из известного, но обнищавшего дворянского рода и после военной службы работал обычным чиновником.

Надя создавала впечатление доброй и начитанной девушки, искренне радующейся приезду в институт. Аксинья понимала, что, будучи дочерью высокопоставленного генерала, никогда бы не пересеклась с Надей в обычной жизни, а если бы и пересеклась, то не стала разговаривать, но форма и жесткие постель невиданным образом стерли преграду меж ними.

— Почти пять лет до приезда сюда, меня обучал студент медицинского института. Правда полгода назад выяснилось, что его выгнали из академии за революционные статьи, — Надя произнесла последние слова с непонятной для Аксиньи гордость. — Мы с ним даже препарировали лягушек и мелкую мертвую живность.

— Какая гадость! Зачем?

— Что бы я не боялась крови и появилась выдержка. Именно он вдохновил меня не просто людям помогать, а изучать медицину. Он сказал, что у меня руки хирурга. – Надя вытянула предмет восхищения вперед.

Аксинья посмотрела, но ничего особенного в ее ладонях не заметила, но вежливо сказала:

— Да, это может помочь в сестринском деле.

— И это тоже, но я хочу после выпуска пойти вольнослушателем в медицинский курс и стать врачом.

Аксинья слышала, что белые сестры могут посещать мужские медицинские университеты, но никогда не слышала, чтобы женщина становилась врачом. Надя как будто подслушала ее мысли.

— Я знаю о чем вы думаете, что женщина не может быть врачом. На это у меня есть нерушимый аргумент: еще двадцать лет назад, женщина не могла претендовать на престол, говорили, что женщина не сможет выдержать бремя власти, а теперь, — она гордо вскинула голову, словно это была её прямая заслуга. – Все славят Катерину Первую. Поэтому я думаю, что через пару десятков лет женщина – врач тоже станет чем-то обыденным.

Надя сжала кулачки. Весь ее вид говорил, что она готова отстаивать свою позицию до последний капли крови. Но Аксиньи и не собиралась возражать, хоть и считала это не лучшей судьбой для девушки.

— Очень необычное желание. Я думаю, что ты будешь хорошим хирургом. Давай перейдём на «ты»? — сказала она что бы расположить к себе Надю сильнее.

— Давай. Спасибо, — ее глаза засияли от искренней благодарности.

— Пусть твоя Судьба будет легкой и будет прочитана. — сказала Аксинья и осенила себя знаком Судьбы.

— И будет прочитана, — Надя торопливо повторила жест. — А куда бы ты хотела попасть после выпуска?

Аксинья задумалась. Ей бы точно не хотелось попасть в фронтовые госпитали, велик шанс умереть или от пуль, или от инфекции, не хотела попасть и в санитарные поезда и военные суды. К законникам она бы тоже не пошла. Казалось, самое лучшее — это местные городские лазареты или тыловые. Дворец казался не досягаемым, она хорошо понимала свои шансы. Туда брали только самых талантливых и одарённых на Молитвы. Поэтому она решила выкрутится общей фразой:

— Я бы хотела быть полезной, помогать людям, следовать судьбе. Надеюсь, здесь мне и скажут, к чему я пригодна лучше.

— Ты права, никто не знает, какую Молитву для тебя напишут. А твоя мама была сестрой?

— Да, всю юность провела в госпиталях. Там и с отцом и познакомились.

— Вау! Это похоже на притчу из Судьбы про «Марфу и Серафима». Офицер и добрая девушка нашедшие судьбу во время войны.

Надежда даже вперед поддалась, настолько это ее впечатлило. Хотя Аксинья не видела в этом ничего особенного, где еще знакомится сестрам милосердия с мужчинами?

Она уже собиралась спросить о том, где познакомились родители Нади, как двери распахнулись и вошла Марья Карловна в сопровождение нескольких служанок с поклажами и пятерых новых девушек в форме. Аксинья и Надя встали, следуя примеру остальных. Наступила полная тишина. Классная дама провела инструктаж новоприбывшим и чинно удалилась. Разговоры возобновились.

Самая высокая курсистка подошла к кровати справа от Аксинья и без лишних слов начала разбирать вещи. Девушки украдкой за ней наблюдали. Аксиньи казалось, что она её знает, но не могла понять откуда. Только когда новая сокурсница и повернулась к ним лицом, Аксинья вскрикнула:

— Екатерина Сорокина!

— Аксинья Алексеевна, я слышала, что вы будете здесь, — она присела на кровать с идеально ровной спиной едва взглянув на неё. — И пожалуйста тише, не хочу, что бы Марья Карловна услышала нас. По-моему, единственная тишина, которая ее устраивает — это тишина склепа.

Было не понятно какие эмоции она испытывает, строгое лицо было мало подвижным и не выказывало обычного пиетета, и Аксинья немного стушевалась от той холодности.

— А Анна Сорокина, это не твоя родственница? – в голосе Нади сквозил живой интерес.

— Это моя мать.

В отношении Сорокиной старшей, общество делилось на два лагеря, одни относились с опаской, другие с восхищением. И судя по выражению лица Нади, она относилась ко вторым.

—Да, что б меня переписали!

Аксинья аж дернулась от таких слов. Ее гувернантка, за такую фразу могла и высечь. А Надя, ничуть не смущаясь продолжила:

— Я ее один раз видела ее, мельком. Она правда оперировала людей прям на поле боя? И с Пироговым работала?

Надя начала забрасывать Сорокину вопросами, а Катя расплылась в сдержанной улыбке, ей явно было приятно такое внимание, но воспитание не позволяло показывать свою приязнь более бурно. Наде воспитание не мешала, поэтому она улыбалась и шумела за двоих. Они разговорились о подвигах первой женщины в тайном совете, а Аксинья тихо наблюдала за ними, но в разговор вступить не решалась.

Через примерно пару часов, когда все изрядно проголодались, дортуар заполнился полностью, тридцать девушек в одинаковой форме, по команде классной дамы встали рядом с кроватями. Аксинья стояла позади всех и неспеша разглядывала затылки курсисток. Марья Карловна скептически осмотрела нестройные ряды первокурсниц и командирским тоном приказала строится попарно на обед. Аксинья встала рядом с Надей. На выходе из спальни образовалась не большая очередь.

«Стоп, так не пойдёт. Разошлись все к своим кроватям! Быстро.»- гаркнула Марья Карловна.

Девушки в недоумении прошли обратно.

«Быстрее! Руки сложить на животах.»

Все послушно вытянулись по струнке и сложили руки.

«Очень медленно и шумно, барышни. Стыдоба, позор на ваши фамилии! Быстро построиться по парам перед выходом!»

Все засуетились и направились к выходу.

«Очень шумно барышни, очень шумно! Вы не солдатня, а будущие сестры. Вернитесь обратно.»

В животе предательски заурчало, от голода закружилась голова. Ела она последний раз еще рано утром и то немного. Казалось, еще пара таких кругов, и голодный обморок не за горами. Аксинья бросила взгляд на соседок. У Нади на лице читалось раздражение, она хмурила брови, вжимала ладони в живот, уголок рта подрагивал, но она молча выполняла команды. А Екатерина, выглядела так как будто просто наблюдала за птичками, ни один мускул на лице не дрогнул. Аксинья подумала: «Может это такой очень садистский способ нагулять голод? Я первый день здесь и уже готова упасть в обморок и расплакаться прилюдно, а что будет дальше? Удары плетью и прыжки с крыши?»

Наконец то Марью Карловну устроил толи их стой, толи голодные лица и они, стараясь не дышать, мелкими шагами двинулись в сторону трапезной.

Огромная зала, с шестью длинными столами встретила их жарким запахом тушёной капусты. Здесь уже были другие курсистки. В темно синих платьях- второй курс, их волосы были собраны в короткие косички и перевязаны синими лентами. Старший курс - девушки в белоснежных платьях, обладательницы уже отросших кос, смотрелись как прекрасные лебеди среди воробьёв. Они казались выше и взрослее, хотя разница между ними всего три года. Столы «серых мышат», так здесь именовали первый курс, были ближе всех к стене. Они расселись, тихо произнесли молитву и по команде Марьи Карловны приступили к трапезе. Даже с голоду, Аксиньи показался обед странным, у всей еды был привкус чего неправильного. Зажаренная почти дочерна рыба казалось сладкой, а картошка отдавала пшенной кашей, капуста пахла пивом, а кисель из смородины был вкусный, но очень вязкий, она едва удержалась от того, чтобы попросить ложку, чтобы его вычерпать. Разговоры за столами не велись, но и по взглядам можно было понять, что не одна она удивлена едой.

Аксинья рассматривала юные лица сокурсниц, все они были очень разные. У темноволосой девушки напротив, на лице были следы перенесенный в детстве оспы, у ее соседки шрам на щеке, тонкий как ниточка, но все равно заметный. Их руки были грубоватыми в заживших совсем недавно ссадинах. Как позже узнала Аксинья, они были из одного гарнизонного города, выращенные практически с пеленок в казарме, для них попасть сюда - небывалая удача. Они ели быстро и безропотно. Еще одна, блондинка с ухоженной гладкой кожей и идеально подстриженными ногтями, была дочерью крупного чиновника - бывшего военного. Она, не скрывая брезгливости капалась вилкой в рыбе. Форма не могла скрыть происхождение полностью, одного взгляда хватало что бы понять, кто из мещанского сословия, а кто из дворянского.

После обеда их отвели на первый урок. Коридоры били настолько однообразны и извилисты, что без провожатого они бы вряд ли добрались.

Кабинет истории был богато уставленный книгами. По стенам развешаны карты и портреты. Жесткие лавочки для двоих и сдвоенные парты. Все принадлежности для урока, листы, перья, карандаши уже были подготовлены. К запаху мокрой тряпки добавился запах мела и бумаги.

Учительница Истории, Елена Николаевна, уже ждала их в классе. Она показалась Аксиньи очень приятной, у неё была мягкая внешность, добрый взгляд и милая улыбка. На вид ей было лет сорок. Когда все расселись, Елена Николаевна, помахивая деревянной указкой поприветствовала их в честь первого учебного дня, начала урок с истории Екатерининского института, чтобы: «Вы, барышни прониклись к институту еще большей любовью.» Аксинья на это мысленно хмыкнула.

Говорила Елена Николаевна четко, с расстановкой и не торопливо, благодаря этому все успевали записывать и тридцать перьев практически синхронно двигались по бумаге издавая едва заметный скрип и шуршание.

Изначально здание строилось как одна из резиденций королевской семьи, но княжна Ксения Петровна, с 18 лет добровольно работающей сестрой милосердия в военных госпиталях, видевшая все ужасы войны и как не хватает организованной помощи врачам, загорелась желанием основать всеобъемлющие курсы подготовки девушек. Его величество, поддержал тогда единственную дочь и выделил ей в помощь главного на тот момент врача империи и профессора медицины, Августа Стычкина. Благодаря ему была грамотно составлена программа обучения и организован быт курсисток. Южный дворец, позже ставший Екатерининским (названный так в честь наставницы Ксении Петровны) был с огромной помпой вручен на нужды княжны. Но, этот жест был направлен не столько на развитие сестринского дела и поддержки армии, сколько был стратегическим ходом, чтобы «щелкнуть по носу» тогдашнего цесаревича, для которого и был построен дворец изначально. В отличии от сестры и брата, тот не принимал особого участия в делах государственных, и Император Петр решил проучить сына Федора и Южный дворец стал символом возвышения всенародной любимицы Ксении. Все тогда шептались, что цесаревич попал в немилость государю.

Ксения Петровна занималась благотворительность, спонсировала детские дома, регулярно сама их посещала и давала уроки грамотности, что бы дети могли сами вписать свое имя в книгу жизни. Не чуралась грязной работой, на ровне с менее знатными сестрами драила бесконечные полы института и регулярно посещала церковь. Княжна стала официально первой белой сестрой и символом женского образования. Именно под ее руководством, Стычкин начал ставить первые эксперименты по введению Живых чернил женщинам. Ксения часто сама становилась подопытной, но и своих учениц не жалела. Говорят, что под конец жизни, кожа княжны стала почти полностью черной из-за такого количества экспериментов. Если верить байкам, то по ночам из института доносились душераздирающие вопли несчастных девушек, разъедаемых чернилами из нутрии. Многие в те года закрывали вои книги жизни добровольно.