Старшие сестры

«Смотрит как будто бы я смертельно больна»- думала Аксинья.

Завтрак прошел тихо, родители перекидывались фразами о текущих делах на день, отец должен был отъехать в военную палату на совещание, а матушка собиралась найти еще одну няню для детей и отправить письма всем с приглашением на чтения в церковь, там и официально нарекут детей, дата выбрали через 3 месяца после рождения.

— Ксюта, дорогая, только ты к сожалению не сможет, быть с нами. К этому времени ты уже будешь в Екатерининском институте, в пылу обучения. - Она старалась говорить об этом легко и непринуждённо, как будто бы юная графиня собирается уезжать не в суровое место похожее на военное училище, а в гости на пару дней.

— К сожалению да, матушка.

— Но ты сможешь увидится с братом и сестрой на зимних каникулах. И мы всей семьей сможем встретиться новую главу империи и записать в семейную книгу твои успехи.

— София, еще слишком далеко это загадывать. — Отец, обычно бодрый и веселый, сегодня был подобен камню, ни одного намека на улыбку. – Через военную палату сегодня отправлю распоряжение, что моя дочь готовая стать белой сестрой. Так будет намного быстрее. Остался всего лишь месяц до сентября, а приехать нужно минимум за три дня.

Девушку как будто бы окатили холодной водой. Один месяц, вроде и много, а вроде так мало.

— У нас не так много времени, надо дать нашей дочери хоть какую-нибудь подготовку. – сказала графиня поглядывая на огромные напольные часы с позолотой.

— Займись — это твоя обязанность. Займись вещами, сборами... Впрочем, ты и без меня в курсе.

После завтрака в её комнату пришла мать с портнихой, Аксинью измерили и заказали несколько вещей: дюжину нижнего белья, туда же чулки, несколько простых платьев, без оборок, рюшей и декольте для редких выходов в город, платки, перчатки. А также самое важное, несколько комплектов «полевой», как назвала их мама, формы. Темно зеленые, почти коричневый комплект из плотной рубахи, штанов почти как для верховой езды, и верхней юбки с разрезом по бокам до колен, чтобы и бегать легче и благо нравственный вид не потерять. Послали служанку к сапожнику, требовалось сделать несколько практичные женские туфли и пару крепких сапог.

Не украшений, ни пышных выходных платьев брать с собой было запрещено. Саму форму института должны были выдать уже там. Аксинья очень скептически смотрела на эскизы будущей одежды: «Я еду в институт для девушек или в армию? Но если мне все же выдадут ружье со штыком, я сама на него и кинусь от отчаяния.»

Аксинью задевала деловитость матери, и то с каким азартом она пускалась в легкие шутливые пикировки с портнихой, которая деланно сокрушалась от того, что нельзя на платье для такой красавицы добавить хоть одно украшение.

— Госпожа, помилуйте, вы режете мое чувство прекрасного без ножа. Но ей же совсем не идут такие блеклые цвета!

— Полно, милая, полно. Мою дочь ничего не испортит.

— Но как же кавалеры? Неужели в Екатерининском не бывает мужчин?

— Нет, не бывают, но местным курсисткам все равно не до этого. Их головы заняты учёбой, мыслями о будущем и какой вклад они смогут внести в империю. Там красота не ценится.

— Место, где не ценится красота! Госпожа, не в коем случае не говорите, где это место, не хочу и на метр туда подходить.

Матушка очень изящно засмеялась, а Аксинья за все время примерки не сказала ни слова. Да к ней и не обращались. Она хотела по-настоящему, самозабвенно обидится, с чувством и глубокой жалостью к себе, настолько глубокой, что от неё можно было бы получить тягучее удовольствие, но не смогла. Обидеться по-настоящему можно только на того человека, над которым имеешь власть. Только тогда он будет добиваться прощения. Матушка, явно была не из таких людей, так что, оставалось только пялится в стену и рассматривать узор обоев.

Остаток дня прошел как в тумане, а в голове остались только отрывки монолог матери: она рассказывала то о порядках в институте, то о перспективах, о том какие дороги ей откроются. Что будущий двор цесаревны будет состоять по большей части из белых сестёр и у неё есть все шансы попасть туда. А какие женихи будут стучать в дверь их поместья. Они даже сходили на вечернюю службу, что никогда не делали в будни. Местная церковь была небольшой и очень старинной. Алтарь с тремя Священными книгами стоял под аркой из нескольких сотен семейных книг насчитывающих ни одно поколение, связанных друг с другом тонкими красными цепочками. Матушка попросила священника направить и благословить ее дочь, ведь она скоро вступит во взрослую жизнь.

Священник зачитывал строчки из Писания, только Аксинья не смогла вспомнить из какого именно. Служба была скучная, ноги затекли, девушка не вслушивалась в речь, и осеняла себя священным знаком и кланялась только тогда, когда это начинали делать соседки. Монотонный и без энтузиазма голос священника клонил в сон, а не воодушевлял на исполнение долга и под конец службы единственное, о чем Аксинья думала – это о том, как бы было хорошо, чтобы одна из книг в арке не удержалась и упала священнику прямо на макушку.

В конце службы мама купили ей переиздание «Долг» с поправками в законах касающихся распределения Молитв среди женщин. Аксинья, даже не стараясь изображать искреннюю благодарность, приняла подарок, про себя подумав, что никогда ее не откроет.

Вернувшись домой, она попыталась забыться в распаковке подарков, но, когда Аксинья решила опробовать новою серебря расческу с финифтью в виде цветов в комнату зашла Графиня. В руках она держала большие портновские ножницы. Они выглядели ужасно острыми. Аксинья подумала: «Зачем они ей?»- но, ответ пришел сразу сам собой и по спине пробежал холодок.

— Это обязательно? - она вцепилась в прядь русых волос, хватаясь за них как утопающий за соломинку.

— Обрезая волосы, ты вступаешь в новую жизнь. Оставь все старое дома и иди по новому пути. Так делают все. Сядь ровно.

Она села на стул перед туалетным столиком и посмотрела в большое круглое зеркало. Ей показалось, что лицо выглядит слишком детским и беззащитны, а серые глаза вот-вот наполнятся слезами, Аксинья прикусила губу Мама встала за спиной и быстро провела рукой по ее волосам. В этом жесте не было заботы или ласки, в нем чувствовалось нетерпение.

«Не смотри на нее, не думай, не думай» - мысленно, как молитву повторяла она про себя. Взгляд остановился на ленточке у воротника платья, и Аксинья решила низа что не отводить взгляд.

Щелк. Щелк.

Холод ножниц коснуться шеи. Волосы резались легко, спадая безвольными прядями. С каждым щелчком ее как будто бы отрезали от прошлой жизни.

Щелк. Щёлк

«Я не посмотрю на нее! Не посмотрю, а то разревусь!»

Щелк щёлк.

Она почувствовала, как матушка отошла на несколько шагов, а голове стало заметно легче. Аксинья начала себя уговаривать: «Это все во лишь волосы. Да, все во лишь волосы. Отрастут. Теперь надо посмотреть на себя. На счет три, один, два…»

Она резко подняла взгляд. Ладонь сразу метнулась ко роте, чтобы сдержать всхлип, а отражение резко помутнело от слез. Волосы теперь едва доходили до линии подбородка. Аксинья медленно поворачивала голову то в право, то в лево, пытаясь осознать, что все ее надежды, на то, что жизнь останется прежней, лежат на полу вместе с волосами.

«Что за дела, Аксинья Алексеевна? Ты не на плаху идешь и не на каторгу тебя отправляют. Это просто волосы». - все те минуты, когда Аксинья осознавала, что ее обычная жизнь закончилась, графиня поднимала все срезанные пряди и заплела их в косу, закрепив с двух сторон ленточкой - «Эти всхлипы неприличны для дочери солдата, ты должна быть стойкой.»

Вскрик, треск и стул летит на пол. Рука смела все на туалетном столике, флакончики с духами мелодично звякнули об пол. Аксинья издала какой-то гортанный, животный рык. Она даже не поняла, как все это сделала, голову заволок какой-то тяжелый туман не дававший думать. Аксинья резко развернулась и посмотрела на мать, никогда еще агрессия не завладевала разумом настолько, что пропала возможность думать и говорит. Хотелось рычать и ударить, сделать как можно больнее, расцарапать лицо в кровь, воткнуть эти жалкие ножницы в ее.

— Аксинья? — в голосе матери послышалась удивление и доселе невиданная растерянность. Это принесло девушке небольшое удовольствие. Ей так хотелось разбить что-то еще, но внезапно для себя она вполне спокойно сказала:

— П-почему ты родила двойню? Почему сестра ошиблась? Почему? - она с ненавистью дёрнула себя за прядь коротких волос - Этого не должно было быть.

— Успок...

Аксинья не дала ей договорить. Слова вылетали сами собой.

— Почему я должна променять мою жизнь на какую-то жалкую возможность получить Слово-плоть?!- На последних словах лицо матери исказила брезгливость. «Слово-плоть» - так называли Молитву многие люди, особенно в простонародье, но в высшем обществе это считалось чуть ли не грязным ругательством.

— Успокойся и не скабрезничай! Это тебя не красит. Представим, что я этого не слышала. Ладно, нет смысла от тебя это скрывать. Наше состояние потихоньку тает. Твоё преданное уже не такое большое. Граф, дал в долг брату, что бы он смог отправить учится дочь в Смольный и помог закрыть карточные долги. Алексей хорош на поле боя, но перед семьей абсолютно беспомощен. А наши земли уже второй год не приносят хорошего урожая. Да и не забывай, сколько было крестьянских восстаний за последние 10 лет. Наш кошель изрядно поиздержался. Поэтому я наняла не самую … проверенную белую сестру, за более низкую плату, чтобы поддержать хотя бы видимость достатка семьи, но она оказалась мошенницей. Я знала, что иду на риск. Жалоба на ту акушерку уже отправлена, ее должны найти и наказать.

— Что? - новость окатили ее как холодная вода и пылающего гнева как не бывало. На его место пришла растерянность.

— Мне очень жаль, что все это свалилось тебе на голову так. Но такова наша реальность.

— То есть, меня посылают туда потому, что...

— Да. Даже одна Молитва приравнивается к миллионному приданному. – Она подошла к дочери, положила руку ей на плечи и посмотрела прямо в глаза.

— Но, я никогда не замечала, что в семье не хватает денег, да и вы никогда подобным не делились.

— Отец очень хотел оградить вас от всего. Он пережил за свою молодость много лишений и хотел, что бы вы росли в беззаботном и счастливом мирке.

Графиня, крепко обняла Аксинью, по телу разлилась теплота. Через минуту она отстранилась.

— Я знаю, будет не просто. Но раз судьба послала тебе младшую сестру, значит ты можешь. Судьба…

— Мне нужно отдохнуть. — Перебила она мать. У Аксиньи как-то внезапно закончились силы. Слабость накатила волной с самой макушки до пяток. Тело начало слегка дрожать. Разговор вымотал ее сильнее чем многочасовой бал. — Я не буду ужинать.

— Хорошо, я передам всем, что тебе немного не здоровится. Я еще зайду к близнецам. Не хочешь со мной?

У Аксиньи не осталось сил говорить, она лишь мотнула голову и села на кровать.

Графиня развернулась и отправилась к выходу. Косу Аксиньи она все еще крепко сжимала. Девушка потянулась к голове, что бы привычным движением убрать волосы, но поймала только пустоту.

Глава 3

Незаметно подкравшееся утро отъезда было противным и промозглым. За окном клубился холодный, липкий туман, обволакивающий все с верху донизу. Окно, в которое смотрела Аксинья, казалось, было заложено серой подушкой.

Будущая курсистка уже было готова: облачилась в темно-синее, скромное, хоть и из дорогой ткани платье. Плащ лежал на саквояже и ждал своего часа. Ни одной любимой вещи ей не разрешили взять с собой. «Тебе они и не понадобится, балов не будет, на прогулку с подружками тебя не отпустят, все время ты будешь ходить в форме.» — вот что сказала мать перед сборами. Аксинья это давно знала, но надеялась, что хоть что-то на память ей разрешат оставить.

В комнату тихо и без стука скользнула Анастасия, глаза у нее были красные. Она подошла к сестре и крепко обняла.

— Ну не убивайся ты так, не на фронт меня же отправили. — Аксинья даже удивилась своему спокойствию. Наверное, уже приняла, что никуда не деться, и судьба вцепилась в нее мёртвой хваткой.

— Я буду тебе писать. И ты обязательно… — она отстранилась и вынула из-за пояса небольшой расшитый платочек. Все её рукоделия пестрили цветами и бабочками балансируя на грани безвкусицы и шедевра. — Возьми на память.

— Нет! — в комнату незаметно зашла матушка, уже одетая в дорожную одежду.

— Но.

— Довольно, Анастасия, — она подошла и забрала платочек. — Отдашь, когда Аксинья станет белой сестрой. Ты уже готова?

— Готова матушка, готова. Разрешите только наедине с сестрой попрощаться. Хочу ей дать напутствие и помолится вместе, — Аксинья очень кротко склонила голову. Она старалась, что бы весь ее вид выражал смирение. Настя тихо всхлипнула.

— Хорошо, даю вам 10 минут. Экипаж ждёт.

Графиня вышла и прикрыла дверь. Анастасия хотела что-то сказать, но Аксинья ей не дала.

— Встань у двери и следи, чтобы никто не зашёл.

— Что?

— Быстро, — она доже подтолкнула сестру к двери. Та послушно встала и стала наблюдать с недоумением за происходящим.

Аксинья присела и раскрыла саквояж. Потом лихорадочно метнулась к столику, открыла шкатулку и не смотря, что берет, просто охапкой загребла горсть украшений, метнулась обратно, вытянула из вещей белый платок, ссыпала все в него и завязала.

— Что ты делаешь? — на лице Анастасии вначале появилось недоумение, а потом азарт.

— Матушка, лишила меня привычной жизнь. Так, что имею право на эту маленькую шалость. Она не может контролировать все.

Аксинья воровато осмотрелась, как будто бы мама могла прятаться за шторой или под кроватью. Убедившись в отсутствие опасности, подбежала и вытащила из шкафа головной платок с вышивкой, подаренный сестрой на прошлый день рождение.

— Она не дала мне взять твой сегодняшний подарок, но про другие она не говорила.

Сестры захихикали как нашкодившие девчонки. В тот момент Аксинья поняла, что не смеялась с самого дня рождения.

Она накинула плащ и подняла саквояж. Он был не таким уж тяжелым, и Аксинья легко вынесла его из комнаты. Всю дорогу до выхода они безостановочно смеялись, шалость с украшениями и платком казалась в тот момент самым смешным, что случалось по меньшей мере за год, но оказавшись на улице смеяться расхотелось.

Туман как будто прилипал одежде и просачивался под нее. Экипаж у выхода в поместье был едва виден, как и силуэты родителей. Аксинья переложила ношу в левую руку, а правой подхватила под локоть Настю, и они степенно, нога в ногу медленно пошли к туманному будущему. Рядом с родителями стояли Таня и Агафья Пантелеевна, каждая держала в руках ребенка. Близнецы за месяц уже немного подросли и их стало возможно различить: девочка была с рыжеватыми кудряшками и кареглазой, а мальчик все еще безволосый и голубоглазый. Они сонно взирали на мир не понимая, что происходит. Аксинья видела их пару раз с момента рождения, но не разу не брала на руки и даже не прикасалась.

Кучер помог матушке сесть в экипаж, забрал вещи Аксиньи и крепко закрепил сзади. Отец крепко обнял дочь и тихо сказал: «Ты справишься со всем, ты дочь солдата. Пусть твоя служба будет легкой.»

Аксинья думала, что при прощании не сможет сдержать слез, но чувства как будто накрыли холодным, тяжёлым полотенцем, из-под которого не могло вырваться ни одной эмоции.

Прощание с сестрой грозило затянуться. Она не хотела отпускать Аксинью из объятий, да и Аксинья не спешила это делать. Девушки всегда были поддержкой друг для друга, в детстве даже спали в одной постели. Но раздавшийся строгий голос из экипажа поставил точку в прощании за них. На близнецов она даже не взглянула, но тепло попрощалась со горничными. Таня, попрощалась с барышней довольно бодро, но Агафья была какой-то нервный и лишь сухо пожелала удачи, хотя знала Аксинью с самого детства и любила воспитанницу. Аксинью это немного задело, но времени обижаться не осталось. Отец помог ей сесть в экипаж на стылое неудобное сиденье, а когда дверь закрылась, она заметила, что её дыхание превратилось в пар. Благо плед из грубой шерсти, подготовленный кучером, немного спасал от осеннего холодка. Как только экипаж тронулся, она закуталась в него и собиралась так и проехать всю дорогу не двигаясь.

Матушка тоже вначале сидела как неподвижная статуя, никто из них не собирался заводить разговор. Карета покачивалась, лошади иногда похрапывали, то здесь то там проезжали такие же как они ранние пташки. Хотелось спать, но Аксинья знала, что во сне придут мысли о загубленном будущем, поэтому она стала прокручивать в голове свою шалость с украшениями под разными углами. Она рассматривала эту сцену со стороны сестры, как она, наверное, удивилась, поняв, какая Аксинья оказывается смелая. Со стороны отца, что он подумает если узнает, как ловко она провела мать? Наверное, только украдкой усмехнулся бы и для вида пожурит. А как бы удивилась и разозлилась матушка.

Аксинья заулыбалась, мысли согрели ее лучше шерстяного пледа. Мелкие пакости - единственное, что удавалось противопоставить огромной власти графини. В детстве, например, на отказ матери разрешить ей учится живописи: «Не дело это для дочери солдата» - она спрятала ее приглашение на бал от графини Моховой. А когда матушка получала письмо с огорчением, от того, что она не посетила вечер близкой подруги, Аксинья подкинула письмо в стопку уже прочитанных. А когда матушка в наказание за не выученные уроки не разрешила ей ехать с семьей в театр, а вместо этого наказала выписать имена и достижения всех женщин из Семейной книги Крыловых, она переставила большую часть книг в мамином кабинете таким образом, чтобы идеальные книжные ряды, расставленные по темам и алфавиту превратились в хаус. А на гневный вопрос: «Почему ты это сделала?» - Аксинья изобразила дурочку и сказала, что просто не смогла найти нужный том. Как говорится «Что с дурака взять?»

— Согрелась?

— Да, уже теплее. - Аксинья уже успела подзабыть, что не одна.

— Осень нынче пришла рано, в прошлом году еще в конце сентября было летнее солнце.

— Да, помню матушка, мы еще тогда ездили в поместье Кротковых на пикник, катались на лодке по озеру.

Аксиньи не хотелось говорить, она мечтала снова окунуться в теплые воспоминания, но у графини были другие планы.

— Советую тебе, познакомимся с однокурсницами. Среди них будет много знатных особ. В особенности, обрати внимание на Катерину Сорокину, вы будете учится вместе.

— Да, матушка.

«Только этого не хватало.»-подумала она.

— Она откроет тебе путь во дворец даже если ты не станешь одной из лучших.

— Конечно матушка.

— Ах, как бы я хотела посмотреть, какую Молитву напишут для тебя. Не всегда можно это предсказать, иногда они получаются самыми неожиданными. Ты же помнишь из уроков истории княжну Ксению, двоюродную бабушку императрицы?

— Да, матушка. Она получила Молитву красоты.

— Верно, хотя сама она, бедняжка, не могла использовать дар на себе, но ее сестры и придворные дамы блистали молодостью и красотой многие годы. Говорят, что кожа под ее руками становилась белой, а морщины разглаживались. Она даже могла исправить форму черепа - невероятно. Но как только Ксения уехала на фронт, изъявив желание работать обычной сестрой милосердия, лица дам медленно, но верно приняли прежний облик. Вот мужья расстроились, когда узрели истинный вид жен. Вот бы и у тебя такая же способность появилась.

— Матушка, я не могу выбрать, что получить.

— Это да, к сожалению. Говорят, что княжна Ксения была прекрасна и чиста душой. Вот Судьба и послала ей такое благословение.

«Непрозрачный намек на то, что я лишена подобной добродетельности.»

— Ты знаешь, как готовят к написанию?

— Нет, это тайна, – графиня выглядела раздосадованной. – Написать Молитву просто, а вот как сделать так, чтобы она осталась и не загубила хозяина? — она замолчала и не произвольно потянулась к левому плечу, но быстро одёрнула руку. — А вот ещё что: попробуй выяснить, кто цесаревна.

— Что? — ей показалось, что она ослышалась

— Она будет на 3 курсе, вы будете конечно не часто видеться, но думаю, ты сможешь найти способ, — невозмутимо продолжила графиня.

— Как я могу это сделать? Я ее никогда в жизни не видела.

— Никто её не видел. Цесаревну с двенадцати лет не выводили в свет. Держат в тайне, после покушения. Но Ее величество не могла не отправить дочь в Екатерининский институт. Если у цесаревны после обучения будут еще Молитвы помимо врождённой, то это укрепит ее на троне.

У графини Крыловой заблестели глаза, словно она говорила не про перспективы цесаревны на трон, а свои.

— Как же я узнаю кто из них она?

— Ищи самую талантливую. Ту к которой особое отношение. Не может быть такого, что бы вообще никто не знал кто она.

— И что, мне делать, если ее узнаю?

— Постарайся подружиться, показать, что ты полезна. Что ты услужлива и поддерживаешь политику императрицы, что ты благодарна и рада такой чести учится в первом женском институте.

«То есть врать, лебезить и еще раз врать. Ну что ж, врать я умею.»

— Я сделаю все, что в моих силах матушка.

Разговор сам собой затих. Солнце понемногу стало пробиваться сквозь пелену тумана. Теперь в окне можно было рассмотреть быстро меняющейся пейзаж. В молчании прошло пару часов. Матушка как будто бы дремала, а у Аксиньи сна не было не в одном глазу. Мысли прыгали в такт езды по колдобинам: то возвращались к сестре, то к матери, то к церкви и институту. На одной особенно глубокой ямке ее чувствительно отбросило к двери, и мысли перенеслись к ещё одному человеку.

— Матушка?

— Да, дорогая, – сказала она, не открывая глаз.

— На счет Александра…

— Нет, - жестко и беспрекословно отрезала она. - Белая сестра может заполучить партию получше. Я знаю, он мужчина красивый, но, поверь моему опыту - глупый и слишком падок на женщин.

— Но он говорил мне, что любит меня, –это прозвучало жалко, даже сама Аксинья это понимала.

— Они это говорят любой женщин если есть шанс сблизится. Это игра, но для девушки она может закончится плачевно, а для мужчины лишь станет очередной победой. А такого волокиты как Александр Мохов еще поискать. Настоящий Мужчина должен одерживать победы на поле боя среди смерти и опасности, а не среди женских юбок.

Аксинья промолчала. А что было сказать? Взгляды на «настоящих» мужчин у них не сходились. Матушка критиковала всех её ухажеров ещё до её романа с Александром, она называла их «кисейными солдатиками.»

Через пару часов дорога стала ровной и стройные ряды домов замелькали за окном. Их поместье находилось не далеко от столицы, они с сестрой часто ездили на приемы и балы в разные концы Белъярца - эти поездки для Аксиньи были чем-то прекрасным и долгожданным, но сегодня вид столицы наводил на неё тоску. Раньше визиты сюда означали: веселье, покупки, знакомства и смех. Сегодняшний визит означал только то, что этих чувств она больше не испытает. Как бы в подтверждение, перед экипажем пробежала несколько молодых людей, судя по темно-зеленым мундирам - студентов, а за ними гнались трое полицмейстеров. Одного парня со скрученным большим листом под мышкой все-таки схватили за воротник, но тот ловко выскользнул и припустил за товарищами. Лист упал прямо к колесам их кареты и развернулся. Аксинья высунула голову из окна, чтобы рассмотреть, что там нарисовано. На нем толстыми буквами было выведено: «Словоплоть-Право, а не привилегия!» Погоня скрылась за поворотом и лошади снова тронулись. Матушка недобро сказала: «Развелось нигилистов, попирающих писания. К ним надо применять жесткие меры, повесить для острастки парочку.» Аксинья на это ничего не ответила.

Где-то через час перед ними появилось здание института. Впечатление оно производило смешанное: не очень высокое, в три этажа, но широкое, в виде прямоугольника, захватывающего приличную часть внутренней территории. Шесть колон перед входом, которые не смогли бы обхватить и трое взрослых мужчин, добавляли зданию монументальности, а желтоватый цвет создавал ощущение пыли и грязи на стенах. У входа уже было небольшое столпотворение из людей, коней и карет от богато украшенных до изрядно потрепанных.

Матушка с нетерпение вышла из экипажа, Аксиньи ничего не оставалось как последовать за ней. К ним подошла высокая, широкоплечая женщина в коричневом форменном платье служанки. Она без труда переняла багаж от кучера и не дожидаясь их проследовала внутрь. Огромные, тяжелые деревянные двери толщиной в два локтя были призывно распахнуты. Графиня буквально впорхнула в них, а Аксинье замерла в нерешительности. В голове промелькнула трусливая мысль: «А может развернуться, сесть в экипаж и велеть кучеру ехать с максимальной скоростью домой? А матушка пусть остается здесь в место нее»- но уже подходившие сзади люди не дали ей развить план побега. Задержав дыхание как перед прыжком в воду, она вошла в стены Екатерининского института.