История одной игрушки

— Я не могу оставить тебя здесь, — произношу, встречаясь с его испуганным взглядом. — Отправлю тебя в Академию. Безликим. В обычную учебную программу тебя, конечно, не посадят вместе с юнцами — Бастион подберёт отдельный курс.

Задумчиво отвожу взгляд. С такими смертными сложнее всего: опыт у них огромный, а место в новом мире приходится искать заново. Но Вильям десятилетиями преподавал высшую математику. В Академии хватает бывших смертных, которые после определения стали уважаемыми наставниками, — значит, и у него есть шанс.

— Вижу в тебе потенциал, Вильям, — говорю мужчине, сложившему руки в мольбе. — Ты несколько десятилетий преподавал высшую математику в академии и, судя по всему, действительно жил этим. Для начала освоишь правила мира бессмертных и местные дисциплины. Дальше Бастион решит, где пригодятся твои знания. Не подведи меня.

— Слушаюсь, моя госпожа!

Сдержанно улыбаюсь и киваю стражникам. Через мгновение они вызовут водоворот и отправят Вильяма в место, которое я упорно продолжаю считать самым чудесным во всём мире бессмертных. Хотя бы потому, что там учится Майли.

Я впервые за всё сегодняшнее заседание не смотрю на часы.

После Вильяма остаётся ещё несколько душ. Когда последний приговор наконец вынесен, потираю виски и поднимаюсь. Охранники привычно придерживают тяжёлый подол плаща, чтобы тот не зацепился за костяное кресло. Будь он неладен.

На ходу натягиваю перчатки. За сегодняшний день через меня прошло почти две тысячи душ. Почти две тысячи чужих жизней, ошибок, оправданий и просьб о пощаде. Поначалу такая работа казалась мне почти захватывающей. Теперь она просто выжимает досуха.

Врата Зала Осуждения закрываются за спиной. Очередной день окончен. И завтра всё повторится: на Земле снова кто-то умрёт, поток новоприбывших снова пройдёт через Пограничные Врата, а я снова буду решать, кому стать ангелом, кому демоном, кому отправиться в Академию Безликим, а кому ждать повторного решения в Саду. Иногда я всё-таки думаю: справедлива ли система, в которой столько судеб зависят от одного судьи? Арес проверяет мои отчёты, но само решение в момент суда остаётся за мной. Власть, о которой другие мечтают, порой ощущается как слишком тяжёлый груз.

— Хлоя, — окликает меня Арес.

Останавливаюсь и жестом отпускаю охрану. Арес редко обращается к кому-то по имени. Каролина — исключение; Люциферу куда чаще достаётся сухое «сын мой» или что-нибудь похуже. Со мной он соблюдает дистанцию. Возможно, потому что я не даю повода её нарушать. Возможно, потому что Маммон — его древний друг.

— Должен тебя поблагодарить за выполненную работу.

Улыбаюсь устало и чуть натянуто. От Ареса такая похвала почти равна награде. Зал Осуждения выматывает сильнее любой физической нагрузки. Системной боевой подготовки мне всегда не хватало: родители предпочли моей учёбе в Академии политическую карьеру. Поэтому иногда я сама гоняю себя до изнеможения — пусть не как выпускник полигона, зато достаточно, чтобы вечером упасть на кровать и не успеть подумать, насколько однообразной стала моя жизнь.

— Одиннадцать отправлены в Академию Безликими. Семьсот четырнадцать — на Небеса. Девятьсот восемьдесят два — в Ад. Тридцать пять — в Сад Адама и Евы. Шестнадцать — в камеры, — подводит итог Арес.

Почти тысяча восемьсот за одно заседание. Даже для меня немало. Я никогда не считаю их по ходу суда — иначе цифры быстро начинают вытеснять лица. Арес знает, на что я способна, и обычно на этом разговор заканчивается. Но сегодня он не спешит меня отпускать. Обходит, останавливается чуть позади. От его молчания по коже неожиданно пробегает холодок.

— Теперь время самого сокровенного, — произносит Арес и достаёт из-за спины знакомый конверт. — Открывай.

На его лице появляется довольная ухмылка, и это мне совсем не нравится. Слишком уж заинтересован он в обычном ответе Бастиона. Протягиваю вспотевшую под перчаткой руку и осторожно забираю конверт. Пальцем провожу по алой печати.

«Кому: Хлое, правой руке Ареса

От кого: Совета Бастиона»

На печати вспыхивает эмблема Бастиона: высокая чёрная башня, рассечённая серебряной линией, и два стилизованных крыла по сторонам — светлое и тёмное. Сердце, которое ещё минуту назад едва не останавливалось от усталости, вдруг начинает биться быстрее. Разворачиваю сложенный вдвое пергамент и вчитываюсь в строки.

«Уважаемая Хлоя!

Совет Бастиона рассмотрел Ваше обращение относительно возможного назначения в состав Совета.

В настоящее время должности, соответствующие Вашему статусу и квалификации, отсутствуют. В связи с этим предложить Вам назначение не представляется возможным.

Ваша кандидатура может быть рассмотрена повторно при появлении соответствующей должности.

С уважением, Совет Бастиона»

Несколько секунд просто смотрю на письмо. Вот и всё. Столько ожидания ради четырёх сухих строк. Нервно усмехаюсь и перечитываю последнюю вслух:

«Ваша кандидатура может быть рассмотрена повторно…»

Конечно. Когда-нибудь. Если им вдруг понадобится та, кому уже однажды сказали «нет». Щёлкаю пальцами — пергамент мгновенно вспыхивает. Огонь жадно съедает строчки, превращая их в пепел. Один ещё горящий обрывок падает на стол, но Арес успевает перехватить его пальцами и с совершенно довольным видом прикуривает от моего отказа сигару.

— Ты хорошо справилась сегодня. И скоро тебе понадобится твоя холодная голова.

— Для чего? — спрашиваю, внимательно глядя на него.

Арес не отвечает сразу. Медленно выпускает дым и смотрит на меня так, словно знает что-то, чего пока не знаю я.

— Скоро узнаешь.

Он говорит это слишком спокойно. Я опускаю взгляд на пепел, оставшийся от письма. Ещё утром мысль о завтрашнем дне вызывала только скуку. Теперь скука отступает. На её месте появляется тревога.

Глава 2. Птенчик

Мне снится Академия. Я знаю это место, хотя никогда здесь не была. Здесь нет удушливого жара Ада. Вместо него — прохладный воздух, чистое небо и солнечный свет, от которого приходится щуриться. Академия раскинулась среди тёмных гор: башни из светлого камня соединены открытыми галереями, высокие стрельчатые окна ловят солнце, а за арками виднеются тренировочные дворы и мосты, переброшенные между корпусами. Я иду по длинному коридору под расписным сводом, а навстречу мне улыбаются незнакомые бессмертные — ангелы, демоны и Безликие. Они приветствуют меня так, словно ждали. И впервые за тысячи лет я улыбаюсь в ответ. От одного этого ощущения у меня будто открывается второе дыхание. Я готова… на всё?

Во сне мне хочется задержаться здесь подольше. Я провожу ладонью по холодному каменному парапету и смотрю вниз: во внутреннем дворе несколько учеников отрабатывают связки заклинаний, дальше кто-то упражняется с клинками, а на верхней площадке двое спорят над раскрытой картой. Никто не выглядит прикованным к одной-единственной роли. Здесь можно быть сильным сегодня и ошибиться завтра, спорить с наставником, проигрывать, начинать заново. Даже сама мысль об этом кажется почти неприличной роскошью. В Аду от меня ждут правильных решений. Здесь, кажется, разрешено сначала не знать ответа.

За окнами колышутся кроны деревьев, и я зачем-то запоминаю эту мелочь особенно отчётливо. В Аду растительность приживается тяжело: жар быстро превращает листья в сухую пыль. Здесь же зелень забирается прямо на стены Академии, оплетает каменные арки, цепляется за балюстрады. Я не знаю названий этих растений и вдруг ловлю себя на совершенно детском желании спросить у первого встречного. Не приказать принести справку. Не потребовать отчёт. Просто спросить. От этого становится смешно и больно одновременно.

Прохожу весь коридор и встречаю Майли. Малышка, как же ты выросла, как же я скучала!.. Длинные тёмные волосы рассыпаются по её плечам, серо-голубые глаза светятся тем же озорством, которое я помню с детства, а за спиной сложены насыщенно-красные крылья. Снова касаюсь её острых хрупких плеч, чувствую манящий аромат сладкого парфюма, вижу довольный взгляд сестры:

— Ты же так хотела сюда попасть, да? — искренне спрашивает Майли.

Медленно киваю и прижимаю сестру к себе, окружая её теплом и заботой.

— Тогда обернись. Она пришла за тобой…

По инерции оборачиваюсь — и вижу лишь тьму. В ушах нарастает шум. Воздуха не хватает. Совсем. Начинаю задыхаться. Пытаюсь проснуться — не получается. Воздуха становится всё меньше. Ещё мгновение — и я уже не понимаю, где заканчивается сон и начинается реальность. А затем всё исчезает.

Майли

Мне снится, будто мы с Кристианом гуляем по шумному земному городу. Он держит передо мной два билета в театр, а я, радостная и воодушевлённая, от счастья запрыгиваю ему на спину и принимаюсь расцеловывать в обе щеки. Даже во сне он выглядит до неприличия хорошо: светлые волосы чуть растрёпаны ветром, небесно-голубые глаза смеются, белые крылья предусмотрительно скрыты от смертных. Это лучшее свидание, которое могли придумать на Земле!

И почему рядом с нами кто-то так оглушительно забивает молотком гвозди в забор? Парень до ужаса похож на Рэйвена. Прямо одно лицо! Высокий, широкоплечий, с длинными тёмными волосами и тем тяжёлым взглядом, от которого даже во сне хочется вытянуться по стойке смирно. Ну прекрати уже стучать своим чёртовым молотком…

— …прекрати! — вздрагиваю от собственного голоса и открываю глаза.

На дворе глубокая ночь. Комнату озаряет лунный свет, который поначалу слепит и заставляет щуриться. В дверь и правда кто-то громко стучит. Сердце от испуга укатывается куда-то в пятки. И ведь угораздило пристраститься к ужастикам перед сном… Мельком ловлю себя в зеркале напротив кровати: длинные тёмные волосы растрепались, серо-голубые глаза ещё мутные со сна, красные крылья недовольно подрагивают за спиной. Красавица. Хоть сейчас на приём к Совету Бастиона.

Кого там могло принести в мои покои в такой поздний час? Хочется верить, что это Кристиан, который уже успел по мне соскучиться. Наши отношения начались не так давно, но стремительно набирают обороты. Метис слишком настойчив, а я люблю непрошибаемых парней и, конечно же, не устояла перед ним. Мы прекрасно находим общий язык, словно знакомы всю сознательную жизнь. Он так любезен и заботлив, а ещё настолько обаятелен, что я растворяюсь в его спокойной речи, лёгком смехе с мужской хрипотцой и всякий раз так и тянусь запустить пальцы в его светлые волосы.

Небрежно набрасываю халат, на ходу затягиваю пояс на талии, прикрывая выглядывающий кружевной бюстгальтер, и сонно плетусь к двери:

— Вообще-то, я уже… — открываю дверь с полузакрытыми глазами, собираюсь зевнуть, но при виде почти двухметровой фигуры забываю, как дышать. — Р… Рэйвен?..

Он усмехается, глядя на меня сверху вниз. Рэйвен и без того огромен, а в узком дверном проёме кажется совсем неприлично большим: широкие плечи почти перекрывают проход, длинные тёмные волосы падают на ворот чёрной кожаной одежды, за спиной тесно сложены мощные кожистые крылья бронзово-дымного оттенка. На его лице нет ничего приветливого — только привычная суровая собранность. По сравнению с ним я выгляжу жалкой букашкой, которую можно пнуть одним мизинцем. Мне что, приснилось пророчество? Видение? Значит, Кристиан и правда подарит мне два билета в театр!..

Рэйвен никогда раньше не стучался в мою комнату. Удивительно, что он вообще знает, где я живу. Его визит ничего хорошего не предвещает.

— Стелла вызывает тебя. — Рэйвен замечает мой сонный взгляд и, сделав голос ещё грубее, цедит: — Сейчас же!

По правде говоря, становится действительно страшно. На улице глубокая ночь — почему этим двоим не спится? Зачем я нужна Стелле?.. О, Элохим!

Лениво выхожу из комнаты, захлопывая за собой дверь. В халате?.. Да и чёрт с ним! В моём состоянии стоит сказать «спасибо» уже за то, что я вообще удосужилась выйти одетой.

Плетусь за огромной фигурой, прячась в тени, которую Рэйвен отбрасывает в лунном свете. Академия ночью совсем другая: дневная белизна камня становится серебристой, цветные витражи гаснут, а длинные галереи между корпусами кажутся бесконечными. Где-то далеко шумит вода в старом фонтане, из тренировочного крыла тянет металлом и холодным камнем. Сонно усмехаюсь, но всякий раз, когда Рэйвен оборачивается проверить, иду ли я за ним, изо всех сил делаю серьёзное лицо. Его трудно вывести из себя, но лучше до этого никогда не доводить. Рэйвен — само воплощение хладнокровия и суровости; достаточно одного его взгляда.

Мы пересекаем одну из открытых галерей. Ночью отсюда видно почти всю Академию: корпуса спускаются по склону несколькими уровнями, соединённые лестницами, мостами и крытыми переходами. В дальнем тренировочном дворе ещё горят несколько сфер — кто-то из старших опять решил, что сон переоценён. С другой стороны темнеет библиотечная башня, окна которой никогда не гаснут полностью. Даже ночью Академия не засыпает, она только сбавляет голос.

Рэйвен идёт впереди и ни разу не просит меня поторопиться. Ему это и не требуется: одного вида его спины достаточно, чтобы сонливость постепенно уступала место настороженности. Проходящие навстречу ученики при виде него мгновенно становятся тише. Кто-то здоровается, кто-то просто отступает к стене. Рэйвен отвечает короткими кивками, будто экономит слова так же бережно, как другие экономят деньги. Я невольно ускоряю шаг. Чем ближе кабинет Стеллы, тем сильнее хочется знать, какого чёрта ей понадобилось именно от меня.

Дверь в кабинет Стеллы распахнута: заходи — не бойся, выходи — не плачь. Заваливаюсь следом за Рэйвеном и нагло плюхаюсь в кресло рядом с госпожой. Стелла сидит за широким столом, будто ночь создана специально для её безумных озарений. Светлые волнистые волосы рассыпаны по плечам, светлые глаза блестят слишком бодро для такого часа, а многоцветные крылья — сливовые, лиловые, местами синие — сложены за спиной. В ней даже неподвижность выглядит как подготовка к очередной авантюре:

Её кабинет мало похож на кабинет заместителя директора. На одной стене висят учебные расписания и карты корпусов, на другой — вырезки из земных журналов, куски ткани, фотографии неизвестных мне музыкантов и десяток записок, приколотых в совершенно хаотичном порядке. На столе между официальными бумагами валяются игральные карты, пустая чашка и блюдце с засохшим лимоном. Я не представляю, как Совет Бастиона вообще доверяет Стелле документы, но, судя по всему, каким-то чудом она умеет находить нужное среди собственного бедлама.

Рэйвен остаётся у окна. В лунном свете его лицо кажется ещё резче: высокий лоб, тяжёлая линия челюсти, несколько светлых шрамов на коже. Он складывает руки на груди и всем видом показывает, что к очередной затее Стеллы отношения не имеет. Не верю ни секунды. Если бы действительно не имел, ушёл бы ещё у двери. Значит, либо ему интересно, чем всё закончится, либо он здесь на случай, если новая «гениальная идея» закончится пожаром. Второй вариант кажется реалистичнее.

— И тебе привет, птенчик. — Стелла недовольно, даже с ноткой брезгливости, окидывает меня взглядом. — У меня родилась гениальная идея! Ты только послушай…

Каждый раз Стелла напоминает мне сбежавшую пациентку дурдома, над которой слишком долго ставили всевозможные эксперименты. Её «гениальные идеи» почему-то всегда рождаются ночью. И частенько под горячую руку попадаю именно я, потому что люблю блуждать по ночным коридорам: то возвращаюсь от Кристиана, то выбираюсь после нескольких бокалов из комнаты Тома и Яна. Эти двое постоянно устраивают алкогольные посиделки у себя, а иногда выводят мероприятие на более широкий уровень — собирают всех у скалистого берега, где на мели ржавеет старый заброшенный корабль. Преподаватели не знают об этом тайном месте, где ученики так жадно уничтожают вино ящиками.

Том всегда был тем самым подстрекателем, которому невозможно отказать: медно-рыжие кудри, тёмные крылья и выражение лица бессмертного, уже придумавшего неприятности на вечер вперёд. А Ян — его полная противоположность внешне: тёмноволосый, собранный, с алыми крыльями и привычкой сначала смерить идею тяжёлым взглядом, а потом всё равно согласиться. Такие вот мои лучшие друзья.

— В Академии стало слишком скучно, — уныло протягивает Стелла, пытаясь вызвать у меня хоть какую-то реакцию. Ну знаешь ли, Рэйвен прервал мой самый сладкий сон… — Здесь становится всё больше Безликих, и все они какие-то отрешённые. Я вот о чём думаю…

Нахально зеваю в кабинете заместителя директора, едва успевая прикрыть рот рукой. Даже не обращаю внимания на то, как Стелла бесится из-за моего несерьёзного отношения. Лучше бы так активничала в постели с этим двухметровым, который прервал мой сладкий сон, а не тиранила меня своими очередными гениальными идеями по ночам.

— У каждого ученика будет своя игрушка в виде другого ученика, чтобы все смогли сблизиться, — Стелла хлопает в ладоши, как сумасшедшая. Кажется, мои догадки про дурдом становятся явью. Никакого древнего правила, конечно, не существует: всё это родилось исключительно в её богатой фантазии. — Что скажешь, птенчик?

Несколько секунд я просто смотрю на неё. Судя по выражению лица Рэйвена, он делает то же самое — только мысленно и куда более красочно. Стелла, напротив, сияет так, будто только что изобрела новый политический строй. В её голове всё просто: собрать пару, назначить одного хозяином, другого игрушкой и посмотреть, что получится. Никакой древней традиции, никакого решения Совета, никакой педагогической методики. Чистая Стелла и её богатая фантазия.

— И что значит «игрушка»? — всё-таки спрашиваю я, хотя уже предчувствую ответ.

— Что значит игрушка? — Стелла округляет глаза, словно вопрос оскорбил саму идею. — Хозяин командует, игрушка слушается. Пока пара действует — не меняются, не сбегают и не спорят с распределением.

Рэйвен медленно прикрывает глаза. Я начинаю понимать его.

В очередной раз зеваю и перевожу на неё недовольный, сонный взгляд. Интересно, а как бы на эту затею отреагировала Хлоя? Изменилось бы её мнение об Академии после временного правления Стеллы? Кривлю губы, вспоминая свой сон:

— Думаю, директор Соурейм откажет в этой гениальной идее, — пожимаю плечами, изображая пальцами кавычки. — А так делай что хочешь.

— Старик уходит в отпуск, а на его место встаю я, — Стелла слащаво улыбается, прищурившись. — Но есть одна проблема: учеников нечётное количество. Аристарх, как всегда, кривит рот и отмахивается от вполне симпатичных учениц, называя их скучными и однообразными. Что нужно этому зазнавшемуся метису — сам чёрт его разберёт.

Меня не беспокоит даже тот факт, что какое-то время Академией будет править Стелла, хотя это вполне может обернуться полным хаосом. Успеваемость учеников явно ухудшится, но разве кому-то до этого есть дело? Вдруг эта сумасшедшая перетасует пары так, что мы с Кристианом окажемся не вместе? На несколько мгновений зависаю, пытаясь отогнать страх. Нет, Кристиан будет только со мной. Откидываюсь на спинку кресла и громко усмехаюсь:

— Ты предлагаешь мне спуститься на Землю и завалить одного смертного, чтобы число учеников стало чётным? Или что?

Встаю и направляюсь к двери, всем видом демонстрируя равнодушие к странным идеям Стеллы, которые она упорно называет «гениальными». Наверняка Хлоя на моём месте поступила бы точно так же. В дверном проёме останавливаюсь, оборачиваюсь и бросаю:

— Давай завтра это обсудим. Я невыносимо хочу спать, — шиплю, не скрывая раздражения. — Доброй ночи!

Разворачиваюсь на пятках и словно плыву в свою комнату. Закрываю дверь и снова ложусь в уже остывшую постель. О, Элохим, сон… милый сон.

Некоторое время всё же обдумываю слова Стеллы, пытаясь представить всю картину происходящего: сотни учеников лихорадочно разбираются по парам, дерутся, ссорятся… например, из-за Люцифера. За этим горячим засранцем половина учениц выстроится в очередь. Может, Стелла будет сама распределять пары? Но тогда я рискую остаться без Кристиана…

В мыслях пытаюсь свести некоторых учеников. И зачем, чёрт побери, я вообще забиваю этим голову? Всё же в затее Стеллы есть что-то интересное, хотя звучит она как полное безумие. Представляю, как брат-близнец Кристиана — Аристарх — обрадуется идее временной директрисы Академии.

Аристарх по-своему интересный парень, но ужасно эгоистичный. По уровню высокомерия ему, конечно, далеко до Люцифера, хотя где-то рядом. Он швыряется резкими фразочками, отшучивается, но при этом не упускает возможности очаровать окружающих. В Люцифере он нашёл сомнительного, но всё же конкурента. Метисы уже давно имеют те же права, что ангелы и демоны, однако равноправие на бумаге мало изменило отношение общества. Их всё ещё считают детьми смешанной крови, наследием Разгрома, существами «между». Особенно тяжело пришлось тем, кто родился раньше реформ и успел побывать в рабстве. Аристарх и Кристиан как раз из таких. Поэтому их появление среди учеников Академии когда-то стало для всех настоящим потрясением…

Мысль об Аристархе цепляется за старое воспоминание — за тот день, когда близнецы впервые появились в Академии.

Торопливо провожу щёточкой туши по длинным ресницам и быстро бормочу себе под нос:

— Чёрт-чёрт-чёрт…

Общее собрание вот-вот начнётся в главном зале Академии. Сегодня ряды учеников пополнят новенькие, а я из-за своего любопытства — ну и роста, разумеется — не могу остаться где-то в задних рядах.

Машу рукой перед лицом, чтобы тушь скорее высохла. Натягиваю кожаные ботфорты почти до бёдер и бегу сломя голову в зал. Твою мать, ну сколько можно опаздывать?

Влетаю в открытые двери. Главный зал Академии до отказа заполнен бессмертными. Высокие стрельчатые окна поднимаются почти до самого свода; цветные витражи режут солнечный свет на алые, золотые и синие полосы, которые ложатся на светлый каменный пол. Над галереями второго яруса висят знамёна трёх признанных рас, а у дальней стены возвышается длинный стол Совета Бастиона. Ученики, преподаватели, члены Совета, директор Соурейм со своим заместителем — все-все! Пытаюсь аккуратно протиснуться вперёд и слышу за спиной недовольное сопение. Извините, ребятки, придётся потерпеть.

Вырываюсь вперёд и наконец вижу, что происходит в центре: Соурейм стоит у длинного стола Совета, а позади него выстроились новые ученики. Моё внимание сразу привлекают двое парней, похожих линией скул, разрезом глаз и той почти одинаковой упрямой складкой губ, но совершенно разных во всём остальном. Один смотрит на зал с дерзким любопытством, словно уже прикидывает, какое правило нарушит первым. Второй держится спокойнее и собраннее — не отводит глаз, но будто успевает оценить каждого прежде, чем сделать вывод.

Первый — Аристарх — темноволосый, с серо-голубыми глазами и резкими чертами лица. Чёрные перьевые крылья за его спиной отливают серебром, будто кто-то провёл по ним холодной металлической пылью. На руке темнеют татуировки, а одежда нарочито проста и мрачна — совсем не парадный вид для первого дня. Кристиан выглядит светлее: волосы песочно-русые, чуть длиннее обычного и мягко убраны назад, глаза небесно-голубые, крылья почти белые, лишь отдельные перья тронуты тёмным оттенком. Они близнецы, но смешанная кровь словно нарочно разложила наследство родителей по-разному.

— …по решению Совета Бастиона метисы отныне допускаются к полноценному академическому образованию наравне с ангелами и демонами, — объявляет Соурейм. Его голос разносится под сводами зала. — Аристарх и Кристиан, добро пожаловать в Академию бессмертных!

По залу тут же прокатывается тревожный шёпот. От него становится не по себе. Формально метисы уже давно имеют право жить наравне со всеми, но общество меняется куда медленнее законов. К тому же эти двое — дети Адель и Элиота, той самой пары, чья любовь когда-то стала искрой Разгрома. Что, если они пришли сюда ненавидеть ангелов и демонов за всё, что сделали с их семьёй? Что, если годы катакомб и рабства научили их только одному — ждать подходящего момента для расплаты? Задумчиво оглядываю обоих и первой начинаю громко аплодировать, перекрывая тревожный шёпот. Один за другим бессмертные подхватывают аплодисменты, и вскоре весь зал приветствует новоприбывших. Хочется поскорее узнать о метисах больше. Не как о политической ошибке прошлого — как о бессмертных, которые стоят сейчас перед нами.

Кто-то позади меня шепчет слово «катакомбы». С другой стороны доносится «дети Разгрома». Я оборачиваюсь, но никто не признаётся, кто именно сказал. Так всегда происходит с неприятными словами: произнести хочется многим, отвечать за них — никому. Аристарх, кажется, всё слышит. На мгновение его улыбка становится шире, почти вызывающей. Кристиан реагирует иначе — только чуть сильнее расправляет плечи и смотрит прямо перед собой. Будто заранее решил не дарить залу ни одной эмоции.