История одной игрушки

Дарья Венсан

История одной игрушки

Глава 1. Рутина, что так утомляет

Двери захлопываются. Жадно вдыхаю свежий воздух, которого так не хватало последние несколько часов. Дышу глубоко, почти до боли в лёгких. Летняя вечерняя прохлада касается разгорячённой кожи, поднимая по ней мурашки. Наконец вокруг тишина. Никаких чужих глаз, никаких лишних ушей. Шумная тусовка остаётся где-то позади; оттуда едва долетают грохот музыки и всплески компанейского смеха. Я так устала от всего этого… Последние дни слились в одну бесконечную череду вечеринок. Беззаботных, безобидных — и почему-то выматывающих сильнее любой адской рутины.

Смотрю ему в спину и гневно выплёвываю:

— Ты знал, что вёл себя как кретин?

Едва перевожу дыхание, смахивая с лица прилипшие пряди. Останавливаюсь на лестнице и опускаюсь на одну из ступеней, всем видом показывая, что дальше за ним не пойду. Мне надоели эти игры. Волосы слиплись от пота, под глазами растеклась тушь — сейчас я больше всего напоминаю измученную панду. Ноги едва слушаются. Я обессилена, обезвожена и до отвратительного уязвима. Потрёпанная кукла, которой наигрались и бросили. А ему, кажется, совершенно всё равно.

— Да, моя милая, — приторно проговаривает Аристарх, чуть прищурившись. Его ухмылка привычно бьёт куда-то под рёбра. Светлые глаза на секунду цепляются за мои, и от этого взгляда становится только хуже. Этот мерзавец умеет причинять боль даже тогда, когда просто смотрит на меня. Особенно тогда, когда смотрит именно так.

Неужели? В самом деле?.. Не выдерживаю и усмехаюсь из последних сил. Внутри всё переворачивается, меня мелко трясёт, и холод здесь ни при чём. Скрещиваю руки на груди. Нет. Так больше продолжаться не может. Я не позволю ему обращаться со мной как с вещью. Вставляю сигарету между губ и щёлкаю пальцами. На кончике указательного вспыхивает пламя. Прикуриваю и жадно затягиваюсь дымом, обманывая себя мыслью, что сейчас станет легче. Всегда считала слабыми тех, кто ищет спасения в этой дурной привычке. Забавно, что я даже не заметила, когда сама оказалась среди них.

— Я хочу выйти из этой игры. Геймплей наскучил, — произносит метис, прикусывая нижнюю губу и виновато отводя взгляд. Это моя фишка, сукин ты сын…

Пользуюсь моментом и оглядываю Аристарха с ног до головы. Тёмные волосы растрёпаны после вечеринки и падают на лоб беспорядочными прядями; под ними слишком светлые серо-голубые глаза кажутся почти холодными. Резкие скулы, насмешливая линия рта, чёрная одежда — всё в нём будто нарочно собрано так, чтобы раздражать и притягивать одновременно. За спиной сложены крылья метиса: тёмные, почти чёрные, но отдельные перья отливают серебром в тусклом свете. До чего же он… притягателен. Ненавижу. Ненавижу это его обаяние и то, как легко оно каждый раз выбивает у меня почву из-под ног. «Геймплей наскучил…» — да что ты знаешь о серьёзных играх, мальчик? Я молчу. С губ Аристарха срывается короткий нервный смешок, будто следующие слова он успел несколько раз проговорить про себя, прежде чем решился сказать вслух:

— Ты больше не моя игрушка, Хлоя. Прости.

***

До всего этого стоило мне лишь заговорить об Академии бессмертных, как я неизменно слышала одно и то же: мне это не нужно, это не для меня.

— Но… — возмущённо тяну, всё ещё надеясь хоть как-то повлиять на услышанное.

— Хлоя, — мягко произносит мама. Она смотрит так нежно и заботливо, будто пытается заглянуть куда-то глубже моих слов. Невольно задерживаю на ней взгляд. Те же серые глаза, похожая линия скул — в её лице слишком много знакомого, чтобы долго злиться. — У Майли ветер в голове. Ей академическая программа необходима.

Мама берёт меня за запястье и большим пальцем поглаживает тыльную сторону ладони, словно это может сделать её слова менее обидными:

— Твой потенциал не нуждается в Академии.

— Мне перевалило за три тысячи, мама! — Обиженно высвобождаю руку. Для смертных эта цифра звучала бы как древность, но бессмертные взрослеют иначе. По нашим меркам я лишь переступила порог взрослой жизни; на Земле мне по внешности дали бы около двадцати четырёх. Только вот за свои три тысячи я успела стать правой рукой Ареса и возглавить Зал Осуждения, но так и не успела научиться самому простому. — Я всё ещё не знаю, каково это: дружить… любить.

Отвожу взгляд. На глаза наворачиваются слёзы, и я торопливо прячу их, пока мама не заметила. Я устала. Хочу быть как большинство бессмертных: учиться в Академии, ошибаться, спорить с наставниками, падать и взлетать, любить и… ненавидеть? Хотя бы иметь право самой узнать, что из этого мне подходит.

Решение родителей не даёт покоя. Почему Майли можно, а мне — нет? Почему для неё Академия — необходимость, а для меня — прихоть? Мне хочется провалиться сквозь землю от этой вопиющей несправедливости, но толку от жалости к себе немного. Вернее, никакого.

Скоро в Академии каникулы. Мне бы увидеть Майли, но даже это нельзя. Родители навещают её сами, а после пересказывают мне академические истории, словно невзначай сыплют соль на рану. Я люблю сестру до безумия, и именно поэтому без неё особенно остро чувствую одиночество. В детстве нас было не разнять. Теперь между нами будто выросла стена, которую я даже не понимаю, как перелезть.

По рассказам Майли я давно могла бы нарисовать Академию с закрытыми глазами: массивные корпуса из светлого и тёмного камня, высокие арочные окна, галереи, соединяющие учебные башни, открытые полигоны, где бессмертные часами отрабатывают полёт и защитные техники. Над всем этим возвышается Бастион — строгая административная часть комплекса, откуда Совет управляет внутренней жизнью Академии, её ресурсами и политическими решениями. Я ни разу не видела всё это собственными глазами и всё равно знала некоторые коридоры лучше, чем половину дворца Ареса. Смешно. Чужие воспоминания стали для меня почти родными.

Около двух тысяч лет назад

Майли неуклюже догоняет меня и с разбега падает в объятия. Мы смеёмся без остановки и корчим друг другу рожицы, будто соревнуемся не в беге, а в самом нелепом выражении лица:

— Хлоя! — Майли сверкает серо-голубыми глазами и широко улыбается. Между маленькими молочными зубами мелькают едва заметные щербинки. Тёмные каштановые волосы выбились из аккуратной причёски и прилипли ко лбу. — Ты будешь самой красивой девочкой в Академии!

Улыбаюсь сестре в ответ. У меня детская улыбка уже понемногу меняется: на месте выпавших молочных зубов успели вырасти постоянные. Рядом со мной Майли всё ещё кажется совсем малышкой, хотя разница между нами никогда не ощущалась такой уж большой. Пока другие братья и сёстры способны перессориться из-за любой мелочи, мы с Майли делимся всем. Я старшая — значит, должна быть рядом, помочь, прикрыть, если понадобится. Для меня это всегда казалось таким же естественным, как дышать.

— Только после тебя, малышка, — смеюсь я. — Побежали наперегонки?

— Кто последний, тот в Академии не нуждается! — Майли вскакивает и готовится к старту. — Он и так проиграл!

Усмехаюсь и встаю в стойку.

На старт…

Пальцы сильнее сжимаются в кулаки.

Внимание…

Невольно щурюсь. Перед глазами — только дальняя стена в конце коридора.

Марш!

Майли срывается с места и несётся изо всех сил, будто у дальней стены её ждёт не простая победа, а целый ящик модных кукол, которыми папа любит заваливать нас по праздникам. Тёмно-каштановые волосы разлетаются вокруг лица, но сестра даже не замечает. Я могла бы обогнать её за несколько секунд. Вместо этого понемногу сбавляю шаг. Я выше на целую голову и бегаю быстрее — так какой смысл отнимать у неё эту маленькую победу? Она ведь потом мне жизни не даст.

— Я выиграла! — ликует Майли, первой касаясь стены. Она поворачивается ко мне, и в широкой улыбке снова показываются маленькие молочные зубы. — Хлоя, я поступлю в Академию!

Я улыбаюсь ей в ответ. Тогда мне ещё казалось, что вслед за ней туда обязательно попаду и я.

***

Зеркало возвращает мне привычное лицо. Длинные русые волосы с тёплым светло-каштановым оттенком рассыпаются по плечам, почти растворяясь в бледном свете за окном. Серо-зелёные глаза смотрят спокойно — слишком спокойно для той, кто несколько минут назад едва не расплакалась перед матерью. Высокие скулы, прямой нос, пухлые губы и тёмная родинка слева над верхней губой — всё знакомо до последней черты. Только сегодня отражение почему-то кажется чужим. За спиной медленно расправляются огромные перьевые крылья насыщенного лилово-малинового оттенка. Слишком яркие для Ада. Слишком живые для той монохромной брони, в которую я привыкла себя запирать.

Академия мне, видите ли, не нужна. Зато холодный рассудок без дипломов, полигонов и наставников оказался достаточно хорош, чтобы отец когда-то предложил меня Аресу. Родители решили, что старшей дочери незачем тратить годы на обучение, когда перед ней уже открывается политическая карьера. Теперь я — дочь высокопоставленного демона Маммона, правая рука Ареса и главнокомандующая Залом Осуждения. Звучит впечатляюще. Ещё впечатляюще звучит то, сколько бессмертных готовы отдать что угодно за такую власть. Только никто почему-то не предупреждает, как быстро власть превращается в рутину.

Любой другой демон продал бы душу ради моей должности. Интересно, согласился бы он, узнав, что вместе с ней получает вечное заточение в одном и том же мире? Ад огромен — не подземная пещера и не бесконечная камера для грешников, а целая реальность, сравнимая с Землёй. За дворцовыми стенами тянутся города из тёмного базальта, мосты переброшены через глубокие раскалённые ущелья, дальние кварталы и крепости тонут в багровой дымке. Между ними уходят в неизвестность дороги, по которым мне почти никогда не приходится ездить. Из моего окна видно лишь часть этой громадины: сухой жар, способный за мгновения обжечь смертного, беспокойное чёрное небо и огненно-красные облака. Солнце здесь не нужно — его заменяет пламя, будто просачивающееся сквозь трещины самого небосвода. Оно не согревает, лишь напоминает, что прохлада в этих краях почти роскошь. И никакого привычного горизонта: пространство растворяется в красноватой мгле. Здесь не бывает ни дня, ни ночи. Только бесконечное продолжение одного и того же. Как же здесь, чёрт возьми, скучно. Не понимаю, от чего — или от кого — так усердно прячут меня родители. Время мирное. А мне до дрожи хочется увидеть хотя бы другую часть собственного мира.

— Хлоя, тебя вызывает Арес, — спокойный женский голос вырывает меня из мыслей. В дверном проёме стоит Каролина: длинные прямые чёрные волосы, красные глаза, безупречно собранное чёрное платье и сложенные за спиной тёмные крылья. И как только я не услышала её стука?.. — У Пограничных Врат ждут новоприбывшие.

Раздражённо вздыхаю, накидываю тяжёлый чёрный плащ из фактурной кожи, освобождаю волосы из-под воротника и направляюсь к выходу.

— Благодарю, Каролина!

Жена Ареса всегда вежлива со мной. Она дружит с мамой и искренне восторгается моей работой — иногда даже больше, чем я сама. Особенно больше, чем я сама. Мне бы расширять кругозор, видеть новые места, наконец выбраться за пределы привычной части Ада, а вместо этого каждый день повторяется почти до мелочей.

И всё же стоит мне выйти в коридор, как привычная маска возвращается на место. Спина прямая, подбородок чуть выше. Каблуки кожаных ботфортов звонко отбивают шаг, и разговоры вокруг один за другим стихают. Кто-то отступает к стене, кто-то склоняет голову, кто-то торопливо отводит взгляд. Охрана открывает тяжёлые металлические двери ещё до того, как я успеваю приблизиться. Здесь не нужно напоминать, кто я. Достаточно пройти мимо.

За дверями Арес сидит за массивным столом так расслабленно, будто весь Ад существует исключительно для того, чтобы не давать ему скучать. Серебристые волосы зачёсаны назад небрежнее, чем позволил бы себе любой другой правитель, а красные глаза смотрят из-под чуть опущенных век с ленивым превосходством. Чёрный костюм с тёмно-бордовыми лацканами выглядит дорого, но его главным украшением всё равно остаётся выражение лица — вечная полуусмешка бессмертного, который уже знает, чем закончится разговор, и заранее этим развлекается.

— Господин, — произношу я, опускаясь на одно колено. Кожа чёрных перчаток тихо хрустит на сжатом кулаке. — Вызывали.

Арес усмехается. Я давно научилась считать это приветствием. С Люцифером, правда, подобные любезности работают иначе: собственному сыну правитель Ада куда охотнее раздаёт язвительные замечания, чем должности и похвалу.

Поднимаюсь, расправляю плечи и, едва заметно встряхнув крыльями, встречаюсь с Аресом взглядом.

— Нужно принять очередную порцию бывших смертных, — произносит он, кивая в сторону Пограничных Врат. — И да, тут завалялось письмо для тебя.

Арес роется во внутренних карманах пиджака, а у меня на несколько секунд будто отключаются все остальные мысли. Я раз за разом отправляю обращения в Бастион, спрашиваю о свободных местах в Совете, прикладываю ведомости и рекомендации — и раз за разом получаю тишину. Бастион отвечает за инфраструктуру Академии и её внутреннюю политическую силу: назначения, ресурсы, безопасность, реформы. Если родители не собираются пускать меня туда ученицей, место в Совете остаётся едва ли не единственной законной лазейкой из-под прямого подчинения Аресу. Значит ли письмо, что наконец появилось место? О, милостивый Элохим…

Протягиваю руку к большому обугленному конверту. Алая печать с эмблемой Бастиона надёжно скрывает то, ради чего я готова забыть даже о новоприбывших в Зале Осуждения. Пальцы уже почти касаются бумаги, когда Арес отдёргивает руку.

— Но-но, — произносит он, сдвигая сигару к уголку рта. — Сначала идеально проделанная работа, а уже потом свои прихоти.

Каждое слово он отчеканивает с той ядовитой издёвкой, которая особенно хорошо удаётся только Аресу, а затем выпускает мне в лицо клуб дыма. Морщусь и отмахиваюсь от едкого запаха. Спорить бессмысленно. Разворачиваюсь на пятках и иду к Залу Осуждения, заставляя себя вернуться в рабочее состояние. За стенами кто-то кричит — я даже не поворачиваю головы. Если останавливаться на каждом крике в Аду, до работы никогда не доберёшься. Стража склоняет головы, когда я прохожу мимо. Дальше тянется длинный тёмный коридор — единственное место здесь, где воздух способен хоть немного холодить кожу. Пахнет сыростью, мокрым камнем и металлом. При каждом моём шаге на стенах один за другим вспыхивают бездымные факелы. За спиной размеренно шагают стражи. Цоканье моих каблуков и шелест кожаного плаща давно стали для этих коридоров таким же привычным звуком, как чужие крики.

В конце коридора открывается Зал Осуждения — не самый огромный зал Ада, но достаточно большой, чтобы чужой страх успевал разрастись в нём до размеров катастрофы. Он вырублен в чёрном камне и устроен почти как амфитеатр: внизу лежит круглая площадка для новоприбывших, окружённая ступенчатыми проходами и тяжёлыми решётками, а над ней нависает второй уровень с длинным балконом. Балкон держат две широкие колонны, изъеденные временем и влагой; между трещинами пробиваются тонкие красноватые жилы минерала, которые в полумраке кажутся засохшей кровью. В глубине зала вода без конца падает с каменных сводов, и каждый удар капли о пол возвращается многократным эхом. Высокие арки теряются во мраке, цепи на стенах едва покачиваются от сквозняка, а свет факелов никогда не добирается до потолка.

Здесь бывшие смертные узнают, что будет с ними дальше. Если приговор однозначен, душа отправляется на Небеса или в Ад и получает новую бессмертную природу — ангела или демона. Тем, кого рано определять окончательно, я могу дать шанс на Академию: туда они попадают Безликими и лишь со временем выясняют, к какой из двух рас принадлежат. Спорные души отправляются в Сад Адама и Евы — нейтральное место, не принадлежащее ни Небесам, ни Аду, где они ждут повторного решения. А тем, кому не положено ни новой жизни, ни отсрочки, остаются камеры. Решение зависит от прожитого пути, поступков, мотивов и того, что душа способна сделать со вторым шансом. Правила суровы. Спорить с ними бесполезно. Таков порядок.

Моё место — наверху, в тяжёлом судейском кресле с костяной резьбой, поставленном в самом центре балкона. За ним полукругом расходятся чёрные каменные панели с выбитыми символами старых приговоров, а по обеим сторонам вниз уходят узкие лестницы, закрытые решётками. Когда-то я принесла сюда пурпурную подушку: не ради красоты, а ради спасения собственного седалища после нескольких часов суда. На втором уровне относительно безопасно, хотя особенно отчаянные смертные порой пытались карабкаться по колоннам, чтобы добраться до той, кто вынес им приговор. Поэтому по обе стороны от меня всегда стоит охрана. Тех, кто решается напасть, отправляют в камеры, где один и тот же кармический кошмар повторяется снова и снова. Души быстро сходят с ума и начинают молить о пощаде. Ад вообще умеет быть изобретательным. Мы пытаем и мучаем, но не убиваем — мёртвых, как ни странно, убивать уже поздно.

В центре зала на коленях ждут новоприбывшие. Неизвестность уже делает половину работы за нас. Кто-то мечется нагишом из стороны в сторону и без остановки читает молитву, кто-то рыдает навзрыд, кто-то сидит неподвижно, будто сил на страх уже не осталось. Последних я обычно выслушиваю первыми.

— Благодарю, — киваю охраннику, который придерживает подол моего плаща, пока я усаживаюсь в костяное, чёрт его побери, кресло. Снимаю перчатки и кладу их точно на левый угол стола. Маленький ритуал, который я соблюдаю уже не первую сотню лет: смертных я сужу голыми руками. — Можно начинать.

Стража молча кивает. Следом зал пронзает низкий протяжный гул, похожий на рёв кита. Этот звук не спутаешь ни с чем: он проходит сквозь тело и будто вибрирует внутри костей. Для новоприбывших он становится первым настоящим доказательством того, что прежняя жизнь закончилась. «За какие грехи я здесь?» — почти всегда читается на их лицах ещё до того, как кто-то успевает открыть рот.

Когда гул стихает и сотни глаз устремляются на балкон, я поднимаю руку. Зал постепенно замолкает.

— Добро пожаловать, новоприбывшие, — произношу властно и холодно. — Вы находитесь в Зале Осуждения. Здесь будет определена ваша дальнейшая судьба. Кто-то покинет этот зал ангелом, кто-то — демоном. Кто-то отправится в Академию Безликим. Для спорных случаев существует Сад Адама и Евы. А тем, кто не заслужил ни одного из этих путей, придётся познакомиться с Адом значительно ближе.

Внизу мгновенно поднимается волна криков. Вопли, всхлипы, чей-то хриплый рёв. Страх. О, как же легко они до него доходят. Никто не решается заговорить со мной без разрешения: подобная дерзость считается нарушением устава и редко делает приговор мягче. Обычно достаточно посмотреть на того, кто всё-таки рискнул, чтобы остальные снова вспомнили о правилах.

Из толпы моё внимание привлекает темноволосая девушка. Она уверенно делает несколько шагов вперёд, но глаз на меня не поднимает. Запястья окованы тяжёлыми кандалами. Такие цепи появляются у тех, чья смерть напрямую связана с собственным разрушительным выбором: самоубийством, передозировкой, сознательным риском. Это ещё не приговор и не моральная оценка — только отметка для суда.

В свете факелов её кожа кажется почти белой. Длинные чёрные волосы ложатся на цепи, сложенные у живота, а по рукам тянутся татуировки — цветы, ломаные линии, странные символы, будто она всю жизнь пыталась записать собственную историю прямо на коже. Лицо молодое, красивое какой-то болезненной, небрежной красотой; под глазами залегли тени. На татуировках я и задерживаю взгляд.

— Натали Бруно, — представляется девушка, по-прежнему не глядя на меня.

Хорошо. Значит, хотя бы основы ей известны. В Зале Осуждения опущенный взгляд считается знаком уважения к судье — и даёт подсудимому больше шансов быть выслушанным до конца.

— …Наркоманка. Врачи не раз боролись за мою жизнь, но в этот раз не успели. Жила скромно, писала картины и продавала их за гроши. На собранные деньги покупала наркотики — и так по кругу…

Уголок губ невольно ползёт вверх. Постукиваю ногтями по костяному подлокотнику.

— Пребывая в коме, ты уже была здесь, не так ли? Иначе откуда знаешь, что представляться нужно первой?

Она наконец поднимает голову. Вот оно. Мелькнувшее в серо-голубых глазах удивление подтверждает догадку лучше любого признания. За тысячи лет я научилась замечать такие мелочи: паузу на полсекунды дольше, слишком тщательно подобранное слово, взгляд, ушедший в сторону раньше ответа. Одни действительно раскаиваются. Другие надеются перехитрить меня. Натали пока скорее наивна, чем опасна. И совсем юна — на вид едва ли старше двадцати смертных лет.

— Мой друг рассказывал об этом месте однажды — то ли во сне, то ли в коме, уже не вспомню, — отвечает Бруно, медленно кивая. — Но вы, мисс, безусловно, правы.

Откидываюсь на спинку кресла и слегка склоняю голову набок.

— И кто же твой друг?

Натали медлит. Вижу, как она взвешивает ответ и пытается понять, не сделает ли имя друга её положение ещё хуже.

— Дени, мисс. Он…

— Довольно, — обрываю её, поднимая руку.

Натали послушно замолкает. Напряжение вокруг неё почти ощутимо — будто воздух стал плотнее.

— Я знаю его.

Когда-то Дени так же стоял внизу и ждал моего решения. Смышлёный, дерзкий, с характером — один из немногих, в ком я действительно увидела шанс. Тогда у него были короткие тёмные волосы, слишком ясные голубые глаза и привычка улыбаться именно в тот момент, когда следовало бояться. Я отправила его в Академию Безликим. Позже он определился как ангел; белые крылья подошли ему почти раздражающе хорошо. Теперь Дени служит хранителем Пограничных Врат — системы переходов, которая разделяет Небеса и Ад и одновременно не позволяет миру бессмертных бесконтрольно смешиваться с Землёй. Не каждый смертный получает окончательный ответ сразу. Именно поэтому существуют и Академия, и Сад Адама и Евы.

— Отправьте её в Академию. Безликой, — приказываю стражникам у двери.

Бруно вскидывает на меня глаза. Благодарность буквально написана у неё на лице, и я вижу, как она уже собирается что-то сказать.

— Следующий!

Долгие разговоры в моей работе опасны не потому, что мне нечего сказать. Наоборот. Иногда среди тысяч душ попадается кто-то, с кем я могла бы проговорить часами, — а потом приходится напоминать себе, что я здесь не ради дружбы. Натали как раз из таких. Уверена, Дени будет рад увидеть её среди Безликих. Иногда я позволяю себе маленькие послабления. В рамках допустимого, разумеется. Остальные быстро сливаются в привычную вереницу лиц и историй. Я успеваю зевнуть, проверить маникюр и в который раз подумать: как же всё это однообразно.

— …Уведите его с глаз моих. В камеру, — устало приказываю очередному лжецу. Стража хватает смертного под локти и тащит к вратам. Он упирается, брыкается, сипло ругается, но сожаления в его глазах нет ни на каплю. Уже у самых дверей мужчина вдруг расплывается в хитрой улыбке и бросает через плечо:

— Однажды тебе попадётся тот, чьи уловки ты будешь глотать одну за другой!

Усмехаюсь. Сколько таких проклятий и пророчеств я слышала от тех, кому не понравился собственный приговор? Врата с грохотом закрываются. Перевожу взгляд на оставшихся и киваю следующему.

— Говори.

Подпираю подбородок ладонью. Голова уже гудит от чужих признаний. Большинство сегодня прожили жизнь так, будто у них впереди было ещё несколько запасных: ничего не меняли, ни к чему не стремились, собственные ошибки повторяли по кругу. Бруно хотя бы пыталась что-то создавать между провалами в зависимость. Кто знает, что ждало бы её на Земле, останься она жива? Может быть, картины. Может быть, семья. Может быть, Дени однажды стал бы для неё кем-то большим, чем друг. Странно, но именно эта мысль цепляет меня сильнее остальных.

— Госпожа, — следующий смертный склоняется передо мной. — Вильям Эрнст. Умер от болезни, так и не познав настоящей любви за эту жизнь.

Сонливость исчезает. Подаюсь чуть вперёд, и перья за спиной едва слышно шуршат друг о друга.

— Я любил одну женщину несколько лет. Искренне. Но нам так и не удалось встретиться вживую. Во время болезни дети забрали меня в другой город. Они думали, что так будет лучше, а в итоге не оставили нам ни единого шанса хотя бы попрощаться.

На несколько секунд забываю о следующей сотне душ. Каково это — любить кого-то и ни разу не коснуться? Платоническое чувство может быть сколько угодно чистым, но тело всё равно просит тепла, близости, иногда — простого животного желания. Вильям прожил с этой любовью несколько лет и умер, так и не узнав, какой она могла бы стать за пределами слов. Почему-то от этой мысли становится не по себе. Я ведь и слов-то таких о себе сказать не могу.