За реку Смородину

— Неблагодарная рыжая скотина, — шипела она ему в самое ухо, — У тебя больше никого нет. Ни жены твоей, ни друга твоего. Одна сдохла, другой бросил. У тебя есть только я, и я говорю тебе жри, мразь.

Евстигней почувствовал, как рыбья кость упёрлась ему в щёку и резанула её. Это было последнее, что он почувствовал, прежде чем мир перед его глазами поплыл, как отражение в воде, разбитое камнем в рябь, и сознание оставило его.

Он пришёл в себя спустя какое-то время, когда закатное солнце за окном сменилось холодным светом луны. Первым же, что он ощутил, был тупой и животных страх, когда он увидел язычницу, сидящую рядом с ним на краю ложа. Её светлые волосы свисали вниз, бусины, вплетённые в них, поблёскивали, а на её лице лежала мрачная тень, не дававшая рассмотреть его выражение. Он не смог ни встать, ни приподняться — его тело было ватным, одеяло тяжёлым, а мягкая подушка не отпускала раскалывающейся головы.

Увидев, что Евстигней открыл глаза, язычница потянулась к нему, и он весь сжался, ожидая от неё чего угодно, но никак не того, что она сделала — мягко коснулась рукой его волос, убрав их с лица и погладила по голове. Странно, но от этого прикосновения он дивным образом немного успокоился, вместо того чтобы отдёрнуться, как трусливый зверёк.

— Снова ты задремал, бедолажка, — вздохнула она, не переставая легонько поглаживать его, — Ты меня прости, вспылила…

Её рука всё перебирала его кудри. Евстигней вдруг ощутил себя сонным и безумно уставшим, в то время как внутри него творилось что-то непонятное, словно из всех стежков, что держали его разумность, осталась всего парочка, и те перетёртые и жалко поскрипывающие от каждой новой думы. Он был ранен, что не было трагедией, был непонятно где и с кем, что было всего-то неясностью, но почему-то ему отчаянно хотелось заплакать, сделаться маленьким и очутиться в объятиях у матери.

— Я ничего не понимаю, — наконец выдавил он из себя.

— И что же тебе непонятно? — всё так же нарочито заботливо вопросила язычница, — Всё позабыл?

— Откуда про мою жену знаешь? И где друг мой, Родька? Ранен я, видать, в бою, это мне понятно… Но кто ты такая?.. — договорив, он, всё это время сдерживая кашель, разразился им. Рука язычницы, испещрённая рунами, легла ему на грудь.

— За это Родьке своему спасибо и молви.

— Чего? — для Евстигнея это прозвучало столь не имеющим права на существование, что его голова не родила ни единой мысли, кроме простого вопрошания. Язычница же меж тем льнула к нему всё ближе, растекалась по нему патокой, и уже не сидела, а полулежала рядом. Её близость смущала Евстигнея, но он решил не обращать внимания, желая получить ответ и не быть при этом сброшенным с ложа, порезанным костью и извалянным в червях.

— А того, — заговорила она и, как бы не старалась скрыть его, в её голосе отзвучало ехидство, — Бросил он тебя. Вашу ватагу перебили, перегрызли и перервали. Один ты да он остались. Я тогда была неподалёку от места минувшей сечи, травы в лес собирать ходила, и тут гляжу — ты лежишь с ногой растерзанной и дружок твой, убивает тебя.

Евстигней захотел скинуть с себя её руку, подняться, назвать гадким словом и пойти прочь, но он не смог и остался лежать, глядя на неё без капли веры. Однако что-то в его сердце всё же кольнуло, если не болезненно, то неприятно, замешавшись, как мелкий противный камушек в сапоге. Его недоверие не укрылось от взора малахитовых глаз, и их обладательница, кривовато приулыбнувшись, продолжила рассказывать:

— С раненым не захотел таскаться, обычное дело. Ему же ещё пытаться самому выжить, воротиться домой целёхоньким, а тут ты такая обуза.

Её слова начали походить на что-то около правды, и вместо того, чтобы резко обрубить ей, Евстигней слушал, молчал, не брошенный, но медленно окунаемый в ледяную воду. С прокушенным бедром он действительно был не ездок, не ходок, и жилец ненадолго. Сначала Родославу бы пришлось возиться с его раной, таскать на себе… Делал бы он это?.. Если до этого Евстигней был уверен, что да, то теперь его стали гложить сомнения, родившиеся из речей язычницы, что лились из её уст плавно, точа былые убеждения, как вода точит камень.

— У него секира с собой. Захотел бы — ею рубанул и всё… — сам не поверив, что произнёс это, бормотнул Евстигней.

— Так язычник же, — она заулыбалась, снискав в этом какую-то неясную ему потешность — может, от того, что сама не верила во Христа, — У нас же на всё свои разумения. Того ножом, этого огнём, кого-то мечом, а бывшего другом так, руками. Мне ли не знать? Он тебе, несчастному, рёбра уломал, и одно аж в лёгкое вонзилось, вот тебе и дышится так худо. Но я тебя вылечу, не бойся, со мной у тебя всё будет хорошо.

Евстигней был тих. Его глаза поблёскивали от подступивших к ним самих по себе слёз.

— Враньё.

В ответ на неосторожное слово язычница вдруг хлопнула его по груди, напомнив о боли, от которой его выгнуло дугой, и он захрипел. Сразу же после она принялась вновь жалеть его, гладить и нашёптывать: «Тише-тише». Его грудь туго стягивала повязка, обернувшись через одно плечо, и, поправив её, выглядывающую из-под ворота рубахи, язычница заговорила дальше:

— Так вот же… И я увидела друга твоего, тебя полуживого, корзину с травами бросила, подбежала, прогнала его, и тебя к себе забрала, еле как уволокла. Вот так ты у меня и оказался, брошенный им и искалеченный. А я тебя подлечила, пожалела.

Евстигней вяз, не отличая её слов от лжи, как мёд от дёгтя. Всё было слишком складно, всё стало слишком иметь подоплёку. Родослав всегда был холоден к нему, приветлив лишь едва ли, да и то по детству, и реже по отрочеству. Ему стали вспоминаться все их недомолвки, даже самые мелкие и пустяковые, и с каждой ему становилось всё больнее и больнее. Слёзы покатились по щекам, не сумев удержаться за дрожащими ресницами. Обида, злость за самого себя — эти и подобные им чувства всегда казались Евстигнею уделом слабых, но сейчас его разрывали именно они, пока внутри, губительнее всякого яду, разливалась горечь от предательства. Они росли бок о бок, были почти что братьями, но он его бросил. Бросил, сначала оставив одного и подавшись к таким же нехристям из войска, а потом… Когда Злата умерла, Евстигней принял решение пойти воевать, чтобы погибнуть в бою, потеряв всякий смысл в том, чтобы жить, но то было одним, а непрошенная смерть от рук того, кого всегда, с самого рождения, считал другом, совсем иным.

Плечи Евстигнея затряслись, и из его груди вырвался позорный всхлип. Он плакал, а язычница смахивала его слёзы и рассказывала:

— Ты у меня уже много дней. Спал всё время, а я тебя выхаживала, рану на ноге зашила, повязки меняла, отварами поила, переодевала, когда лихорадило тебя. Притомилась одна с тобой, ты же молодец вон здоровый какой, а я бабёнка маленькая, хиленькая… Устала очень, вот и разозлилась немножко, когда ты суп есть не стал и со страху хватать всякое вдруг удумал. А про жёнушку ты, считай, сам рассказал. Я о тебе уже много всего знаю, столько во сне ты болтал.

Выудив руку из-под шкуры, которой был укрыт, Евстигней взял её ладонь в свою. Ощутив его дрожь, лицезрев, что она добилась своего, язычница довольно улыбнулась.

— Спасибо… — сдавленно произнёс Евстигней. Любимая мертва, друг предатель, и лишь одна она теперь была последней, кто не оставил его. Она, не зная, кто перед ней, спасла его, позаботилась в жертву своим силам и времени. Пускай не носила креста, а её обитель была страшна и мрачна — она его спасительница. Подтянув изрисованную рунами ладонь к себе, он стал целовать её, точно благодарный пёс.

— Ну-ну, хватит, — она отстранилась и провела подушечками пальцев по его щеке, на которой остался след от пореза рыбьей костью, — Ты так и не поел, давай-ка принесу тебе супчику и покормлю, чтоб уж не вставал?

Вспомнив об опарышах, плавающих в мутной наваристой жиже, Евстигней внутренне сжался, не в силах отказать ей после того, что узнал, но и не имея никакой охоты поедать живых червей. Будто сочтя его мысли, как грамотные считывают буквы и сложенные из них письмена, язычница цокнула языком и сказала:

— Обычные варёные кусочки теста для вкусу. Уж не знаю, что тебе заместо них привиделось спросонья.

Неуверенно, но Евстигней согласился, качнув головой и шмыгнув носом вдогонку унявшимся слезам. Плач уже отпустил его, и он дожидался язычницы, ушедшей за остатками своей баланды, в полной тишине и равнодушии, глядя в бревенчатый свод потолка с немыслимой пустотой в голове, из которой вдруг разом вытравились все чувства после их клокочущего всплеска.

Когда язычница вернулась, комнатушку заполнил приятный запах грибов с мясом.

— Вот, кушай, набирайся силёнок, — она села рядом с ним и поднесла ложку к его рту. Глянув в блюдо, полное до краев, Евстигней и вправду увидел вместо опарышей белые кусочки чуть подразварившегося теста, и понял, какой же он был дурень. Она так старалась для него, а он так её оскорбил, вскочив из-за стола и возопив, как убогий. Он съел ложку, вторую, и это был чуть ли не самый вкусный суп в его жизни. Когда посуда была пуста, а он сыт и оттого сонен, он спросил у язычницы:

— Прошу, скажи мне, как твоё имя?

Она усмехнулась и загнала ложкой вылезшего за край блюдца червя обратно ко дну.

— Зови меня Ягой.

В полумраке Евстигнею показалось, что её зрачки вытянулись в узкие чёрные столбики. Слишком уставший, чтобы присмотреться, вскоре он уснул.

Глава 12

Цветимир тянулся следом за братом неохотно. После смерти его походка стала неуклюжей, как и все прочие его движения, словно он был не ожившим мертвецом, а обычным, холодным и окоченевшим. Иногда, когда они останавливались, Родослав брал его руки в свои, пытался согреть, размять пальцы, и тогда Цветимир становился чуть поживее, как бы до скорбного нелепо не звучало теперь это слово в речах о нём, упыре.

Родослав не знал, куда им идти. Да и кто бы мог знать, если путь за реку Смородину был путём, не имеющим обратного? Тот, кто свиделся с Марой по ту сторон,у уже никогда никому не поведает о том, какими тропами он шёл. Одним верным способом предстать перед богиней было лишь умереть, что у Цветимира вышло не до конца, а у Родослава не было и в мыслях. У него не было права на смерть, покуда не возвратит брату его отнятую жизнь. Он решил так, и это решение, вымершее село и сожжённый отчий дом… Всё это было непреодолимым препятствием к дороге назад — оно и к лучшему.

Единственной наводкой было идти на север, ибо богиня, властвующая над жизнью и смертью, властвовала ещё и над зимой и холодом. Они шли уже несколько дней подряд, пережидая ночи где придётся, но чаще под открытым небом. Цветимир ужасно мёрз и спал весь дрожа, пока тот глядел в темноту и держал секиру подле себя, чтобы не упустить навьего отродья, что рыскало везде и всюду, не боясь уже ничего, кроме утра. Почти всегда, когда Цветимир просыпался, Родослав был занят тем, что вытирал кровь с оружия.

Они уже знали, что в отличие от тупой нечисти, свет ему не был страшен. Чего они ещё не знали, так это как ему есть — он ещё не успел проголодаться после того, как выел всё село пять дней тому назад.

— Братец… — они переходили поле, полное ржи, золотящейся под солнцем, изредка выглядывающим из-за серых облаков, когда Цветимир подал свой тихий голос. Он хотел тронуть старшего за рукав, но вместо этого с непривычки подцепил ткань когтём.

— Что?

— Кушать хочется.

Родослав замер. Он простоял так где-то с пару секунд, пока не собрался с мыслями. Он только-только разомкнул губы, чтобы спросить у Цветимира, чего ему хотелось, как тут в колосьях впереди раздался шорох.

Просьба Цветимира осталась не отвеченной. Вытащив секиру у себя из-за спины, Родослав вгляделся туда, где по зарослям пошла рябь от чьего-то движения. Шорох перемещался, колосья приминались уже не только впереди, но и со сторон. Где-то совсем рядом раздался приглушенный девичий смех и шлепок босой ноги о землю. Их было много, и они кружили в зарослях ржи вокруг братьев, как стайка щук вокруг двух мелких рыбёшек.

— Родь… — в страхе шепнул Цветимир, в ответ на что Родослав молча подтащил его за руку и оставил стоять у себя за спиной. Из-за высоких колосьев показалось и блеснуло лезвие серпа.

— Паскудство, — проскрипел Родослав и сжал рукоять. Он уже знал что, а вернее кто скрывался в поле. Виной их встречи были его бессонные ночи и потеря счёта времени. Тени, лежащие на земле, были полупрозрачными, точно всё, что было на ней, не касалось поверхности. Подняв голову вверх, Родослав увидел, как солнце показалось из-за облаков и замерло посреди неба. Только что настал полдень.

Полуденницы повалили из зарослей одна за другой. Гнилые, в истлевших лохмотьях, когда-то бывшими платьями, высушенные до впавших глазниц, обнажённых оскаленных зубов и едва держащейся на костях плоти. Волосы уже почти послезали с их черепов, у кого-то торчащие сухой соломой, а у кого-то ещё не расплетшиеся, но грязные и блёклые. Когда-то это были обычные жницы, может, даже юные и красивые, но теперь свирепая нежить. Та, что была ближе всех, зашипела и взмахнула серпом, оставив на шее Родослава неглубокий, ибо он успел увернуться, порез. Он живо отрубил ей голову пока она замахивалась для нового удара, и на него хлынули остальные, коих было не меньше двух, а то и трёх десятков.

Они размахивали серпами, пытались укусить, вцепиться когтями. Родославу стоило больших усилий уворачиваться и отбиваться от обступившей их нечисти так, чтобы не подставить брата под удар, будучи окружённым вместе с ним на узкой протоптанной посреди пшеничного поля тропинке. Полуденницы были слабы, их тела легко сыпались прахом под ударами секиры, но именно то, сколько их было, делало их серьёзной опасностью.

Одна из мёртвых дев метнулась к Цветимиру и ненадолго застыла, словно в недоумении, но, увидев в его глазах страх, ухватила юношу за плечо. Она разинула свои полусгнившие челюсти и с воем бросилась на него. Цветимир вскрикнул от ужаса, Родослав услышал и, развернувшись, разрубил туловище нежити напополам. Стоило ему сделать это, как уже другая полуденница набросилась на него со спины. Серп прошёлся вдоль хребта, и кровь окрасила золотые колосья ярко-алыми брызгами.

— Братец! — воскликнул Цветимир. Родослава шатнуло, он замычал от боли.

Он бы не успел повернуться и отразить нападение твари, что уже скалилась в предвкушении того, как пожрёт его, если бы вдруг вокруг головы полуденницы не обернулась цепь с тяжёлым билом и по воле чьего-то усилия не превратила её в кровавую кашу. Родослав обернулся, и полуденное солнце на мгновение ослепило его, прежде чем он увидел её. В блестящей, как чешуя, кольчуге, надетой на длинное платье, с волосами, убранными под мисюрку, она была верхом на белоснежном коне, держала в одной руке рукоятку, а во второй начало цепи и выкашивала одну за другой рассвирепевших полуденниц.

То, с какой уверенностью она обращалась со своим оружием против порождений нави, восхитило Родослава, и он опомнился только тогда, когда кровь ещё одной сгубленной ею нечисти полетела в него горячими брызгами. Он перехватил секиру поудобнее и, забыв о ране, ринулся в бой. Она дробила и ломала полуденниц боевым цепом, опутывала его вокруг их жилистых шей и водила вокруг своего коня, пока их тленная плоть не рвалась сама по себе, а Родослав не подпускал к ней оставшуюся толпу, взяв их на себя и рубясь с ними, воспрятый духом. От того, что теперь он был не один, а нечисть страшна, но не ужасающа, он понял, каково это, когда бой славный.

Под звон цепи и взмахи секиры, вскоре выронила серп и пала последняя тварь. Земля и рожь окрасились чёрным, а ветер пошевеливал окровавленные платья полуденниц. Запыхавшийся, Родослав опёрся о секиру, стараясь отдышаться, чтобы поскорее поблагодарить воительницу и разузнать о ней.

Всё только утихло, как Цветимир шагнул к нему, и Родослав услышал звенья, со свистом резанувшие воздух. Он резко выпрямился, толкнул его в сторону и цеп намотался на его выставленную вперед руку. Удивлённая такому выпаду, воительница не успела среагировать и была вырвана из седла. Родослав с силой дёрнул цеп на себя, а она, не отпустив его, рухнула на землю с высоты своего коня. От удара шлем с пристёгнутой к нему кольчужной сеткой слетел с её головы, выпустив на волю длинные иссиня-чёрные косы. Вся извалявшаяся в пыли, она подняла на него свой гневный взгляд, и Родослав увидел, что глаза у неё были цвета талой воды, ещё недавно бывшей льдом.

— Ты дурак? — вопросила она, глядя на то, как её цеп до крови впился в его руку.

— Сама дура, — не раздумывая и не собираясь его отпускать, ответил он. Если она намерена убить его брата, то ему абсолютно всё равно на то, что она спасла его от серпа полуденницы, и уж тем более на то, что она женщина.

Она же в свою очередь была не лёгкого норова и не желала выпускать своего оружия из рук, и поднялась, вцепившись в рукоять с ещё большей силой. Взгляд её глаз-льдинок упал на Цветимира, выглядывающего из-за плеча Родослава. Бледная кожа, почерневшие руки с когтями…

— Ты знаешь, что у тебя за спиной?

«Что» вместо «кто» всколыхнуло в Родославе злобу, и он не ответил, а прорычал:

— Мой брат.

— Это, — уже нарочно произнесла она, — упырь.

— Он мой брат. И упырь… — хватка Родослава поослабла. Ранение напомнило о себе, и его руку повело в сторону. Воспользовавшись этим, воительница уже собиралась вернуть себе цеп, пусть и ценой кожи, содранной с руки её внезапного боевого товарища, но не стала этого делать, вместо этого застыв в изумлении.

— Больно, Роденька?

Она услышала голос Цветимира, увидела, как он беспокойно заглядывал в лицо своему брату и отпустила рукоять, позволив оружию безо всякого дела брякнуться наземь.

— Я его не трону. Верни цеп.

Родослав настороженно смотрел на неё, ожидая подвоха, пока, решившись довериться ей, не высвободил руку и не подошёл к ней, чтобы отдать ей её оружие. Взяв его, она смотала цепь и заткнула рукоятку себе за пояс. После этого она наклонилась за мисюркой, но Родослав опередил её. Они встретились взглядами, когда оба потянулись за ней, лежащей на земле между ними.

— Твоё, — вручив ей шлем, Родослав выпрямился, но не сводил с неё взгляда, так же, как и она с него. Она была на редкость красива. Если бы не самое обыкновенное платье под кольчугой и не дивная ловкость в бою, он бы решил, что она из знати. Белая, не видавшая труда под палящим солнцем, кожа, чёрные брови и чёрные ресницы на зависть белокурым девицам, алые, будто только что вкусившие спелых ягод, уста… Лицо её было лишено даже малейшей незрелости, она была не юна, лет так двадцати шести или семи от роду, но эта неюность была ей как плоду налив.

— Спасибо, — она мягко улыбнулась, но не стала надевать шлем обратно, а взяла его под мышку, предварительно поправив отстегнувшуюся с его края кольчугу. Теперь, когда она встала во весь рост, было видно, что её смольные косы были ей аж по колено, а там, где из плетения выбивались концы волнистых прядей, и вовсе по середину голени.

— Куда путь держите?

— К Маре, — ответил Родослав.

Приподняв бровь, воительница посмотрела на него удивлённо, но не как на безумца. Скорее как на котёнка, позарившегося своим маленьким ротиком на добрый шмат мяса. Она собиралась ему что-то ответить, но смолчала, когда увидела, как он хмурится и сжимает челюсти, терпя боль.

— Серьёзная рана?

— Эта? — он приподнял руку, кожа на которой была ободрана звеньями цепи, но не более, чем как от сильной ссадины.

— Не эта.

— Не серьёзная.

Всего за пару фраз ей стало ясно, что за породы человек был перед ней, и она фыркнула.

— Из полю выбираться надо что в том случае, что в этом. Пойдём, — она забралась на коня и подхватила узду, приготовив его к ходу, — Только своего упыря при себе держи.

Родослав успел только сжать кулаки от злости, но не стал противиться.

— Идём, Цвет, — он подозвал брата к себе и мягко похлопал по плечу, видя, как он жмётся под взором той, что ещё недавно была не прочь размозжить ему голову билом, — Не бойся.

— Цвет? — переспросила она.

— Цветимир, — назвал его имя Родослав.

Воительница вздохнула. Ей было неведомо, что за судьба настигла мёртвого мальчишку, но ведомо, что горькая, ведь иначе старший брат не тащил бы его лишь боги знают куда. В самом буквальном смысле.

— Красивое имя.

— А как твоё?.. — осторожно подал голос Цветимир. Родослав обернулся на него, удивившись тому, что он сам заговорил с ней. Она неторопливо продвигалась вперёд по тропе меж колосящихся на лёгком ветру пушистых остьев. Её конь со спокойствием перешагнул мёртвую полуденницу, скорчившуюся без половины того, что сложно было назвать лицом, и тряхнул передней ногой, смахнув с белой шкуры чёрную навью кровь. Цветимир же этого сделать не смог, стал пятиться, закрывать глаза и поджимать пальцы на босых ногах, боясь шагнуть в кровь. Тогда Родославу, идущему впереди него, пришлось ненадолго приподнять его на руки, чтобы перенести через труп, и это совсем небольшое усилие причинило такую боль, что ему мигом сделалось худо.

— Меня зовут Снежа.

Цветимир и Снежа говорили о чем-то ещё, но Родослав не слушал. Он шёл, ноги его двигались сами собою, а к глазам подступала тьма. Ещё пара шагов, сделанных через силу, и тьма заполнила собой всё.

Родослав пришёл в себя, лежа на покрывале под тенью не облетевшего за осень, но пожелтевшего пышного дерева. Почувствовав на спине чьи-то руки, он подорвался было встать, но не смог и остался лежать на животе. Он понял, кто это был, по свернувшейся на земле чёрной косе.

— Больно, — не пожаловался — обозначил он. Он попытался повернуть голову так, чтобы увидеть её, сидевшую над ним и зашивающую его рану, однако в таком положении это оказалось слишком сложным для человечьей, а не совиной шеи.

— Доброе утро, — казалось, она совсем не удивилась его пробуждению, даже не прервавшись, и продолжив стягивать края раны нитью.

— Не доброе, — ответил он, от боли сорвавшись на рык.

— Да и не утро. Пара швов осталась, терпи.

И Родослав терпел. Сжал зубы, уткнулся щекой в покрывало, расстеленное на земле, и терпел, не издав ни звука кроме тихого стона, пока Снежа не закончила. Сходив к коню, что стоял неподалеку и щипал траву, она вытащила из сумы за его седлом отрез какой-то тряпицы, которую было не жалко.

— Тебе доброе утро было молвлено — не спокойной ночи, — обнаружив его лежащим с закрывшимися глазами, Снежа похлопала его по щеке. Придя в себя, он кое-как поднялся и сел, а она стала его перевязывать.

Пока она оборачивала ткань вокруг его спины и груди, Родослав заметил её руки — чистые, без единой мозоли и со слегка длинноватыми аккуратными ногтями. И откуда она такая только взялась?

Закончив, она подала ему рубашку, и он стал одеваться, весь сморщившись от боли, но не попросив о помощи.

— И её зашила? — по спине рубашки шли ровные стежки тёмных ниток, хорошо различимых на светло-голубой ткани, вдобавок ещё и отмытой от крови.

— И братца твоего зашила. Щёку и живот его.

Вспомнив о нём, Родослав вскочил на ноги, будто больше и не обеспокоенный раной. Вперёд его вопроса, Снежа сразу дала ему ответ:

— Угомонись, не тронула я его.

Как ни странно, но Родослав в этом не сомневался. Она была из тех, в чьём голосе сталь звучит без всякой примеси.

— Но есть то, что тебя огорчит.

Он напрягся.

— Что же?

— Он сдурел.

— Он с рождения такой.

— Нет же. С голоду сдурел.

— Где он? — спросил Родослав быстро, рвано, точно гавкнув. Ему нужно было получить ответ быстрее, чем бы придумалось что-то страшное.

Из-за дерева донеслись шорохи и приглушённое шипение. Он тут же обошёл ствол с обратной стороны и увидел его — привязанного к нему за руки, заведённые Снежей ему за спину, и с тряпкой во рту. Оба его глаза налились чёрной кровью, он шипел и извивался, мочаля кусок тряпки клыками и истекая слюной, как больной бешенством. Именно таким Родослав нашёл Цветимира несколько дней назад в церкви, поедавшим ещё живого мясника Ефима… И напавшим на него самого.

— Цвет… — опешив, тихо позвал он его, едва шевельнув губами. Цветимир увидел его, зарычал и вгрызся в тряпку ещё сильнее, а веревка, стянувшая его запястья, впилась в них до болезненных вмятин, стоило ему дёрнуться в его сторону.