За реку Смородину

— Да, — просто ответила Снежа. Казалось, это было для неё чем-то разумеющимся самим по себе. Да и тоска в ней была хоть и глубокой, но тихой, укоренившейся и смиренной. Потому через секунду она уже хитро приулыбнулась, прошедшись по Родославу внимательным, изучающим взглядом.

— Родинка над коленом у тебя похожа на след маленькой лапки, ты знал?

Привыкший купаться и париться только с другом или братом, он, не задумываясь, пока слушал, вышел из воды по середину голени. Родослав почувствовал себя полнейшим болваном, разозлился, но скрывать ему больше было нечего, и он прямой наводкой вышел на берег, не глядя на неё, прошёл мимо Снежи, надел оставленные на камне штаны, и только после этого стал отряхиваться и выжимать волосы.

— Уже можно поворачиваться? — не унималась Снежа. Видя лишь её спину, затылок и две чёрные косы, Родослав был уверен, что она по-прежнему улыбалась с этой своей благородной, спокойной и не злобливой хитрецой.

— Ты зачем пришла-то вообще? — недовольно буркнул себе под нос Родослав. Он уже закончил с волосами и занялся тем, что по-новой обматывал прокушенное предплечье. Снежа развернулась к нему, огляделась вокруг, задержавшись на улитке, спрятавшейся под тяжелым от росы лепестком, на мхе, поползшем по камням...

— Местечко славное. Хотела успеть налюбоваться. Скоро пойдём в плохое, в деревушку ту. Ночью я слышала — доели.

Глава 14

Деревушка была выжрана навьими отродьями подчистую. Воздух полнился утренним холодом, запахом жухлой травы с полей, влажной после дождя почвы и зачинавшегося тлена. Когда они пришли сюда, к Родославу прилипло чувство, будто смерть ещё не ушла отсюда, а прогуливалась среди опустевших изб, грязных дорог, и поглядывала на него из-за углов своими тёмными глазками-бусинками. Почему-то смерть представлялась ему именно с такими глазами — такими выедать дыру в затылке, словно червь в мякоти яблока, ей должно быть сподручнее всего.

Цветимир боязливо жался подле него, не силясь оторвать взгляда из-под своих ног, лишь бы не увидеть чего-то страшного — чьего-то изуродованного тела, распластавшейся по земле мёртвой нечисти с топором в голове, разодранного пса… А ведь их с Родославом некогда родное село было ещё более ужасного виду именно «благодаря» ему, Цветимиру. Родослав от этих воспоминаний был одеревеневший и какой-то искренне отупевший, не могущий избавиться от образа мёртвого брата, что ест мясника в церкви посреди перевёрнутых крестов и мироточащих икон.

Одна лишь Снежа не чувствовала себя как-то не так. Совершенно спокойная, она ходила от одного мертвеца к другому, находила что-то путное, забирала себе. Поначалу, когда только понял, для чего же они пришли в вымершую деревеньку, Родослав стал зол, а Снежа стала ему неприятна, стала видеться падальщицей не лучше вороны, что дёргала ожерелок на шее девицы, что лежала бездыханная неподалёку. Но ощущение это покинуло его, когда он разглядел, что Снежа брала лишь самое нужное и всякий раз тихо приговаривала: «Спасибо тебе», — когда склонялась пред тем, кто больше не встанет.

— Долго нам ещё тут быть? — полный отчаянного желания поскорее оставить это место позади, вопросил Цветимир. Не спавший, преданный волнениям и не живой, он выглядел не просто как растрёпанный, мокрый воробей, а как воробей, которого хорошенько пожевали и выплюнули.

— Кто знает, — занятая делом, Снежа пожала плечами, выискивая что-то в брошенной суме. Достав это «что-то», она подкинула его юноше, но вещица не долетела, упала наземь и покатилась к его ногам как живая. Это так испугало упыря, что он вскрикнул, отпрыгнул и вцепился в старшего брата, а тот чуть было не разразился ором и сам, ибо вцепился младший ему в спину, туда, куда его ранила полуденница. А тем, что кинула Снежа, оказалось всего-то яблоко, завёрнутое в кусок ткани — это стало ясно, когда тряпица развернулась и из неё выглянул зелёно-жёлтый плод. Отбившись от брата как конь от слепня, он, жмурясь от боли, попытался дотянуться до больного места, да не смог, и Цветимир решил помочь ему, похлопав по лопатке, но сделал только хуже — лезвие серпа прошлось как раз рядом.

— Да отойди ты уже!

— Вы, что ли, сдурели что один, что второй среди мёртвых скакать как блоха и крики поднимать?

— Ты сама-то не сдуревшая швыряться всякой чушью взамест того, чтобы просто в руки дать? — мигом огрызнулся Родослав даже быстрее, чем боль отпустила его, отчего невольно прозвучал куда злее, чем стоило бы.

— Ещё раз дурой или сдуревшей назовёшь меня и…

— И что? — это он спросил уже не злобливо, а правда заинтересовавшись, что же такого она тогда сделает.

— Да ничего. Опечалишь меня.

— «Уж лучше бы сказала, что цепом своим по темени даст или чего похуже…»

Снежа встала, отряхнула руки о подол и подошла к Цветимиру, намеренно миновав Родослава. Подняв яблоко, она протянула ему его. Цветимир же посмотрел на яблоко и уже заранее сморщил нос, помня, как его рвало от того, что не кровь.

— Да не тебе это, а Метелице моей. Побудь с ней, покорми, а мы с твоим братом пока вон в тот дом сходим.

Цветимиру совсем не хотелось оставаться одному, но на то, чтобы покормить лошадь с руки, он не согласиться не мог. Когда он подошёл к ней, белогривая кобыла сама склонилась к нему, мягко ткнулась носом в щёку и тепло, щекотно фыркнула. Убедившись, что мальчишка разомлел перед животинкой и больше не боялся, Снежа подозвала Родослава, и они пошли к тому дому, что она указала.

— Ты и был угрюм, Родослав, а как пришли сюда, стал ещё хуже, — заговорила она, — Рана разболелась ещё до цветимировых скачек?

— Да какая рана… — он махнул рукой и отвернулся, как если бы здесь было что разглядывать кроме разрухи.

— Тогда что? Мертвецов ты уже видал, негоже тебе не по себе становиться, — Снежа была упряма до того, чтобы услышать ответ.

— Село моё было точь-в-точь такое же, как эта деревня, когда вернулся с поле боя, вот и всё, — неожиданно честно признался Родослав. Просто сказал, как есть, не стал сдабривать излишней тревогой или закапывать под неправдой. Снежа приостановилась, удивлённая его простым ответом, а потом вдруг спросила то, о чём он и без того неустанно думал уже много дней:

— Думаешь Цветимир их всех перебил?

Родослав закрыл глаза.

— Мне неведомо.

— Будь уверен — нет. Без навьих отродий не обошлось. Упыри не такие могучие, как прочая нечистая сила. Нет никого беспомощнее мёртвых, что упокоенных, что не упокоенных. Потому им и надобно помогать. Упомни это и не мучься.

Эти слова действительно успокоили его. Ему не было жаль никого из тех, кто был тогда увиден им растерзанными, но мысль о том, что его младший брат обратился кровожадным чудовищем, сидела в Родославе, скрутившись ползучим гадом. Снежины слова не прогнали этого гада, но вырвали его ядовитые железы, сделали из гадюки ужом.

— Спасибо.

Снежа улыбнулась, и улыбка омолодила её лицо, на мгновенье сделав острые скулы округлыми и румяными девичьими щеками. Этот вид пришёлся Родославу по душе не меньше её обычного.

— Цветимиру поможем, вот тогда и благодари, а пока нет нужды. Я вот думала одёжку ему сыскать, а то рубаха с плеч валится, да вот все тут только или в рваном, или в кровавом, бедолаги.

Она пошла дальше, ускорив шаг, отчего кольчуга на ней зазвенела россыпью монет, а Родослав остался позади, чтобы дать себе время на осмысление. Он ценил всякое беспокойство о своём брате куда больше, чем о себе. Всё-таки эта женщина была какой-то необыкновенной.

Изба, к которой они пришли, была большой, сделанной из тёмного дерева и слегка покосившейся от того, как стара. У крыльца одиноко лежала маленькая, разлезшаяся, соломенная куколка. Родослав уже представил, что будет ожидать их внутри, но всё равно, стоило им войти, как по его загривку пробежал холодок.

Всё вокруг было перевёрнуто вверх-дном. По полу была рассыпана крупа и всякие мелкие обломки, деревянные доски потемнели от крови и повсюду виднелись следы длинных, острых когтей. Добравшись взглядом до мужчины, завалившегося спиной на женщину, что прижимала к себе мёртвой хваткой их дитя, Родослав отвёл его в сторону.

— Муж защищал жену, не зная, что она уже мертва, а мать защищала чадо, не зная о нём того же. Раны у всех разной степени гнили…

— Как ты различила? — голос Родослава прозвучал сдавленно — несмотря на распахнутые окна дышать здесь было тяжело. Снежа тоже хоть и не кривилась, но старалась прикрывать нос или быть отвёрнутой.

— Плоть от навьих когтей и клыков очень быстро становится негодной. Видишь — у отца рана даже ещё красновата, у матери как кора дуба, а у их дитя рвань на шее тёмная, серая, почти чёрная. А вот там…

Снежа указала в угол, в который Родослав ещё не успел вглядеться, но после её указания он увидел там юношу. Он сидел у входа в погреб, прислонённый спиной к перевёрнутой лавке. Его бледные руки сжимали кочергу, всю чёрную от крови. От навьей.

— Видать их старший, — выдохнул мужчина.

Снежа кивнула. Вид мёртвого мальчика ужаснул Родослава больше его семьи, ибо он был примерно того же возраста, что и Цветимир, может, чуть старше.

— Ранил тварь, что забралась в их дом. Умер вперёд остальных. Думал небось напоследок, что спас родных, но так и полегли все рядом, — Снежа говорила тише, чем обычно, была если не печальна, то как-то странна, а потом добавила, — И рубаху с него не взять, хоть и ростком и худобой с твоего братца.

— Ты бы правда смогла снять её с него?.. — изумившись, спросил Родослав — это снежино хищничество всё ещё дивило его, хоть оно и было оправданным.

— Конечно. В Вырие она ему ни к чему, солнце там тепло и ласково, а вот Цветимир дрожит как осиновый лист.

— Придётся ему потерпеть.

— Придётся. Сыщем тогда чего съестного и пойдём.

— Обожди.

Родославу было совестно рыскать по дому, пока его бывшие хозяева лежали на окровавленном полу, застывшие в позах, полных боли и страха. Он аккуратно перенёс и родителей, и их детей на ложе, а Снежа, поняв его намерение, накрыла их простыней, так, как будто бы вся семья просто улеглась вместе спать самым обычным сном, а не вечным. После этого Родославу стало легче. Он помог Снеже обсмотреть все углы, заглянул туда, до куда ей заглянуть не хватало роста. Им удалось найти немного сухарей, сушёных ягод, грибов и зелени. Из той муки, что не была просыпана на пол вместе с крупой, вышло собрать небольшой мешочек. Овощи, которые они нашли в закромах, были уже сгнившими, а сыр и творог распушились большой, влажной плесенью.

Заприметив что-то на высокой полке около печи, Снежа безо всяких церемоний скомандовала Родославу:

— Подсоби.

Он окинул воительницу взглядом и представил, как же неудобно будет браться голыми руками за её кольчугу. Поняв, о чём тот думал, женщина распоясалась, так, чтобы он смог поднять её, ощутив лишь ткань платья, а не металлическую чешую, но Родослав отчего-то замешкал.

— Да я один достану, отойди.

— Ты высок, но не так, чтобы чуть ниже потолка.

Он промолчал. Почему-то идея приподнять её, прижав к себе и взявшись за её талию, уж больно сильно смущала его вопреки обстоятельствам.

Утомившись ждать помощи, Снежа подтащила табуретку и полезла сама. Табуретка же была расшатанной, и, стоя на ней, Снежа не только ни до куда бы не дотянулась, но, того и гляди, и вовсе упала бы. Не выдержав и дальше лицезреть это, Родослав подошёл к ней со спины, приподнял кольчугу и запустил под неё руки. Платье Снежи было тонко и по-видимому под ним она носила такую же совсем тоненькую сорочку — Родослав слишком явственно ощутил изгибы женского тела, тонкость талии и живот, и мягкий и твёрдый одновременно, ибо Снежа не была лишена ни красоты, ни силы в угоду чему-то одному.

— Нет бы сразу, — он не видел её лица, но знал, как бы она посмотрела на него, моги развернуть голову — как на дурака.

— Ну что там?

— Вощина… — ответила Снежа. Судя по её голосу, она размышляла над тем, так ли уж эта вощина нужна им. Она никуда не торопилась и ей было очень спокойно в его сильных руках, но вот Родослав весь извёлся. Не находя места своей голове, он прижался щекой к спине Снежи и услышал биение её сердца. Оно было каким-то странным, будто что-то в её груди вторило ему, подражая как лесное эхо. Родослав попытался прислушаться, но у него не получилось.

— Там пчела вплавленная, быстро опусти меня.

И он опустил. Не имеючи ни малейшего представления, какая проблема была найдена Снежей в пчеле, но опустил. Просто потому что она так сказала.

— С растопыренными лапками, полосатая… Боги… Ну полно, идём, сытыми какое-то время побудем — благо, что Цветимир не едок. Рыбу если ещё где наловим или зверя какого добудем, то милое будет дело, в муке обжарить, да зеленью посыпать.

— А в погреб не спустимся? Не может он быть пустым, — предложил Родослав. Снежа взглянула на него так, будто не сразу расслышала, а после из неё вырвался низкий, грудной, даже слегка хрипловатый смешок.

— Что, больше не считаешь это злодеянием против покойников?

— Я и не… — он не договорил, она оборвала его на полуслове:

— Ты очень стараешься держать лик каменным, но камень этот — смола. Мутная, но не дурак сможет вглядеться, а я не… — в этот раз не договорила уже Снежа:

— Не дура, — услышав это, женщина довольно улыбнулась. Едва ли такой как она этого было достаточно, чтобы счесть за похвалу. Довольство Снежи было вызвано тем, что её спутник малость поумнел в её глазах, вот и всего-то.

Подойдя ко входу в погреб, она спокойно прошла под высокой деревянной балкой даже не пригибая головы. Родослав же, идущий за ней следом, не увидел препятствия в полутьме. Раздался грохот, тихое, процеженное сквозь зубы: «Сука…»

— Надо же было умудриться, — обернувшись, Снежа застала его с рассечённой бровью. Чтобы кровь не залила глаза, он наклонился, утёрся ладонью, а опосля встряхнул ею, не захотев марать одежду. В тот самый момент, когда капли крови окропили пол, под ним что-то зашевелилось. Сначала сонно, вяло. Родослав предположил:

— Мыши.

Затем что-то внизу забилось о дверцу погреба с такой силой, что казалось, вся изба заскрипела и заходила ходуном.

— Не мыши…

Поняв, что же рвалось наружу, Родослав бросился к Снеже и рывком подтянул к себе, схватившись за её талию. Не прошло и мгновения, как хлипкая дверца разлетелась щепой. Из погреба на четвереньках вылезла высокая, худая тварь. Её нижняя челюсть была оторвана и длинный чёрный язык просто свисал из дыры, что некогда была пастью, и волокся, тянувшись за ней следом жирным, корчащимся слизняком. Увидев людей, навье отродье утробно заклокотало, запрыгнуло на стену, вонзив когти в дерево, и быстро поползло к ним.

Родослав вытолкнул Снежу из избы. Когти отродья рассекли воздух у самого его лица, сбрили случайно выбившуюся прядь волос. Отпрянув назад, он оказался на улице и достал секиру, готовый дать чудищу отпор, но оно осталось внутри. Замерло у порога, несмотря на отворённую дверь, вилось, как беспокойный пёс, то взвизгивало, то шипело, словно было что-то, что страшило его.

— Оно не выйдет под солнце, — не знающий волнения голос Снежи донёсся из-за спины. Оглянувшись, Родослав увидел её, поправляющую шлем у себя на голове, и Цветимира, прибежавшего на шум.

— Что случилось? — он встал, широко-широко распахнув глазёнки и мечась взглядом между братом и воительницей. Тварь же скрылась из виду, уйдя в дом. Изнутри слышались её тяжелые шаги, возня, и то, как падали и катились по полу вещи, задетые долговязой, безобразной тушей.

Казалось бы, опасность миновала. Родослав расслабился, позволил себе разжать пальцы и не сжимать рукоять что есть силы, но тут лязгнул боевой цеп.

— Так не пойдёт, — Снежа достала своё оружие. Черты её лица обрели ещё более сильную резкость, а ледяные глаза стали походить на волчьи, от того, как зрачки сузились в дневном свете.

— Ты сказала, что оно не выйдет! — когда она направилась к избе, Родослав попытался остановить её. Он взял её за руку и Снежа остановилась, но только для того, чтобы освободиться от родославовой хватки. Повернувшись к нему, она холодно проговорила:

— Оно сейчас будет их жрать.

— Да какое «оно» и какие «их»? — Цветимиру так никто и не ответил. Снежа нырнула в темень избы быстрее, чем Родослав бы успел хоть что-то сделать.

Всё произошло в мгновенье ока. Она выволокла упирающиеся отродье из дома, вытянуло под свет на цепи, что обвилась вокруг жилистой шеи. Солнце коснулось его тонкой кожи и существо заверещало от боли, истошно забилось из стороны в стороны. Снежа держала его крепко, звенья тёрлись друг о друга от натяжения, но в какой-то момент муки горящей заживо твари стали столь невыносимы, что ей удалось дёрнуться так, что она с размаху задела Цветимира своей бочиной. Он стоял, остолбенев от ужаса, и этот удар опрокинул его наземь с той же лёгкостью, что ветер бы сдул соломинку. Доселе не знавший к кому метнуться, Родослав выбрал брата. Он только подхватил его под локоть, чтобы помочь ему встать, как тут навье отродье взвыло ещё пуще и запахло обугленным мясом. Снежа всё держала его на цепи, а оно покрывалось волдырями. Его глаза уже стекали по морде, а кожа слезала и обнажала голые мышцы. Вскоре оно перестало биться в агонии и скрючилось как мёртвый паук, после чего рассыпалось прахом.

— Ну всё… — отряхнув оружие, Снежа смотала боевой цеп и заткнула рукоятью себе за пояс. Она была непоколебима как глыба льда, но в её голосе скользнула отдышка — удерживать беснующееся чудовище оказалось для неё не чем-то, что можно было делать мимоходом или между делом.

Цветимир глазел на Снежу и весь мелко дрожал — Родослав чувствовал это, держа руку у него на плече. У самого него словно опустело в голове после увиденного. То, с какой хладнокровностью и с какой силой Снежа вытащила отродье гореть, и впечатлило его и в то же время испугало. Она могла бы просто раскроить ему голову билом своего цепа, но не стала. Решила, что ему должно помучиться за разорванных детей и их родителей. И была права в этом. Родослав поступил бы так же, но его гложило то, что этот ужас развернулся перед его братом. Не потому что тот был пуглив как дитя, не потому что сам боялся, что отродье сорвётся с цепи и навредит младшему, а потому что Цветимир ведь тоже нечисть. Пускай и с недавней поры…

Почуяв неладное, Снежа подошла к Цветимиру и посмотрела ему в лицо. Ему захотелось отвернуться, но она не дала ему этого сделать, прихватив за щеку.

— Ты не такой как эта мерзость. В той избе жили муж, жена и их чада, а она вползла убила их.

— Я тоже когда-нибудь сгорю от солнца?..

Вот, что ужаснуло его. Родослав молчал, с надеждой глядя на Снежу. Она умная, она найдёт, что сказать…

— Вода может прокиснуть? — этот вопрос был настолько странен, что сперва Цветимиру показалось, что его породило его воображение.

— Нет, — неуверенно бормотнул он.

— Ты, человек — вода, а они, навьи отродья — молоко. Всё молоко одинаково киснет, а вода есть вода. Живёшь — вода, умер — туман. Ты вот стал ледышкой, но водой остался.

— Я не понимаю…

— Снежа сказала, что ты не сгоришь, — со вздохом пояснил Родослав. Разочаровавшись тому, что её хитросплетённое сравнение не было понято, она коротко закатила глаза и отправилась туда, где ждала её лошадь.

Дрожь Цветимира унялась и Родослав убрал руку с его плеча. Однако Цветимир не захотел отходить от него.

— Я совсем ничего не понимаю. Я глупый?

— Что тебе не ясно, брат? — Родославу было жаль видеть его таким, взволнованным и потерянным. Он стал казаться ему как никогда слабым телом, но удивительно переменившимся разумом. Будто пережив смерть, Цветимир стал мыслить сложнее, глубже. Мысли его больше не плавали на поверхности, вылавливать их из недр чудно́го сознания стало труднее.

— Всё это. Всё вокруг стало страшным и злым. Бог за что-то обиделся на нас и решил так наказать?

— Ты хотел сказать «боги»? — чуждое единственное число этого слова резануло слух Родослава. В ответ Цветимир весь сжался и тихо произнёс:

— Да, боги…

Родослав был зол на того, кого звали единственным Богом. Так зол, что даже такие простые оговорки были способны выбить его из колеи.

— Не знаю, брат, — не пожелав развивать тему, отмахнулся и пихнул младшего по следам Снежи, — Ступай, день будет долгим и путь таким же.

Глава 15

Минуло уже несколько дней после того, как Евстигней проснулся в доме у ведьмы. Он уже знал, что Яга ведьма — она поведала ему об этом сама, со злобным шипением назвавшись ведьмой взамен его глупому слову «кудесница».

Время все эти дни было тягучим и вязким, как болотная муть. Яга была заботлива: кормила, поила, лечила. Однако, во всём прочем она была неимоверно странна. Каждую ночь она уходила куда-то и возвращалась глубоко за полночь. Поспав пару часов до зари, она принималась сушить травы, возилась со всякими кореньями и грибами, что приносила из леса. Занимаясь этой, понятной только ей вознёй, ведьма разговаривала сама с собой. То нашёптывала что-то, то просто бормотала, а иногда вскрикивала и рычала, как одичавшая, держа тем самым бедного Евстигнея в несходящей тревоге.

Когда же Яге становилось скучно, то она шла и всячески донимала его. Особенно ему запомнилось, как она пришла к нему с бубном, обтянутым козьей кожей и изрисованным рунами, и спросила:

— Знаешь для чего сие?

Евстигней частенько поглядывал на этот бубен, висевший на стене, и Яга приметила это. Вся её небольшая избушка была забита разного рода необычностями и диковинками. Хорошо, что она не стала тащить ему олений череп, ибо на него Евстигней заглядывался не меньше.

— В душе не чаю, — ответил он вяло.

— Порой по ночам приходит гнилая — берёшь его, три раза бьёшь, и уходит! — ведьма улыбнулась аж до тех зубов, которыми жуют.

— Какая ещё «гнилая»?.. — рыжий ответил не сразу — ему стало жутко. Не должны слова «гнилая» и «приходит» быть так рядом друг с другом.

— Старуха подохшая. Да ладно, я потешаюсь!

Он уже было выдохнул, но Яга договорила:

— Не уходит.

На этом она ушла, оставив его одного. Та ночь, пожалуй, была самой длинной в жизни Евстигнея. Он не сомкнул глаз до самого прихода Яги, вместо неё ожидая прихода той самой «гнилой». Сквозняк задул единственную свечу у его ложа, и он, не могущий встать из-за ран, стал тихо читать «Отче наш». Вернувшись из леса, Яга неистово громко чихнула, не успев зажечь новой свечи, и Евстигней страшно согрешил, в ужасе заматерившись вместо «аминь». После этого ему стали сниться разные дурные сны. Мёртвой старухи в них не было, но был пронзительный, собачий вой и жалобный скулёж.

Ране на ноге было ещё далеко до того, чтобы стать шрамом. Яга постоянно мазала её и меняла повязку, и она в самом деле заживала удивительно быстро — просто если бы не эта ведьмина «удивительность», то Евстигней не мог бы не только ходить, но и пребывать в ясном, не охваченном совсем уж нестерпимой болью, сознании. Когда Яга снимала повязку и уходила застирывать, Евстигней разглядывал своё ранение, силясь понять, как же навье отродье умудрилось так его порвать. Самым разумным его предположением было, что тварь метилась ему в бок, да не допрыгнула и впилась чуть выше того места, где выпирает косточка таза. Потом вырвала его из седла, стащив наземь за ногу, и поволокла — от того-то её укус и скосило от таза к внутренней стороне бедра, потом к наружней. И так навьи клыки продрали мышцы до самого колена, остановившись лишь потому, что упёрлись в сустав. Вообразив себе это, Евстигней покрылся мурашками. Его ангел-хранитель выполнял свою работу исправно — прогрызи чудовище ему бедро чуть под другим углом и порвало бы ту вену, которая если рвётся, то исторгает всю кровь из тела.

В очередной раз, когда Яга ушла из дому, Евстигнею не спалось. Он заприметил паука, соткавшего свои охотничьи сети под потолком прямо над его ложем. С той ночи Евстигней стал неустанно наблюдать за ним, не имея возможности занять себя чем-то иным. А пауков он, к слову, очень не любил.

Днём паук спал, а ночью выползал на охоту. Одной из таких ночей ему попалась красивая ночная бабочка, и он стал её поедать. Бабочка была большой и паук ел долго, но потом пришла Яга и вымела его из избы. Клочок паутины же и добыча в ней остались на месте. Бабочка умирала столь же долго, сколь её и ели, и, в конце концов, когда Евстигней поднял взгляд, чтобы посмотреть, как она, то увидел уже прекратившее трепыхаться тельце — пустую оболочку — и пару безжизненно скрутившихся гусеничек подле него. Янтарные глаза Евстигнея влажно заблестели и он тихо, безмолвно заплакал, предавшись воспоминаниям о любимой, смерть которой была также долга и болезненно, как этой бабочки.