За реку Смородину

— Болит что-то? — Яга заглянул к нему, услышав, как изменилось его дыхание. В ответ Евстигней покачал головой и зажмурился, сморгнув слёзы, застывшие у него на ресницах.

— Тогда чего ноешь, ржавый? — её голос изменился настолько резко, что ему стало не по себе.

— Я не ною.

— Точно не ноешь? А то может бедро плохо заживает, червей подселить надо, дабы всё нехорошее пообъедали? Или отрезать сразу и палку примотать к тому, что останется? Хотя ничего не останется, зад чуть-чуть, да переда кусочек, так только, чтоб нужду справить, а не детишек любимой бабёнке заделать. А, нет же её, бабёнки твоей, упамятовала…

— Стихни, ведьма! — вскрикнул Евстигней и воззрился на неё с таким гневом, что она, как ни странно, и впрямь стихла. Ведьма неподвижно стояла в проёме, в полутьме от занавесей, и с нечитаемым выражением на лице — что-то и близкое к удивлению, и очень далёкое от него. Словно змея, глядящая на мышь, которая осмелилась пискнуть в её сторону.

— Меня гноби как вздумается! Но только посмей сказать что о ней и наших… — он осёкся, растерял весь свой пыл. Ведьма улыбнулась, легла к нему, и Евстигней отвернулся от неё, улёгшись на бок, чтобы ей не было видно его лица. Он почувствовал на своём плече её руку, ласково погладившую его, но ласки в этом было столько же, сколько в лапках насекомого.

— Ты не говорил, что у тебя детки были, Енечка… Рассказал бы, и я бы в жизни не подумала так шутить над тобой недобро, прости дурёху, — она склонилась над ним и шептала в самое ухо. От неё пахло хвоей, полынью, дымом и лесной влагой. Евстигней был напряжен. Ведьмина близость претила ему, но сил отогнать её у него не было. Как и детей у них со Златой. Он сказал об этом Яге и она деланно запричитала:

— Ну как же так?..

Он рассказал как. И как умерла Злата, и о том, как он узнал, что она была беременна, и даже о том, что надеялся полечь на поле боя, ища гибели после смерти жены. Услышав это, Яга отольнула от него и вместо того, чтобы и дальше жалеть, внезапно и резко спросила:

— А утопиться или вздёрнуться не пробовал?

Евстигней примолк и медленно развернулся к Яге. Она уже не лежала рядом с ним, а сидела и глядела чуть ли не с отвращением. Под этим взором Евстигней почувствовал себя ещё жальче, чем был на самом деле. Он так и не нашёлся, что сказать. Уходя, ведьма холодно бросила ему напоследок:

— И серьга её тебе не к лицу.

Прошло ещё сколько-то дней. После того разговора Яга изменилась — стала безразличнее, грубее. Еда, которой она кормила Евстигнея, теперь была пресной на вкус, а и так неприятное перевязывание ран превратилось почти что в пытку.

Евстигней устал, что телом, что душой. Бесконечная лёжка медленно, но верно делала из него слабого и немощного старика с молодым лицом, а непредсказуемый ведьминский норов едва не доводил до слёз, то ли как плаксивую девку, то ли как дитё, то ли как кого-то слишком нежного умом, вроде Цветимира. Он часто думал о нём, но ещё чаще о Родославе. Думал и злился, полнился к нему ненавистью. Переломанные рёбра беспокоили его куда меньше раны на бедре, но всякий раз, когда неосторожный вдох отзывался болью в груди, Евстигней вспоминал о друге. О друге, что искалечил и хотел убить. И всё равно, что-то внутри него противилось этой правде и не желало принимать её до конца…

Так всё время и шло — душно и тягомотно — пока одной ночью Евстигней изнемог лежать настолько, что решился встать и пройтись. Яга, как всегда, ушла ночью в лес, и Евстигней был один.

Он не встал, а буквально сполз с ложа и только потом стал пытаться подняться, хватаясь за стены, занавеси и всё, что только попадалось под руку. Когда ему наконец удалось встать и распрямиться настолько, насколько позволяла тугая повязка на груди, то его голова закружилась как не у всякого пьяницы. Уперевшись в угол лбом, Евстигней помычал, повыл, поскулил, немного поругался сам на себя и ему полегчало. Он расходился и отправился исследовать ведьмино жилище.

Ещё когда Евстигней мог видеть внутренности дома лишь из положения лёжа, он уже казался ему страшно тесным, и сейчас он в этом убедился. Только маленькая и худосочная Яга могла свободно ходить здесь, не грозясь ничего задеть. Евстигней, ростом аж в два аршина и вершков так в одиннадцать-двенадцать, был подобен быку, загнанному в стойло для жеребёнка.

Посреди избы висел оберег из веток, связанных между собой красной нитью. У окна пучки трав, которые Яга собирала и приносила сушиться. Подойдя, Евстигней различил среди них полынь, которую ведьма собирала как будто чаще и рьянее остальных, и сморщился от её запаха. Всё, что горчило, было ему не по нраву. Яга и сама пропахлась этой полынью так сильно, что всякий раз, находясь рядом с ней, Евстигней словно оказывался посреди густой, полынной поляны. А Злата пахла свежеиспечённым хлебом, ещё тёплым молоком и иногда одуванчиками. Она любила делать себе венки из них, а Евстигнею просто клала один за ухо, так чтобы пушистый, жёлтый цветок выглядывал из его рыжих кудрей, и любовалась им, смешно щуря серые глазки и приговаривая, какой красивый у неё муж. Вспомнив об этом, Евстигней тяжело вздохнул.