За реку Смородину

Медведь разорвёт его, сожрёт заживо, а потом обглодает мясо с костей. Вот и всё. И не вернётся он к брату, и с другом больше не свидится. Умрёт, как умер его отец.

Так бы и было, ибо не смог Родослав над собой совладать. Зверь опустился на все свои лапы, вгрызся в конскую тушу и стал поедать. Пока Родослав не понял, что не нужен ему, так и стоял обуянный страхом, а как понял, так тотчас же побежал прочь, что есть силы.

Когда лес остался далеко позади, а уставшие ноги не позволили продолжить бег, Родослав поймал себя на том, что позорно дрожал, и неистово разозлился на себя за это, зарычав и рубанув по земле секирой, отчего вверх вздымился белый ворох снега.

— «Я лучше бы подох тогда. Не батька. Был бы Цветимир сейчас с ним да матушкой тоже живой», — подумалось ему. Он остался без коня, а вокруг всё темнее и темнее, ночь близка… Делать было нечего, и он отправился дальше пешком. Только напоследок ещё раз глянул туда, где за пеленой тумана и снега должна была чернеть далёкая лесная хвоя.

— Прости меня, Чернобурка…

Как наступила ночь, так отовсюду стал слышаться вой навьих отродий, что пришли, когда солнце сменилось луною, а свет — тьмою. Они сновали тут и там, подбирались к сёлам и деревням, чтобы урвать себе кусок человечины. Родослав знал, что не управится, если встретит сразу несколько, вот и шёл окольными путями — где в тени укроется, где в траве высокой пригнётся. И так несколько дней, днём поспав пару часов в заброшенной хате или другом укромном месте, а ночью идя, избегая встречи с нечистью, но отнюдь не всегда с успехом…

Снег уже не шёл, а тот, что успел окрасить землю да дерева в белый, начинал подтаивать. Пока Родослав шёл, измотанный после боя с очередной тварью, налетевшей на него из высоких зарослей, ему вспоминалось всякое. Как он держал крохотного Цветимира на руках, когда тот только родился. Как тот ловил снежинки своими махонькими ручками в свою первую зиму, а родители с этого тепло улыбались. Как мать Евстигнея носила ему мёд, когда Цветимир впервые простыл, и как он лечил его, говорил ему, чтоб помирать не смел, а то останется без него совсем один. Почему-то теперь Родослав чувствовал себя так, будто остался. Словно в сердце опустел ещё один, третий уголок, и оборвалась невидимая ниточка, протянувшаяся далеко-далеко. Но он решил думать, что это всего-то от того, что они давно не виделись. Не реши он так думать, то и смысла идти никуда дальше не было бы, а тревога стала бы удушливой паникой, и не подгоняла бы, а стянулась силком вокруг шеи.

Когда он наконец вышел на дорогу, что вела к селу, было почти утро. Воздух был холодный, но не морозный, а весь снег, который падал и таял те дни, что Родослав шёл домой, размыло в слякоть. Всё только начинало сереть и обретать свои силуэты, потерянные в темноте ночи. Он ещё не дошел до села, когда заметил, как в небе над ним вилось воронье, а как дошёл, то понял, что же оно тут забыло. Повсюду лежали застывшие с ужасом на лицах мёртвые тела со страшными рванными ранами, а вороны летали и падальничали. Кто на дороге, кто до дома своего не добежал, а кто-то и в доме, что увидел Родослав, когда проходил мимо одного. Он признал среди мертвецов даже тех ребят, что любили поиздеваться над его братом — они лежали с перегрызенными глотками и разинув рты в немом крике. Было такое чувство, будто и не осталось никого здесь, кроме одной смерти. Улицы, по которым Родослав с Евстигнеем бегали ещё совсем мальчишками, обернулись чем-то холодным, пустым и смердящим неторопливым тленом.

Он шёл медленно, боясь увидеть что-то такое, чего хотел бы меньше всего на свете. И увидел. Их с Цветимиром дом стоял весь чёрный и обгоревший. Родослав тут же метнулся к нему, ворвался внутрь, стал искать и звать брата. Всё было перевёрнуто, опрокинуто, сломано. Родослав переворошил всё, что только мог, но так и не нашёл его, и оттого самую малость успокоился, ибо если бы нашёл, то точно бы уже неживым, как и всех остальных, кого успел повстречать по дороге.

Пока он перешагивал через трупы, ноги сами привели его к церкви. За её дверьми слышалось копошение, будто кто-то что-то ел и чавкал, как оголодавший вепрь. Родослав осторожно подошёл и прислушался, приложившись ухом к дверям. Он и его брат никогда не заходили в церковь. Мало того, что никто не пустил бы, это место было ему чуждо, как и любому, кого стали звать язычником, отобрав слово «православный» себе. Вот и сейчас что-то останавливало его, тянуло назад, но он вдруг услышал помимо копошения чей-то слабый стон, и вошёл — внутри мужик на полу лежит, ещё живой, а рядом с ним сидит тварь, покрытая трупными пятнами, и глодает его. Родослав быстро выхватил секиру, тварь услышала его и, оторвавшись от мужика, бросилась на него. Родослав уже замахнулся, одним ударом готовый срубить ей голову, как разглядел в самый последний момент, что это была никакая не тварь.

— Цвет?!.

Родослав отбросил секиру, и тот повалил его, укусив за руку, которой он защитился вместо оружия. Цветимир был мертвенно бледный, с чёрными глазами, острыми клыками и длинными, как не у всякого дикого зверя, когтями. Руку Родославу чуть ли не до самой кости прокусил, но не отпускал, а впивался всё глубже и глубже, так, чтобы кровь лилась ему в рот, и с животной жадностью глотал её. Родослав замычал от боли сквозь сомкнутые зубы и сбросил с себя брата, пнув ногой по животу. Тот отлетел в сторону, поднялся на четвереньки и, обнажив клыки, посмотрел на Родослава, схватившегося за подранную руку. Тут-то Родослав и разглядел его получше. В одной порванной окровавленной рубахе, с дырой в щеке, через которую виднелись зубы, страшные, чёрные как две бездны глаза… Не тот Цветимир это был. Не тот, что веснушчатый, с глупым, но добрым лицом. Другой, но всё же Цветимир, и потому Родослав не знал, что делать. За секиру хвататься или пытаться дозваться? От ужаса к горлу подступил ком. Ему захотелось взяться за голову, зажмуриться, а потом проснуться и понять, что это был кошмар, а Цветимир — самый обыкновенный Цветимир на свете, а не этот, похожий на оживший труп

— Роденька?.. — тихо прозвучал родной голос, и Родослав поднял на него взгляд. Тот сидел перед ним и больше не пытался напасть. Смотрел, глаза свои — один синий, а другой, оставшийся чёрным, — округлив. Посмотрел на рану на его руке, на себя, всего в братской крови, и его бледнющее лицо исказилось, а глаза наполнились слезами, что тут же полились по щекам. Да вот только не прозрачны слезы были, а черны, как дёготь, как кровь нечеловеческая — навья.

— Прости, прости меня, братец! — всхлипнул он, пока Родослав глядел на него, ни ушам своим, ни глазам, вообще ничему, что было у него, не веря, — Убили они меня, и мне так больно было, так обидно, разозлился я и…

— Как… Убили?.. — будто кто-то другой спросил за Родослава, а не он сам. Как убили? Как его брат мог быть убит, если вот он перед ним, пускай и не такой, как прежде? Не могло такого быть, глупость это какая-то. Родослав поднялся на ватных, еле его держащих, ногах, подошёл к брату и рядом с ним на колени не сел — рухнул. Он взял его лицо в руки, притянул к себе, стал рассматривать. А точно ли это он? Нос его, курносый, даже все до единой веснушки на месте, да вот только кожа бледна, губы искусаны, щека проткнута, глаз один чёрный… Всё одновременно и родное и абсолютно чужое. Цветимир приподнял руки, положил поверх родославовых, накрыв их, и Родослав почувствовал, какие они у него были холодные. Не такие, как у Евстигнея, когда он умирал, а совсем ледяные. Такие, что упади на них снежинка — и не растает.

— Больно убили, — заговорил с ним Цветимир, и слёзы его уже лились не по щеками, а по рукам Родослава, мешаясь с его алой кровью и мажась тёмными разводами, — Так больно мне было, Родь… Почему же не спас ты меня?.. Снег пошёл, а не было тебя, и убивали они меня. Был бы, и не убивали бы, побоялись бы тебя, потому что ты сильный. А я не сильный, слабый, вот и били они меня, резали, жгли, а потом палку какую-то воткнули, и я умер. Так больно было… Сломалась она, упала, и я с неё сполз, но всё равно больно было! Больно было, обидно страшно, и убил я их всех, съел, есть хотелось очень!.. Почему же не спас меня от них, братец?..

Родослав резко сгрёб брата в охапку и с силою прижал к себе. Тихо было в груди его, остановилось сердце насовсем. Мёртвый был, но живой. Трупом ходячим обратился. Упырём.

Его бедный блаженный брат был мёртв, оставленный им, думавшим, что люди не бывают настолько не похожи на людей. Он был во всём виноват. Отправился воевать вместе с Евстигнеем, чтобы сберечь его, а сам в итоге чуть и не убил. Цветимира одного оставил, и сжимал сейчас в объятиях ожившего мертвеца. Везде, где преуспеть хотел, оплошал.

В груди всё сдавило стальными тисками. Что-то просилось наружу, и глаза Родослава заблестели от вставших в них и замерших на ресницах, слёз. В последний раз он плакал, когда был совсем ребёнком. Когда хотелось, то терпел, чтобы быть сильным перед младшим, чтобы он видел в нём опору и защиту. Сейчас же в нём не было никакой силы, чтобы стерпеть, а только ужасные горе и боль, разъедающие изнутри, как ржавчина железо.

— Прости… — прошептал он и уткнулся в хрупкое, судя по кривизне, выбитое плечико. Брат не ответил, а только в ответ прижался к нему, и сидели они так вдвоём, не отпуская друг друга, пока не раздался третий голос:

— Помоги… — штанину Родослава сжала чья-то рука, и, обернувшись, он увидел, как тот мужик, которого ел Цветимир, тянулся к нему. Это был мясник Ефим. В животе у него зияла рана, и из неё виднелись внутренности со следами укусов. Услышав его голос, Цветимир вздрогнул, уполз Родославу за спину и вжался спиною в стену. Родослав не понял, почему он его так испугался, пока Цветимир не пробормотал:

— Он это больно мне делал и убил, он это!..

— Ты? — спросил у мужика Родослав. Слёзы застыли в его глазах, а в голос возвратилась сталь, отзвучавшая эхом о стены дома неродного бога.

— Не ведали мы, что творили!.. Помоги, прошу…

Родослав встал, хватанул с полу отброшенную секиру и срубил мужику ладонь, что тянулась к нему. Тот заорал, заизвивался, и Цветимир где-то позади заплакал сильнее, испугавшись крови и крика. Тогда Родослав остановился, подошёл к Цветимиру, приобнял за плечи и попросил:

— Ты глаза зажмурь и уши руками закрой, хорошо, Цвет? Надо мне с Ефимом поговорить немного.

Цветимир послушался его, зажмурился, заткнул уши и подтянул к себе колени, сжавшись в маленький комок. Ефим пытался отползти, выл от боли и страха. Родослав переступил через него, поставил ногу ему на грудь, припечатав к полу, и вдавил секиру нережущей стороной в обрубок руки так, что мясник взвыл ещё пуще.

— Говори, что сделал с братом моим. Всё от начала до конца говори, червь проклятый, а не то порублю.

Мясник рассказал ему. Прерывал свой рассказ мольбами о пощаде, но рассказал всё. О том, как пытал, как на кол посадил, и всё по просьбе батюшкиной, дабы избавить село от языческой порчи, да за прощение собственного греха — батюшка знал, что мясник давным-давно одну девицу хотел силой взять, да не смог и утопил в речке, вот и пообещал ему, что Господь простит его за это.

Выслушав его, Родослав стоял весь белый, с опустевшим, затянутым пеленой взором, а как тот завыл снова, то ударил его наотмашь сапогом по лицу так, что нос с неприятным хрустом вдавился внутрь черепа. Ещё удар, и челюсть вырвалась из сустава, полетели выбитые зубы, ещё и ещё… Голова лопнула, оглушительно треснув, как передержанный в печи горшок. Родослав бил его, пока вместо его лица не осталось ничего, кроме сырого кровавого фарша, а сапог не окрасился красным до самых штанов.

Тут взгляд Родослава прояснился, и он понял, что убил человека. Обычного живого человека, не чудище, не хищника, и даже не защищаясь. Просто взял и убил, растоптал, не захотев зарубить в один единственный мах, а захотев, чтобы кроваво, чтобы громко, чтобы страшно. Ему стало тошно, и он вновь припал на колени, взявшись за секирову рукоять, как хромоногий за посох. Кругом была одна смерть. Смерть воняла сырым тёплым мясом, мироточила иконами и касалась когда-то родными руками.

— Можно уже, Роденька? — спросил его Цветимир, не открывая глаз, протянув к нему руку и коснувшись плеча. Рука у него была по локоть чёрная, с когтями, отросшими взамен вырванным ногтям. Теперь, когда Родослав знал, что было с его братом, то смотрел на него с ещё большей горечью. Как обратился он упырем, так позаживали раны на нём, но не все. На месте выжженного глаза у него был чёрный, отрезанный язык тоже был чёрный, изувеченные руки, обмороженные ноги, ибо чёрный — нави цвет. А вот щека, откуда вышел кол, у него не заросла, так же как и вспоротый живот. Родослав смотрел на него и не знал, что хуже: то, что он обернулся упырём, не сыща покоя, или же если бы он умер насовсем, стал тленом и навсегда замолчал, уйдя в ночь. Он смотрел и думал, почему же всё так случилось и что ему теперь со всем этим делать. На секунду закралась мысль убить его, чтобы не мучился, будучи нежитью, но от этой мысли Родослава затошнило ещё сильнее, чем от осознания того, что он стал убийцей.

— Можно… — ответил он ему, взял за руку, крепко сжал в своей, найдя себе в этой маленькой холодной ладошке силу, и поднялся, — Не оборачивайся только.

Цветимир кивнул ему, и они, держась за руки, пошли прочь из церкви. У самых дверей Родослав всё же остановился, глянул на убитого им Ефима и на тёмное пятно, распластавшееся у алтаря. Мёртвый поп. Цветимир и его загрыз.

Иконы все как одна мироточили, горько лили красные слёзы, будто оплакивали кого-то, да вот кого? Неужто жестоко убитого и не нашедшего покоя в смерти, блаженного мальчика язычника? Родославу стало мерзко от их виду.

— Пусть всё тут будет проклято, — ядом выплюнул он, и они с Цветимиром ушли.

Они пришли в их разрушенный дом, где Родослав собрал вещи, какие уцелели, одел брата, чтоб не в одной рубахе ходил, а сам перевязал рану.

Тяжело было быть тут, дома. Ничего не осталось. Теперь всё было пронизано лишь воспоминаниями, что недавними, что совсем давними. Родослав осмотрелся. Посмотрит туда, где раньше стоял стол, и вспомнит, как они с Цветимиром в последний раз за ним ели, когда он ждал Евстигнея с конями. В угол посмотрит, и видит там, как матушка, родившая пару дней назад, качает Цветимира в люльке и поёт ему колыбельную. В другой, и как они с тятенькой сидели на полу, а он раскладывал перед ним косточки и объяснял, какая какой животины. Помнил, как в окно, что теперь стояло с вывернутым ставнями, Евстигней кидал камешки — гулять так звал, когда не дозывался. Теперь всё это было обугленное и усыпанное пеплом. Матушка с тятенькой мертвы, Цветимир упырь, а раненный Евстигней остался в глуши с ведьмой.

— «Что же с нами стало?» — в мыслях у себя обратился Родослав к родителям, глупо ожидая услышать ответа. Он его не услышал, но окинул взглядом то, что осталось от дома, и увидал деревяшку, что краснела и силилась сызнова загореться, найдя себе воздуха в сквозняке от распахнутого окна.

— Хочешь, догорит дом наш? — внезапно спросил он, а Цветимир ему также внезапно, тихо, печально:

— Хочу.

И тогда Родослав сходил в уцелевший погреб за маслицем, разлил его повсюду, насколько хватило, да поджог. Они с Цветимиром вышли, встали на дороге, смотрели, как пламя разрасталось, взвивалось к крыше красными змеями. Что не успело поглотить, то сейчас на глазах у них дожирало. Дымилась их прежняя жизнь, трещала, пылала. Они молча прощались с нею, держа друг друга за руки — один раненною, а другой по-мертвецки холодною. Из-за горизонта выглянуло солнце, поползло по земле теплом, и вместе с жаром от пожара доедало остатки снега.

— Пойдём, брат, — сказал ему Родослав.

— Куда нам идти-то и к кому?

— За реку Смородину пойдём. К Маре. Жизнь тебе вернуть просить буду её.

Глава 11

Она находила забаву в том, чтобы будить его, целуя в горбинку на носу, склоняясь к нему так низко, что её ещё распущенные с ночи волосы щекотали его лицо. Он просыпался, видел её всю золотую и светящуюся от первых лучей рассветного солнца, и на душе его воцарялось благо.

— Ты заспался, муженёк, — её голос прозвучал как-то по-иному, но, открыв глаза, он увидел её — со светлыми, цвета молодого пшена, локонами, рассыпавшимися по плечам и груди, румяную, облачённую в тонкую настолько, что едва не прозрачную, белую сорочку. Его рука потянулась к ней, чтобы коснуться её, а после притянуть к себе и уложить рядом на где-то ещё так с полчасика, но она резко выпрямилась, отстранилась и села на краю кровати.

Солнце, доселе пробивающееся сквозь занавеси, заволокло тяжёлыми чёрными тучами. Комната на мгновенье повязла в темноте, пока свеча, что стояла у изголовья, не затрещала и не зажглась сама по себе, расшевелив волны застывшего медового воска. Бледно-зелёное пламя озарило её, сидящую перед ним, и тогда его охватил ужас. Её живот был округлившийся, как если бы она была глубоко на сносях, а сорочка, из белой вдруг ставшая багровой, была изорвана и липла к её бёдрам и бокам.

Прежде чем он успел бы подскочить с места, подхватить её на руки и выбежать из дома, крича о помощи, рот Златы наполнился кровью. Она полилась по подбородку, шее, растеклась на груди большим винным пятном, но девушка, не обратив на неё внимания, повторила своему мужу:

— Ты заспался.

Евстигней проснулся, в ужасе хватая воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег. Воздух ворвался в его грудь расплавленным металлом, и если бы голос не покинул его после долгих дней сна, то из его горла донёсся бы не приглушённый надрывистый хрип, а крик, полный боли. Он схватился рукой за грудь и повернулся на тот бок, что не болел. Найдя опору в стене, подле которой было ложе, где он обнаружил себя, Евстигней, не понимая ни где он, ни что с ним, попытался встать. Ему это удалось, но стоило встать на ноги, как оказалось, что боль где-то под рёбрами была не единственной, что нашла себе приют в его ослабевшем от лёжки теле. Бедро пронзило будто острым шилом, отчего Евстигней съёжился и застонал, на мгновенье припав на раненную ногу. Он был в одной длинной, до колен, рубахе, край которой лип к ране на ноге, закровившей от его резкого движения даже сквозь повязку.

Навье отродье, вцепившееся ему в ногу, и всё, что было после, помнилось ему смутно, застланное туманом боли, жара и долгого сна. Единственное, в чем он был уверен, что где бы он ни был, он должен был быть рядом с другом, но Родослава нигде не было. Ему захотелось позвать его, но сухие губы, истосковавшиеся по глотку воды, попросту не разомкнулись.

Это место было ему незнакомо. Стены, пол и потолок из тёмного, почти чёрного дерева теснили и без того не просторную домину, более чем в половину забитую звериными черепами, разноцветными каменьями и сушащимися травами. Чуждость и инаковость колола спину мелкими боязливыми мурашками, а вид костей отзывался в нём не тревогой, а чем-то гораздо глубиннее и безжалостнее — чувством, сродни тому, что наверняка испытывает муха, просыпаясь у паука в паутине, но ещё не видя его. Без всякого толку, так же, как муха дёргает лапками и подрыгивает крыльями, Евстигней взялся за крест. Его ладонь встретил не привычный металлический холодок, а шероховатость дерева. Он вытащил его из-под рубахи, чтобы осмотреть, как тут до него донеслись звуки какой-то возни и бульканья.

Мельком глянув на деревянный крест, которого у него доселе никогда не было, Евстигней, согбенный и хромой, прошёл вперед. Ветки и бусины, что висели в проходе, обвязанные и нанизанные на нити, заколыхались от движения и забряцали, застучав друг о друга с полым позвякиванием. Впереди стояла светловолосая, как его Злата, женщина. Сердце пропустило удар, заставило лёгкие болезненно сжаться, и вместо нового шага, Евстигней упал, когда его и без того раненная нога нашла выпирающую доску в полу. В этот раз боль от падения возвратила ему голос, забывший как звучать, и Евстигней взвыл, скорчившись на полу и схватившись за рёбра. Светловолосая обернулась — конечно же, не Злата — и, оставив свои дела, быстро метнулась к нему.

— Проснулся наконец, бедолажный! — её руки обвились вокруг руки Евстигнея, и она помогла ему сначала приподняться, затем встать на четвереньки и только потом на ноги. Увидев кровь на его бедре, она удручённо выдохнула и торопливо подвела его к столу, стоящему у стены, на которой было окно, занавешенное ветхими и расшитыми тёмно-зелёными узорами, тряпицами. Она усадила его, вперёд того, как никакущий Евстигней бы снова рухнул, и запричитала:

— Я же такой шовчик тебе аккуратный сделала, теперь заново рану бередить и рубаху замыливать…

Всё выглядело и ощущалось как какое-то полубредовое сновидение. Евстигней наблюдал за ней, как если бы она была ненастоящей, а явившейся ему по воле его болезности, попутно борясь с желанием расчесать тот самый зудящий шов.

— Хорошо хоть штаны на тебя натягивать не стала.

Вспомнив о своём нелепом виде, Евстигней скривился. Незнакомка налила ему воды. Живительная влага прокатилась по горлу, и Евстигней издал вздох, полный облегчения. Потихоньку мир обретал свои очертания, однако за ясностью не последовало успокоения. Внутренности избёнки по-прежнему наводили на него жути, а женщина перед ним растеряла в своём облике всё то, из-за чего он спутал её со своей женой. С чернью угля вокруг ненормально зелёных глаз, с впалыми, до залёгших под ними теней, скулами, с ничем не прикрытой головой и одетая в тёмное, цвета сухого мха, платье с короткими рукавами… Она наливала ему похлёбку, и каждое её движение сопровождалось позвякиванием, шорохами и постукиваниями от того, сколько на ней было украшений. Приглядевшись, Евстигней понял, что это были не простые побрякушки, а всевозможные обереги из косточек, камней, узелков и ветвей, а на её голых руках аж до самых локтей были выбиты руны, среди которых была и та, что Родослав вырезал себе на секире. Язычница.

— Где Родя? — впервые подал голос Евстигней, тут же закашлял и со стоном согнулся от боли, вновь вспыхнувшей под рёбрами слева. Язычница подошла к нему, поставила блюдо с душистым варевом на стол и погладила по плечам, призывая распрямиться.

— Ну, тише-тише, — заворковала она так приторно, что Евстигнея аж передёрнуло, как когда что-то сладкое попадает на больной зуб, — Тебя так сильно ранили, ты так долго спал… Я всё это время от тебя не отходила, повязки меняла, мазями целебными мазала… Ты покушай сначала. Тебе ведь сготовила, не себе.

За её речами все мысли Евстигнея умолкали, размокали, как хлеб в молоке. Она вложила ему ложку в руку, пододвинула суп и села рядом, не сводя с него своих малахитово-зелёных глаз. Еда пахла вкусно, и он впрямь был очень голоден. Евстигней черпнул и отхлебнул жижицы с парой кусочков морквы, как тут его взгляд упал на содержимое блюдца. Он резко взвился из-за стола, взявшись за горло в попытке сдержать рвотный позыв. В вареве копошились и извивались опарыши, скользя толстыми белёсыми тельцами между рубленных овощей, грибов и волокон разваренного мяса.

— Какого чёрта?! — голос Евстигнея окончательно прорезался, и он звонко вскрикнул, с ужасом и омерзением уставившись на язычницу. Она глядела на него в ответ с похолодевшим лицом, сжав губы в тонкую полоску.

— Что за дрянь мне скормила?! Кто ты?! Где я?! Отвечай, не то… — он заоглядывался вокруг, надеясь сыскать что-то такое, чем можно было бы пригрозить и схватил с полки рядом длинную и острую рыбью кость, выставив её перед собой как нож. Его рука дрожала, а сам он едва стоял на ногах, но он был непоколебим в том, чтобы понять, что происходит.

— Не то убью, змея!

В тот же миг она с силой пнула лавчонку, за которой сидел Евстигней прежде, чем вскочить с места, и та ударила его по ногам. От удара Евстигней лишился равновесия и упал на пол, рухнув мешком, набитым камнями. Не могущий не то, что подняться, а просто даже вдохнуть, он свернулся зародышем и заскулил от боли, вгрызшейся в каждую косточку в его теле. Следом за лавкой в него полетело блюдо, полное мерзкой похлёбки. Посудина разбилась, и всё её содержимое хлынуло наружу; теперь Евстигней лежал посреди осколков и в луже кипятка с червями. Они заползали у него по одежде, по мокрым волосам, и он, едва не рыдая от отвращения, попытался встать, но язычница не дала ему этого сделать, вдарив ногой в спину, отчего тот распластался на полу в абсолютно жалком и беспомощном виде.

— Я сказала тебе есть, — маска доброты и заботы, что с самого начала была ей не к лицу, спала с него и её голос зазвучал не медовой сладостью, а шипением гадюки. Она присела рядом с Евстигнеем и, схватив его за волосы, как щенка за шкирку, вдавила лицом в лужу, в которой корчились, подпрыгивали и со шлепками плюхались обратно, личинки мясных мух. Евстигней пытался противиться ей, но чем рьянее он это делал, тем с большей силой язычница вдавливала его в пол, вымазывая во внутренностях давящихся в кашу о его лицо опарышей.