Проблемы узурпатора

Первосвященник уже ждал у алтаря. Этого невысокого старика с небольшой бородкой и венчиком седых волос боялись и шёпотом пересказывали слухи, что он видит людей насквозь, способен читать мысли и видеть будущее.

Раулю прежде не доводилось встречаться с ним лично, и он привычно считал слухи слухами. Ровно до того момента, как поймал на себе очень внимательный и пронзительный взгляд светло-голубых, как летнее небо, глаз. Взгляд тяжёлый, физически ощутимый, и мягкая, понимающая улыбка, с которой Первосвященник встретил жениха, не смягчила впечатления.

Оба генерала преклонили колени, обоих святой отец невозмутимо, с удовольствием благословил. Сначала Хорхе, после Рауля, а потом немного склонился к последнему и проговорил едва слышно:

— Не тревожься, сын мой, этот брак осенён Божьей милостью во благо Бастии.

Браво де Кастильо вскинулся, но уткнулся взглядом в вышитый золотом крест на спине роскошной казулы: святой отец уже с деловитым видом отвернулся к алтарю и явно не собирался ничего пояснять.

Похоже, в этот раз слухи оказались правдивыми...

— Рауль, ты что, правда нервничаешь? — негромко и без насмешки, растерянно спросил Хорхе, когда оба встали.

— Помнишь штурм Луццы? — смерив друга взглядом, он решил всё-таки ответить: кажется, тот наконец перестал дурачиться и посерьёзнел.

— А то, — главный армейский разведчик неприязненно передёрнул плечами. Самоубийственный штурм пограничной крепости Луццы был началом карьеры их обоих, тогда ещё зелёных лейтенантов, и лишь чудом не стал её концом.

— Так вот я бы лучше ещё раз сходил в ту атаку, — бросил Рауль.

Хорхе тихо виновато кашлянул, оценив сравнение, и окончательно заткнулся. До сих пор ему казалось, что Браво де Кастильо просто ворчал, потому он и подтрунивал, а сейчас наконец осознал и внял просьбе.

Конечно, на Рауля это было не похоже, но и жениться ему прежде не доводилось, откуда Хорхе знать, как старый друг обычно ведёт себя в подобных ситуациях? И ещё неизвестно, как повёл бы сам генерал Флорес Феррер, если бы выбор соратников пал на него. Может, драпал уже к ближайшей границе. Потому что принцесса хоть и хороша, но уж больно тяжёлое ярмо на всю оставшуюся жизнь.

В повисшем молчании жених молча уткнулся взглядом в искусно вырезанную мраморную статую распятия за алтарём — Божьего Сына Христа на кресте и плачущую Сестру Его Софию, припавшую лбом к коленям. Из глаз Святой Дочери на самом деле сочилась вода, и слезам этим приписывалась чудотворная сила. Одна из достопримечательностей Бенойи, творение гениального художника прошлого века, которой Раулю прежде не доводилось видеть.

Он отстранённо подумал, что уже не зря пришёл сюда сегодня: скульптора была прекрасна, на неё стоило взглянуть.

А кроме того, эта статуя, равнодушная к людям у её подножия, была символом всего того, ради чего на сторону генералов встала Церковь. Святое Писание было одно, и христианская религия как будто одна, но верили все по-разному. В Бастии одинаково чтили обоих близнецов, считая их равными, в соседней Поркетте роль Святой Дочери умалялась до обычной святой, а в расположенном за горами Требьи, напротив, превозносили именно её и даже именовали свою религию софийством, хотя по сути отличалась она не сильно.

Очередное свидетельство того, как по-разному люди могут трактовать, казалось бы, одни и те же события, описанные в одной и той же книге...

Поглощённый и немного успокоенный отвлечёнными мыслями, Рауль не смог бы сказать, что заставило его встрепенуться и обернуться ко входу. Точно не орган, который зазвучал громче и торжественней лишь через пару секунд, и не стихающие голоса гостей. Наверное, сквозь открытые двери докатился отзвук ликования толпы.

Как бы то ни было, оглянулся он как раз вовремя, чтобы увидеть, как на пороге возникли две фигуры, чёрная и белая. К алтарю принцессу вёл духовник — отец на старости лет оказался слишком труслив, чтобы самому открыть дочери глаза на то, от чего старательно прятал её все эти годы.

И пока принцесса под руку со священником с торжественной неспешностью шла к алтарю, Рауль поймал себя на том, что любуется ею. Всё же Альба была хороша, а белый цвет — и платья, и украшающих причёску цветов, — очень шёл ей к лицу, и пусть зрительно делал кожу светлее, её это не портило. Расшитый лиф подчёркивал тонкую талию, глубокий вырез приоткрывал аппетитную грудь, а обнажённые плечи едва прикрывал серебристый туман фаты, добавляя хрупкости и неземной лёгкости.

Тяжёлое ожерелье с голубыми топазами привлекало взгляд в первую очередь тем, что казалось единственным грузом, мешавшим девушке покинуть грешную землю. Пытаясь сообразить, отчего выбор невесты пал именно на эти крупные холодные камни, о тонкостях свадебного этикета Браво де Кастильо вспомнил далеко не сразу. А когда вспомнил, отреагировал совсем не так, как надеялась Альба, настаивая утром на этом демарше. Понимающе улыбнулся, с поклоном принимая у духовника тонкую девичью ладонь в изящной кружевной перчатке… и мысленно обозвал себя слепым ослом.

Дрожащие пальцы. Затравленный, испуганный взгляд синих глаз. И платье было совсем ни при чём: кожу принцессы выбелил страх.

Осёл, точно. Шёл, злился, обижался на судьбу и совсем забыл, что не одного его отправили сюда в приказном порядке. И ладно он, взрослый мужчина, который много чего видел в жизни; но каково этой бедной девочке?

Не задумываясь о том, что нарушает установленный ритуал, Рауль поднёс безвольную ладонь невесты к губам, поцеловал вздрогнувшие пальцы, поймал тревожный, растерянный взгляд сквозь лёгкую дымку фаты. Ободряюще улыбнулся:

— Не трусьте, ваше высочество! Вы прекрасны всегда, но такая бледность вам всё же не к лицу.

Альба отвела взгляд и едва заметно передёрнула плечами. А Рауль не выпустил руки, оборачиваясь вместе с невестой к священнику, чтобы подняться на пару ступеней и остановиться у алтаря.

Понимающий, насмешливый взгляд Первосвященника он проигнорировал, а вот глубокий, судорожный вздох принцессы — услышал. И когда она запоздало сжала в ответ его ладонь — да нет, не сжала, буквально вцепилась! — неожиданно почувствовал себя спокойнее.

Голос священника, глубокий и сочный, зазвучал под сводами храма, унимая шепотки. Орган тоже смолк, и в наступившей тишине слова звучали как-то особенно веско, торжественно и почему-то — радостно. Да и говорил Первосвященник, кажется, совсем не то, что говорили в таких случаях обычно.

Он, обратив своё вступительное слово в проповедь, говорил хорошо, красиво, прочувствовано. Про то, что Провидению угоден этот брак, что перед ним не просто двое человек, но два сердца, которым суждено биться в унисон. Что ему было видение голубки с ветвью лавра, что добродетельность и чистота юной девы найдут опору и защиту в лице достойного мужа…

Первосвященник в совершенстве владел ораторским искусством, и Рауль затылком чувствовал, как проповедь окутывает прихожан незримой пеленой — и здесь, под сводами собора, и за его пределами, потому что голос священника звучал над площадью благодаря старому артефакту, созданному тем же умельцем, что и статуя. И генерал, наверное, тоже проникся и вдохновился бы, если бы пальцы невесты не впивались в его руку всё более остро, судорожно. Чем-то ещё помочь принцессе он не мог, и всё, что оставалось, это поглаживать большим пальцем тыльную сторону девичьей ладони, силясь через это прикосновение и две перчатки передать хоть немного спокойствия и мужества.

То ли Первосвященник что-то заметил, то ли сам собой уже подошёл к сути, но наконец начался обряд. По кивку священника, которого Альба, кажется, не заметила, Рауль сам поднял перепуганной невесте фату. Первое «да» принцессы о готовности разделить кров, пищу и жизнь плотскую вышло звонким и нервным, но это мелочи: главное, оно прозвучало.

Рауль помог отщипнуть от традиционного хлеба кусочек, который вложил в дрожащие пальцы принцессы, чтобы самому потом осторожно забрать губами. Уже по собственному почину мимолётно поцеловал нежную кожу запястья над краем печатки. И хотя взгляд Первосвященника от этого стал ещё более лукавым, Раулю было плевать на святошу: главное, белые щёки невесты опять тронул румянец.

Хлебом из его рук Альба едва не поперхнулась, и второе «да» о готовности разделить радости, горести и жизнь духовную вышло сиплым, сквозь слёзы. Тут кстати пришлась пара глотков вина из большой серебряной чаши, которую тоже держал жених: она и так весила немало, а уж в своём нынешнем состоянии принцесса неизбежно уронила бы сосуд.

И, наконец, третье «да» о готовности вверить себя заботам супруга, слушаться и уважать его, дарить ему заботу и хранить домашний очаг, вышло совсем робким, дрожащим, но Альба всё же сумела его произнести. А вот защёлкнуть на запястье жениха брачный браслет, ловко подсунутый шафером, — уже не смогла, и здесь тоже потребовалась помощь Рауля, который накрыл её ладонь своей, направляя и помогая.

Когда Первосвященник разрешил поцеловать невесту, скрепляя обеты, жених обнял её за талию не столько для поцелуя, сколько ради того, чтобы помочь устоять на ногах. Альба в ответ отчаянно вцепилась в его китель, позволила приподнять своё лицо за подбородок и уставилась на генерала со смесью страха, надежды и Бог знает чего ещё.

По правилам от жениха требовалось лишь лёгкое прикосновение, обозначение поцелуя, но Рауль не собирался упускать шанс если не успокоить, то хотя бы отвлечь невесту. Чёрт возьми, он же обещал, что постарается стать ей хорошим мужем! И как бы ни раздражала его вся эта ситуация, вины Альбы в происходящем не было вовсе.

Бледные губы оказались холодными. От первого прикосновения принцесса вздрогнула и напряглась, но лишь крепче вцепилась в чёрную ткань мундира. А Рауль целовал нежные, безвольные губы как мог мягко, осторожно, легко прихватывая и отпуская то верхнюю, то нижнюю, согревая дыханием, поглаживая и не позволяя себе, однако, переступить грань приличий. А соблазн оказался велик, когда через несколько мгновений Альба начала отвечать — неумело, но старательно.

Рауль напомнил себе не увлекаться, но напоследок не удержался, поймал губами нижнюю губу принцессы, приласкал языком, пробуя на вкус. Альба вздрогнула от неожиданности, но как-то ещё отреагировать не успела: мужчина отстранился и искренне улыбнулся, когда она недоверчиво коснулась пылающих губ кончиками пальцев. Щёки её окрасил румянец, казавшийся лихорадочным, но он был лучше мертвенного оттенка подступающего обморока.

К тактично дожидавшемуся окончания поцелуя Первосвященнику, который уже откровенно посмеивался над парой, Рауль обернулся в задумчивости, а Альба — с некоторым опозданием, всё ещё не опустив поднятой в замешательстве руки. И если девушка была ошеломлена новыми неожиданными ощущениями так, что не сразу сумела от них отвлечься, то её жених — озадачен, причём в первую очередь собственными эмоциями.

Раулю никогда не приходилось иметь дела с настолько невинными девицами, не знавшими не то что откровенных мужских ласк, но даже столь безобидных поцелуев. Не ожидал он, что «неизбалованность принцессы мужским вниманием» стоило толковать настолько буквально. Он до сих пор не задумывался о том, что вообще у всех девушек и юношей какой-то поцелуй бывает совсем первым, и сейчас пытался вспомнить, а когда подобное произошло с ним?

Но это ладно. Главное, Рауля озадачивали удовольствие, которое доставил этот простой поцелуй, и мысли с оттенком мечтательности о том, что как минимум соблазнять собственную теперь уже жену будет приятно и интересно. Совсем неопытная, да, но искренняя, отзывчивая и чуткая…

А ещё было неожиданно приятно сознавать, что прежде её не касался ни один мужчина. И за странные собственнические мысли, каких Рауль прежде за собой не помнил, было стыдно.

Поглощённый этими размышлениями, он пропустил мимо ушей поздравление и едва не пропустил благословение, но тут его своевременно ткнул в бок веселящийся Хорхе. Принцесса тоже не сразу очнулась и сообразила поклониться и поцеловать перстень Первосвященника.

А потом одна церемония перешла в другую, ещё более ответственную, и быстро стало не до отвлечённых мыслей.

На мраморе всё тот же Хорхе по команде священника расстелил поданный служкой толстый сине-бело-серебряный коврик — трогательная забота о коленях будущего правителя. Рауль помог опуститься принцессе, которая хоть немного и ожила после поцелуя, но опять начинала нервничать, была по-прежнему растеряна и взволнованна, и только потом преклонил колени сам. И руки супруги он всё это время не выпускал.

Альба была благодарна за ту опору, которую ей предоставил генерал. За ночь она так и не сомкнула глаз, утром едва сумела выпить чашку какао, не притронувшись больше ни к какой еде, и с тех пор проронила едва ли больше десятка слов. Паула хлопотала над ней словно наседка, но всё, чем сумела помочь, — это небольшой флакончик с нюхательной солью, которая разгоняла чёрную хмарь перед глазами, но совсем не уменьшала паники и не проясняла голову, в которой метались испуганные мысли.

Принцесса чувствовала себя куклой, которую моют, одевают и причёсывают. Единственный раз она вынырнула из этого полузабытья, когда потребовала принести ей топазовый гарнитур, и Паула, хоть и ворчала, но не стала спорить с подопечной — за неё было попросту боязно и не до таких мелочей.

Открытая коляска, запряжённая четвёркой белых лошадей цугом. Нарядная Чита, вызвавшаяся сопровождать свою госпожу, сидела с ней рядом, нарушая тем самым, конечно, правила, но доверить принцессу было больше некому. Отец Валентин хмурился, с тревогой поглядывая на Альбу, и не мешал попыткам неугомонной молочной сестры её расшевелить. Бесполезным, впрочем.

Какие-то офицеры подали принцессе руки, помогая спуститься. Читу вообще вынули за талию и поставили на брусчатку, и девушка успела кокетливо улыбнуться симпатичному лейтенанту, но тут же поспешила за госпожой, чтобы расправить ей платье и фату.

Всё происходящее Альба отмечала краем сознания, но никак не могла до конца поверить, что это происходит с ней. Какой-то нелепый сон, в котором окружающие фигуры смазывались, теряли облик и сливались в единый невнятный образ. В гулком центральном нефе собора стало совсем уж нехорошо, сердце застучало в ушах, заглушая звуки органа.

Удивительно отчётливо на этом смазанном фоне выделялась фигура жениха. Высокий, статный, при шпаге, он, однако, не восхищал сейчас Альбу, а лишь ещё больше пугал — смотрел пристально, внимательно, и никак не получалось прочитать выражение чёрных глаз. Равнодушие? Недовольство?

Духовник попытался мягко успокоить воспитанницу чарами, но ничего не вышло: собственный дар принцессы отторгал сейчас всякое воздействие. Оставалось молиться, чтобы девочке хватило сил.

Однако добравшись наконец до алтаря сквозь ряды скамеек, словно приговорённый сквозь толпу зевак, в конце чудовищно длинного и сложного пути Альба неожиданно встретила не холодную отчуждённость, которой ждала, а тёплую и очень обаятельную улыбку с ямочкой на правой щеке и лукавым блеском в глазах. А голос у жениха оказался низким, бархатистым, обволакивающим и — согревающим. И почему она не обратила на это внимание раньше?..

Голос и большая твёрдая ладонь, которая даже сквозь две перчатки казалась горячей. Альба не услышала, что сказал ей жених, но невольно подалась к нему ближе и ухватилась за его руку — за тепло, которое от неё исходило. Принцесса вдруг осознала, что от холода немеют руки и ноги, хотя в Бенойе стояла ранняя осень, и до холодов было ещё далеко.

Казалось, только присутствие генерала и не позволяло Альбе провалиться в обморок. Она то и дело порывалась всё-таки достать заветный пузырёк из кармашка платья, но каждый раз одёргивала себя — не посреди церемонии же! Тем более пока как-то удавалось держаться — на упрямстве ли или на неожиданной помощи и поддержке мужчины. Принцесса уже и думать забыла, что вчера злилась на него и хотела уязвить, сейчас она цеплялась за него, как та лоза, помянутая Паулой, и сомневалась, что вообще сумеет стоять самостоятельно.

Особенно когда генерал Браво де Кастильо в положенный церемонией момент мягко обнял её за талию, привлёк к себе и поцеловал. В несколько мгновений холод столкнулся с жаром, которым Альбу окатило с ног до головы. Но легче от этого совсем не стало, лишь пульс громче застучал в ушах и ноги больше подкосились.

А ещё к этому прибавилось странное ощущение звонкой лёгкости во всём теле, и принцесса не смогла бы с ходу ответить, вцепилась она в мужчину, чтобы не упасть или чтобы не взлететь.

Осторожные ласкающие прикосновения уверенных мягких губ заставляли голову кружиться, всё её существо бездумно тянулось навстречу, и хотелось, чтобы это не заканчивалось. Поцелуй едва уловимо пах кофе, и, хотя Альба никогда прежде не любила этот запах, сейчас тёплая горечь, смешанная с ещё каким-то незнакомым, но приятным запахом, будоражила и манила.

Когда мгновения осторожной ласки вышли и генерал отстранился, принцесса ощутила ещё большую растерянность, чем до поцелуя, щедро приправленную смущением.

Она никогда не понимала, почему поцелуи считаются приятными. Просто прикосновение, чем оно лучше других? Однако сейчас губы горели, сердце трепетало в горле, и Альба со смесью удивления и стыда понимала, что ей хочется продолжения.

Вот только какого? Поцелуи поцелуями, но это ведь далеко не всё!

Принцесса не к месту задумалась о том, что происходит в супружеской спальне в первую брачную ночь и, значит, предстоит ей. Вот с этим самым мужчиной, которого она совсем не знает…

Опять всколыхнулся страх, на этот раз — замешанный на любопытстве и приправленный сомнениями с неуверенностью. Он не достоин? Она не позволит? Он привлекателен? Она сама этого хочет? Она сама по себе не может быть ему интересна?..

За всеми этими тревогами церемония коронации прошла почти мимо сознания принцессы. Не было даже боли, когда священник надрезал её запястье и окропил кровью коронные регалии, проделав следом ту же процедуру с её свежеобретённым мужем.

Который, напротив, наблюдал за происходящим очень внимательно. Он знал процедуру, знал, что легенда о том, будто корона не примет недостойного, совсем не легенда. Не примет. Больше того, и убить может, такое уже случалось. Даже немного жаль, что Алехандро казнили раньше, было бы интересно узнать, как он планировал обмануть регалии...

Пару почти одинаковых, отличавшихся только размером парадных венцов создавал знаменитый два века назад талантливый артефактор-ювелир, любимец тогдашнего Первосвященника. Король Кристиан Ревнивец не просто так вошёл в историю с этим прозвищем: он безумно любил свою жену и во имя этого чувства совершил много странных поступков. Парные венцы заказал он, чтобы точно быть уверенным, что наследовать ему будет именно его сын. Наследовал, но — через десять лет после смерти отца, следом за которым власть взяла в свои руки королева Агата Кровавая. С тех пор было всего три случая, когда при коронации использовались оба венца сразу.

В момент, когда тяжесть короны легла на голову, Рауль невольно задержал дыхание. И понял, почему на самом деле принято вставать на колени.

Золотой обруч до боли сдавил голову, и появилось ощущение, будто душу претендента на престол кто-то выворачивает наизнанку, вытаскивает на поверхность всё постыдное, мерзкое, греховное, взвешивает и решает, какого наказания он достоин. Рауля словно накрыло Плащом Веры — излюбленным заклинанием мечей Господних. Не смертельным и почти безобидным… если не сойдёшь с ума.

Казалось, длилось это целую вечность, но на деле прошло всего несколько секунд, когда сияющая белая пелена перед глазами пропала, а Первосвященник торжественно провозгласил:

— Радуйся, народ Бастии, достойному королю! Радуйся, народ Бастии, достойной королеве! Слава королю Раулю! Слава королеве Альбе!

Браво де Кастильо, слушая это, с тревогой обернулся к жене. Та снова была мертвенно-бледной, она ответила ему растерянным и совершенно оглушённым взглядом. Рауль мысленно ругнулся, помянув злым словом артефактора и Кристиана Ревнивца, поднялся, потянул супругу за обе руки вверх.

Альба сумела встать, но едва не упала снова. Наплевав на традиции, новопровозглашённый король одной рукой обхватил свою королеву за талию, буквально удержав на весу.

— Держитесь, ваше величество, ещё немного, — тихо шепнул он, улыбаясь — или всё же скалясь? — сдержанно гомонящей толпе.

Зал встал на ноги, слышались одобрительные выкрики, кто-то стоял молча и пристально разглядывал венценосную чету. Последние были наиболее интересны, но этим сейчас занимались люди Хорхе, а у самого Рауля была другая задача. До сих пор, правда, она заключалась в том, чтобы «поторговать лицом», как метко назвал это Октавио, но сейчас его куда больше волновало состояние Альбы.

— Ну что, двинулись, — тихо напомнил за спиной Хорхе. — Первый акт окончен.

— Сеньор генерал… — слабо пробормотала принцесса, то есть уже королева, впервые обратившись к нему прямо. Она была белее собственного платья и лишь чудом ещё не упала в обморок. — Мне… Надо… Боюсь, я…

— Выше нос, прелестная сеньорита, прорвёмся, — решился Рауль и, плюнув на все возможные пересуды, подхватил жену на руки.

Белые юбки взметнулись пенной волной, открыв стройные щиколотки и серебристые туфельки. Альба ахнула от неожиданности и нервно вцепилась свободной рукой в алую орденскую ленту, народ в соборе взбурлил громче, а главный разведчик за спиной тоскливо вздохнул:

— Рауль, твою мать!..

— Побудь хорошим шафером, поправь невесте платье, — огрызнулся тот, с недовольной гримасой уклоняясь от венца жены, один из зубцов которого едва не ткнул в глаз.

Возражений не последовало.

— Прошу прощения, ваше величество, — вздохнул Хорхе и действительно аккуратно расправил королевскую юбку.

Рауль двинулся вперёд спокойно и уверенно, напоминая себе держать лицо и улыбаться, а не коситься встревоженно на свою ношу. Которая хоть и стала менее бледной, но всё равно вызывала тревогу и — вопросы. И хотя никто ни о чём таком не предупреждал, но нехорошие подозрения Рауля терзали. Вдруг уговоры не помогли и кто-то решил, что от пары зелий хуже не будет? А хуже всего, что по бледной и не стоящей на ногах невесте эти же выводы мог сделать кто-то ещё.

— Ваше величество, не могли бы вы на ступенях сделать одну вещь? — обратился он к королеве, замешкавшись перед выходом.

— Какую? — вопрос прозвучал уже более живо, кажется, дурнота опять отступила.

— Поприветствуйте подданных. Помашите им рукой. У меня они, как вы понимаете, заняты.

Он с облегчением увидел, что губы её тронула неуверенная улыбка.

— Хорошо, генерал.

— И улыбайтесь, вам очень идёт улыбка.

— Вам тоже, — кокетливо ответила девушка, и у Рауля немного отлегло от сердца: чем бы ни объяснялось её прежнее состояние, на стороннее воздействие это всё же не походило.

Он остановился на верхней ступени, вглядываясь в толпу и позволяя толпе вглядеться в них обоих. Его ноша, как и обещала, выпустила измятую ленту, неуверенно помахала ладонью в кружевной белой перчатке и вздрогнула от многоголосого вопля «Слава королеве Альбе!».

— Чему они так радуются? — растерянно спросила она, подняв глаза на мужа.

— А вы разве не слышите? — улыбнулся он. — Вас любят и на вас надеются.

— На меня? — ещё больше растерялась девушка. — Но король же теперь вы!

— А вы королева, если не заметили, — развеселился генерал.

Альба в ответ промолчала, наконец разглядывая мужчину вот так вот вблизи, при ярком свете.

Она до сих пор не понимала, как умудрилась не свалиться в обморок в тот момент, когда ей на голову возложили эту тяжеленную корону, и как сумела подняться после. Но была искренне благодарна генералу за то, что не дал ей рухнуть у алтаря. Да и потом…

Её никогда прежде не носили на руках мужчины. Это оказалось очень приятно, немного страшно из-за высоты, но при этом — всё равно спокойно. Надёжно. У неё даже почти перестала кружиться голова. А ещё, разглядывая своего мужа, Альба наконец окончательно призналась себе, что он ей нравится. И Чита права, он ведь правда красивый: густые мягкие волосы, правильные черты мужественного лица, выразительные тёмно-карие глаза. И не такой уж старый, только и есть что лучики морщинок в уголках глаз, но это, наверное, не от возраста, а от улыбки. И улыбка красивая. И голос очень приятный, бархатистый, отчего вроде бы простое обращение — ваше высочество, ведь от кого она только этого не слышала! — в его устах звучало по-особенному.

И шрам его в самом деле не портил, потому что совсем не страшный, аккуратный — тонкая белая линия, перечеркнувшая бровь, веко и скулу. Наверное, след от шпаги на дуэли, или маленькое чудо где-то на войне — ещё немного, и он бы лишился глаза…

Альба поймала себя на том, что очень хочет потрогать эту белую полоску, которая казалась нарисованной. Но для этого надо было снять перчатку, на что не хватило решимости, а потом генерал вовсе отвлёк молодую супругу от созерцания.