Проблемы узурпатора

— Альбитта, а что же мы сидим, там уж вода небось остыла! — всполошилась Паула. — Пойдём, милая, мы с Читой тебе поможем, вода горькое и недоброе вымоет, легче станет… — ворковала она, обнимая воспитанницу за плечи и ведя её в сторону заветной комнаты. Альба, хмурая и погружённая в мысли, двигалась походкой сомнамбулы и, кажется, не слушала.

Горничная, стоявшая тут же в замешательстве, обняв поднос, беспомощно посмотрела сначала на какао на столе, потом — на священника.

— Иди, помоги принцессе раздеться, — освободил её от мук выбора отец Валентин. — Потом вернёшься за чашкой.

Когда служанка вышла, клирик задумчиво посмотрел на чашку, но, поборов искушение, мелко перекрестился. Подлить воспитаннице успокаивающую настойку — что может быть проще? Несколько часов умиротворения и покоя, Альба бы заснула и хорошо выспалась, а утро встретила вялой и заторможенной, и на венчании не доставила бы проблем.

Но простой путь часто ведёт ко злу. Да, всего лишь очередная маленькая ложь, но эту девочку и так окружало слишком много обмана. Целый мир, любовно возведённый вокруг дочери венценосным родителем. Вроде бы для её блага, но скорее — для собственного удовольствия.

Валентин с самого начала был против решения короля оградить дочь подобным образом, но Федерико отличался завидным упрямством. Обучение целительству — это был единственный компромисс, на который король нехотя пошёл, не желая серьёзного конфликта с Первосвященником. Обучение в обмен на соблюдение установленных правил. Утомлённый интригами и лицемерием блистательного двора, Федерико любил свою непоседливую дочку за её искренность и бесхитростность, отдыхал рядом с ней и совсем не хотел, чтобы Альба взрослела. Остановить бег времени и естественный ход вещей он не мог, но пытался оттянуть неизбежное.

Валентин видел волю Провидения в том, что в девочке проснулся сильный и ценный дар. Если бы не вмешательство Церкви, принцесса вообще ничего не знала бы о жизни за пределами дворца, для неё не существовало бы смерти, зла и потерь. Счастливая, безмятежная жизнь, зыбкая, словно полуденный мираж, такая же обманчивая и способная прерваться в любой момент.

Альбе и сейчас предстояло непростое знакомство с действительностью, но стараниями духовника она оказалась хоть немного подготовлена к этой встрече, а дальше…

Дальше оставалось уповать на волю Господа и преданных принцессе людей, включая самого священника. И надеяться, что генералу Браво де Кастильо хватит выдержки и обаяния, чтобы найти подход к молодой жене. Он показался Валентину человеком надёжным, незлым и искренним, и их долгий обстоятельный разговор произвёл на священника благоприятное впечатление, иначе тот не уговаривал бы сейчас свою воспитанницу. Но чем это обернётся завтра?

Глава 2. Арьергард и обозы

Звон в ушах начался вчера рано утром, незадолго до рассвета — негромкий, но неотвязный, — и преследовал Браво де Кастильо весь день. Он появился вместе со странной лёгкостью, пустотой и видом на окружающий мир словно через дрожащую толщу воды. Сквозь эту толщу Рауль наблюдал за происходящим с некоторой отстранённостью, и хотя принимал в нём посильное участие, всё равно не мог до конца погрузиться. И тянулось это унылое однообразие до самого вечера, и неизвестно, насколько бы затянулось ещё, если бы не духовник.

Рауль с Мануэлем обсуждали очередную стопку донесений из отдалённых провинций, когда совещание в оккупированном королевском кабинете прервалось появлением отца Серхио. Священник, не ответив на приветствия, подошёл к столу, смерил взглядом старого кавалериста, а потом подошёл к сидящему над расшифрованными посланиями Раулю и положил ему на голову холодные твёрдые ладони — реакция того оказалась слишком притуплена усталостью, чтобы Браво де Кастильо своевременно отшатнулся.

А потом стало поздно. От виска к виску голову пронзила такая боль, что Рауль не сдержал стона, но это была мелочь в сравнении с последовавшей за тем короткой и злой отповедью. Серхио отчитал его как мальчишку. Немного утешило то, что досталось и Мануэлю — старику, в отличие от большинства людей, хватало четырёх часов сна, а вот Раулю, который находился на ногах уже четвёртые сутки, был легко ранен и за всё это время спал урывками где придётся, этого явно недоставало.

Впрочем, с позором изгоняя будущего короля в покои, Серхио ругал не только его, но и всех остальных своих соратников. Дел было невпроворот, а обязательность и нежелание упустить что-то важное держали на ногах всех, пока это не исчерпало терпение целителя. И он пошёл отлавливать их по одному и разгонять по постелям.

Сегодняшнее утро, утро собственной свадьбы, Рауль встретил в отвратительном настроении. Он помнил, как добрался до спальни, а вот как раздевался — уже нет, но этот пробел легко заполнил ординарец. Сегодня был черёд старшего из двоих, ворчливого седоусого здоровяка Бруно, который не замедлил выговорить генералу за то, что вещи побросал абы как прямо на пол и всё помялось. И брюзжание верного, но весьма нудного ординарца не добавляло радости.

Хромой старый солдат служил ещё с отцом Рауля и достался сыну по наследству, искренне любил обоих Браво — одного как брата, второго как сына, — и служил за совесть. Из любви и уважения ему прощалось многое, но порой об этом хотелось забыть.

Раздражение и недовольство жизнью, конечно, были лучше недавней апатии, но понимание правоты Серхио, настоявшего на отдыхе, утешало мало.

Генерал Браво де Кастильо чувствовал себя жонглёром, который схватил разом слишком много факелов и вот-вот упустит все. Недовольные послы, взбешённые дворяне, волнения по всей стране, тревожно гудящая столица и мучительная неопределённость, заставлявшая всю Бастию нервозно перешёптываться и рождать самые безумные слухи… Грядущая свадьба должна была уменьшить напряжение, но одновременно она была той самой виноградной косточкой на весах терпения, которая грозила окончательно сломить выдержку генерала.

Рауль напоминал себе об обещании, данном духовнику принцессы, и усталая злость крепче сжимала горло. Да, он обещал уговорить, беречь, быть терпеливым, снисходительным и великодушным, но… Видит Бог, душевное равновесие венценосной девицы заботило его преступно мало, а флирт и женские прелести — последнее, о чём он мог сейчас думать! Но очень надеялся при встрече наскрести для принцессы Альбы хоть немного тёплых слов и светлых чувств, потому что срывать дурное настроение на девушке — последнее дело.

Пока генерал мылся и брился, пытаясь отыскать в себе остатки сострадания и человеколюбия, Бруно позаботился о том, о чём его командир, конечно, не подумал. И когда уже чуть более благодушный, чем спросонья, Рауль в одних свежих кальсонах, найденных в ванной вместе с полотенцем, вошёл в спальню, на постели был любовно и бережно разложен вычищенный парадный мундир, а на столе у большого камина источал потрясающие запахи плотный завтрак.

— Когда ты успел его притащить? — полюбопытствовал генерал, кивнув на китель, который последний раз видел почти месяц назад, когда надевал его на большой королевский бал в честь победы.

— Да уж не стали вашего приказания-то ждать, дон генерал, — отозвался в своей обычной ворчливой манере Бруно. — Мы с Николасом уж позаботились, кое-что из ваших вещей-то принесли, а то шныряют тут всякие… Ливрейные.

— Это ты о ком? — уточнил Рауль и с удовольствием налёг на еду. Есть в минувшие дни тоже приходилось кое-как, урывками, и плотный завтрак был очень кстати, как и добрые восемь часов крепкого сна.

Поспать бы, конечно, стоило подольше, и он клятвенно обещал Серхио следующую ночь тоже провести в постели. Вряд ли у молодой супруги, потому что он обоснованно сомневался в своей способности столь быстро найти к ней подход, но хотя бы в своей собственной.

То есть нет, не своей. После свадьбы и коронации им с супругой предстояло занять Большие королевские покои, и единственное, что радовало в этом Рауля, — так это то обстоятельство, что комнаты те пустовали уже полвека, с тех пор как умерла бабка Альбы и вдовый король перебрался в другую спальню. Федерико с женой ладил скверно, и в Большие королевские покои никто из них не совался.

Причина стала понятна, стоило в них заглянуть. Формально раздельные, они были созданы для супружеской пары, в которой царит мир и согласие. Две анфилады тянулись параллельно, зеркальное отражение друг друга, и каждая пара комнат была связана тонкой дверью. Ванные комнаты, спальни, будуар и небольшой тихий кабинет и, наконец, просторная общая семейная гостиная. Только гардеробные, попасть в которые можно было из спален, смотрели в разные стороны.

— Бруно? — окликнул насупившегося ординарца Рауль. — С кем ты успел пособачиться и по какому поводу?

— Да вам оно зачем? — попытался увильнуть тот, но поймал многозначительный, сквозь насмешливый прищур, взгляд командира и принялся каяться.

Ничего страшного не произошло, но де Кастильо искренне порадовался, что настоял на ответе: история соперничества его ординарцев с дворцовыми слугами повеселила и подняла настроение.

Личный и бессменный камердинер короля Федерико отбыл с ним вместе, по-настоящему преданный своему сеньору, но и помимо него нашлись желающие. Многие из тех, кто спокойно принял смену власти в отдельно взятом дворце, были не прочь занять более высокое место, услужив будущему королю, происхождение которого занимало их меньше всего.

Но шансов сдвинуть Бруно, по мнению Рауля, не было ни единого. И дело не только в том, что сам генерал ни за что не променял бы верных и проверенных людей на непонятно кого, как не променял бы привычный мундир на придворное платье. Просто Бруно прекрасно справлялся со всеми вероятными противниками самостоятельно и не поставил бы командира в известность о том, что были какие-то варианты, если бы тот не поймал на слове.

— Ты в Больших королевских покоях уже побывал? — спросил Рауль, прикончив завтрак, который под занимательную историю пошёл ещё лучше.

— А то как же, — ответил хозяйственный ординарец. — И скажу я, дон Рауль, здешние слуги — бездельники и лентяи. У меня в деннике Даровом чище, чем в этих королевских покоях было!

Подарка, горячего рыжего жеребца, Бруно любил едва ли не сильнее, чем его хозяина, и чуть пылинки с него не сдувал.

— Даже не сомневаюсь, — почти без иронии пробормотал генерал, с подозрением принюхиваясь к чашке кофе. Пахло оттуда странно — то ли рыбой, то ли гарью, — но изумруд в родовом перстне оставался всё таким же тёмным.

Будущего короля не пытались отравить, что не могло не радовать. Просто кофе во дворце готовили дрянной.

Северяне. Они никогда не умели варить нормальный кофе.

Но сейчас привередничать не приходилось, и Рауль пил что принесли, морщась от едкой горечи. Дрянь или нет, главное, крепкий и неплохо прочищает голову, а вкус можно забивать… да вот хотя бы ветчиной, она-то выше всяких похвал.

— Но вы не извольте беспокоиться, — продолжал тем временем Бруно, не заметивший страданий командира над чашкой, — я уж нашёл пару девиц посообразительнее, они там всё вычистили, никакой пыли не осталось, я проверил!

— На женской половине тоже?

— Само собой! — почти обиделся ординарец. — Не хватало ещё такую славненькую сеньориту в свинарник приводить!

Рауль опять усмехнулся. Его всегда забавляла хозяйственность Бруно, повеселила и теперь.

Напоминать ординарцу, кто кого и куда приводил на самом деле, генерал не стал, того это не касалось, а вот ещё одной оговоркой подчинённого заинтересовался:

— А принцесса, значит, славненькая?

— Точно говорю, — веско покивал ординарец.

— Из чего ты сделал такой вывод? Слуги болтают?

— И это тоже, да только здешних лодырей слушать без толку, — рассудительно продолжил тот. — Я сходил глянул вчера ещё. Издаля, конечно, я же с пониманием, неча сеньорите под нос лезть. Хорошенькая она, точно куколка. Но больше зверинец её, конечно.

— А что зверинец? В зверинце слуги. Может, у него просто смотритель толковый.

— Э-нет, дон Рауль! Смотритель хорош, а только всё под рукой принцессиной, я уж вызнал. И вот ещё штука какая, у ней там пара единорогов живёт, и они приплод принесли. А это, я вам скажу, дело особое, благословенное!

— Единорогов? — недоверчиво уточнил генерал. — Действительно, особое…

— Про принцессу Альбу болтают, будто при её рождении сама Святая Дочь сошла с небес и поцеловала дитя в лоб, благословляя, — чуть понизив голос, поделился ординарец сплетней. — Даже кое-кто из слуг видел светлую фигуру в белых одеждах. Так-то! — удовлетворённо подытожил он, довольный пристальным вниманием командира. Обычно генерал пропускал всю эту болтовню мимо ушей или явно потешался над слухами, а сейчас слушал внимательно и молчал.

А версия и впрямь была интересной, совпадений хватало. Например, то, что королева Луиза не вытравила плод насилия, и Альба вообще родилась на свет. Богобоязненностью покойная королева не отличалась никогда, и грех чадоубийства вряд ли мог её устрашить. Да и сам факт недобровольности рождения ребёнка ставился этим слухом под сомнение: Божья Дочь София, принявшая мученическую смерть в руках насильников и убийц, никогда бы не одарила столь щедро дитя, зачатое подобным образом, и его отца.

Рауль в суеверия, конечно, не верил и без труда мог подобрать логическое объяснение: король как-то сумел договориться с женой и попросту заплатил за ребёнка. Не деньгами, но способы воздействия у него наверняка были. Спросить у Федерико напрямую никому не пришло в голову, а сейчас уже было не до того. Но не верить Рауль мог во что угодно, а широкой публике правдоподобная версия была гораздо менее интересна, чем божественное благословение. И это самое благословение и совпадения вокруг него можно было неплохо использовать для наведения порядка.

Прекрасное противопоставление. С одной стороны — Алехандро со всем своим разгульным весельем, средоточием всего того, что не любили в аристократии простые люди, казнённый за чёрное колдовство. А с другой — добрая и чистая Альба, милосердная целительница, которую почти никто и в глаза не видел, но это делало выдуманный образ ещё привлекательнее и усиливало веру в него.

Да и как тут не уверовать, в самом деле? Если Святой Сын был защитником рода людского, мечом и щитом, который кровью своей искупил людские грехи, то Святая Дочь — воплощённым милосердием, символом материнства, волшебства и домашнего очага. Она покровительствовала целителям, женщинам и детям, и волшебным животным — тоже. Её часто изображали верхом на единороге, и стоило ли удивляться, что питомцы принцессы приводили простой люд в священный трепет?

До сих пор, больше занятый общей политической ситуацией, про такие мелочи Рауль не задумывался и сейчас сделал себе мысленную зарубку поговорить с Хорхе. Вряд ли тот мог упустить подобную информацию, наверняка уже учёл в своих планах, но надо было уточнить, как в русле его плана стоит действовать мужу такой благостной принцессы. И как самой принцессе жить дальше, чтобы этот образ невзначай не рухнул и не погрёб под собой всю страну.

— Ладно, к чёрту болтовню, — допив пережжённый кофе одним глотком и поморщившись, генерал рывком поднялся. — Подай рубашку.

— Это мигом! — оживился Бруно и заметил с умилением: — Отец бы вами гордился, дон Рауль.

— Если бы не успел до этого отречься, — невесело усмехнулся тот.

Старший Браво хорошо знал и любил короля Федерико, был ему безоговорочно предан и вряд ли простил бы сыну нынешний демарш.

Дотошный Бруно предусмотрел всё — и в зеркало начищенные сапоги, и награды с алой орденской лентой, и парадную шпагу… Последнюю Рауль терпеть не мог — паршивая сталь, неудобная рукоять, плохой баланс, и вообще по его мнению с тем же успехом можно было фехтовать кочергой. Но у этой кочерги имелась красивая витая гарда и крупный гранат цвета венозной крови в навершии, к которому прекрасно подходил темляк ордена святой Агаты. В общем, не оружие, а красивая побрякушка, к которой совсем не подходила привычная дага, и за её отсутствие Рауль отдельно не любил парадный мундир.

К счастью, никто не запрещал под свободный рукав кителя надеть крепление со сложенной навахой — старой, потёртой, но ни разу не подводившей. Это оружие северянин Бруно проводил недовольным взглядом, здесь оно считалось недостойным дворянина. Но Рауль, который вырос на самом юге Бастии, на побережье, навахой овладел раньше, чем шпагой, и доверял ей всяко больше, чем золочёной кочерге.

— Ты в своих утренних прогулках по дворцу не встречал Флавио? — спросил генерал, придирчиво оправляя мундир перед зеркалом, но Бруно, конечно, не допустил бы беспорядка, и на идеально выглаженной чёрной ткани не было ни соринки.

— А то как же! Под дверью сторожит небось.

— Зови, у меня к нему пара поручений. А ты сегодня, как закончишь с вещами, пройдись по городу, потолкайся в толпе, послушай, кто что говорит. Денег взять не забудь.

— Да уж не беспокойтесь, дон генерал, не впервой, — нехотя проворчал Бруно.

«Принюхаться» на местности и потереться в толпе он обычно был не против, но сейчас явно не хотел оставлять командира, несмотря на то, что тот всё это время будет занят совсем другими делами. Но не мог он и нарушить прямой приказ и подвести «своего» генерала, выращенного вот этими самыми руками.

Конечно, люди Хорхе занимались тем же постоянно, но чутью и везению ординарца Рауль доверял безоговорочно. Проблем со стороны простого народа не ожидалось, их скорее должна была подкинуть аристократия, но лишний раз узнать о настроениях в столице от доверенного человека всё равно полезно. Это, с одной стороны, позволяло избежать неприятных сюрпризов, а с другой…

Именно сейчас это давало силы, помогало верить, что они сделали правильный выбор. Потому что среди простого люда преобладало воодушевление. Жители Бенойи волновались, но надеялись на лучшее. Перемены давно назрели, страна устала от безвольного короля и обилия проблем, и появление новой фигуры на троне воспринималось символом этих перемен. Тем более не случайной фигуры, а хорошо знакомой и пользующейся определённым уважением и доверием. После войны генералов действительно любили — за победу, за рачительное отношение к солдатам, за порядок и мужество. Пока им верили. И ему — тоже.

Участники переворота не льстили себе и не позволяли увлечься надеждой, будто вот этой веры и заработанной репутации хватит надолго. Имелся чёткий план, какие и как нужно провести реформы срочно, как пытаться договариваться с кем из аристократов, кого поймать и… нет, не вздёрнуть на ближайшем столбе, как бы ни хотелось, а судить — публично, даже демонстративно. Но наличие плана не гарантировало успеха, и Раулю просто необходимо было отправить Бруно на разведку. Не столько ради сведений, сколько ради слов поддержки, которые он мог принести.

Хотелось верить, что всё не напрасно. Но собственной веры для этого могло и не хватить.

Порядок на улицах обеспечивал полк пехотного корпуса генерала Парры Ортеги. Тот самый, который служил основной силой при перевороте. Особого сопротивления никто не ждал, но решили перестраховаться. К счастью, сокращённого вдвое полка оказалось более чем достаточно.

После войны, безотносительно переворота, численность армии заметно сократили — в казне просто не было денег на содержание такого количества людей, да и нужды в них не было, масштабные боевые действия не предполагались. Отпускали в первую очередь тех, кому было куда идти, и кто с меньшей вероятностью пополнил бы собой ряды разбойников. Во всяком случае, пытались делать именно так, оставив людям свободу выбора. И это тоже была часть плана: возвращение в семьи мужчин, кормильцев, восприняли как благо и милость командования.

Месяца, отведённого ими себе на подготовку, хватило на манёвры. Большинство оставшихся частей разместили ближе к границам и тем ключевым местам, которые вызывали беспокойство. Манёврами армии король не интересовался и в военное-то время, за что офицеры могли только поблагодарить — он не помогал, но и не мешал, — а в мирное, кажется, вообще не задумывался о том, зачем ему армия.

Венчаться Раулю предстояло в кафедральном соборе Санта Хемина Протектория, Святых Близнецов Защищающих, расположенном совсем недалеко от Большого дворца. Неспешным шагом — пять минут, но пешком идти несолидно, и преодолеть это расстояние генералу Браво де Кастильо предстояло в седле, а невесте — прибыть позже в открытой коляске.

Сразу после венчания, не отходя от алтаря, Первосвященник должен был короновать молодожёнов, потом на той же коляске обратно, потом небольшой приём...

Подготовку торжества милостиво взял на себя Серхио, позволив товарищу заниматься другими делами, но регламент сегодняшнего дня Рауль знал прекрасно. Спланировано всё было давно, в организации сомневаться тоже не приходилось, и он старался не думать лишний раз о том, что вообще произойдёт. Просто приказ. Просто какая-то церемония. Просто его долг. Неприятный, но…

Или он, как смеялся Октавио, впрямь зажрался, или что-то ещё, но то, что многие видели в смелых мечтах и ради чего готовы были пройти по головам, вызывало у Рауля чувство тоскливой обречённости.

Он не хотел жениться, тем более на капризной юной девушке, которую видел два раза в жизни: это народ мог позволить себе издалека любить прекрасный образ, а настоящая принцесса вряд ли была столь уж прекрасна. И править он не хотел, он не любил все эти хозяйственные тонкости и в глубине души радовался, что родовое поместье много лет назад ушло с молотка и ему не довелось стать респектабельным идальго.

Знал бы Рауль, что на него свалится взамен!

Корпус Браво де Кастильо был распущен почти полностью, как и корпуса других генералов, согласившихся занять мирные должности. С завтрашнего дня его остатки переходили к другому офицеру, а сам Рауль оставался в роли почётного командира. Но сегодня его офицеры вызвались отдать генералу дань уважения и сопроводить в качестве почётного караула и его, и невесту. Они искренне радовались и даже, кажется, гордились своим командиром, и тот не имел права их подвести, поэтому старательно изображал спокойствие, уверенность и довольство жизнью.

— Скалься чуть менее злобно, невесту напугаешь, — потешался Хорхе, который на правах шафера ехал справа от друга.

— Невеста всё равно не видит, — огрызнулся Рауль. — А если тебе весело, у нас ещё есть возможность поменяться местами.

— Иди к чёрту, дружище! — радостно ответил на это Хорхе. — Я лучше позабочусь, чтобы тебя не отравили ненароком.

— А что, пытались?

— Уже три раза, — усмехнулся тот. — Надо будет рассказать твоей юной жёнушке, как ты ради неё страдаешь.

— Хорхе, ещё слово о моей свадьбе и невесте из тех, которые не предусмотрены церемонией, и я сделаю в тебе лишнюю дырку, — ответил жених, не оценив шутку.

— Этой золочёной крысоколкой? — друг не устрашился, напротив, ещё больше развеселился. О «любви» Рауля к наградному оружию он прекрасно знал и не уставал на эту тему подтрунивать.

— У меня наваха в рукаве. И если ты наконец не заткнёшься, свадьбу придётся отложить ради дуэли, — процедил Рауль, бросив на шафера злой взгляд, и тот умолк, выразив удивление невнятным междометием.

Остаток пути проделали в молчании — по площади к собору, зубчатой белоснежной громадине с высокими стрельчатыми окнами и гранёным узким куполом. Торжественной, холодной, похожей на равнодушную скалу над морем. И человеческое море волновалось, усугубляя сходство.

Рауль не любил эти огромные северные церкви, при виде которых невольно чувствовалось, что Всевышний за что-то очень сердит на него, Рауля, лично. Поэтому он нечасто посещал здешние храмы, старался при этом выбирать часовенки поменьше и попроще, а в кафедральном соборе так и вовсе не был ни разу.

У входа мужчины спешились, пара солдат приняла лошадей. Один залихватски подмигнул и шепнул: «Поздравляю, генерал!», — отчего Хорхе рядом булькнул от смеха, а Рауль нашёл в себе силы поблагодарить, всё же сказано было от чистого сердца.

В этот момент тоскливое уныние с примесью жалости к себе сменилось раздражением и желанием поскорее закончить этот спектакль. По беломраморным ступеням Браво де Кастильо поднимался стремительно, ни на кого не оглядываясь и не обращая уже внимания, идёт за ним слишком разговорчивый шафер или нет. Решительно нырнул в просторный и строгий зал под гулкими сводами с острыми рёбрами нервюр, не глядя обмакнул пальцы в чашу со святой водой, размашисто перекрестился на ходу.

И через заполненный тихо гомонящим народом зал он шагал твёрдо и решительно, словно на быстром марше, не смотря по сторонам. Убранство собора было ему неинтересно, кто из будущих подданных удостоился чести видеть церемонию лично — тем более.

Внутри собор ещё сильнее давил на нервы, и было непонятно, дело в архитектуре или нынешнем состоянии Рауля. Негромко, насколько он вообще это мог, зазвучал с хоров орган, тяжёлый запах благовоний сжимал голову, а прохлада рукотворной пещеры морозом пробирала по спине. Резной белый мрамор навязчиво ассоциировался с фамильным склепом, в котором Браво де Кастильо последний раз был больше пятнадцати лет назад, во время похорон отца, и который оставил неизгладимое впечатление.