Читать книгу Нам это уже снилось (Дари Ларин) онлайн бесплатно на Bookz (6-ая страница книги)
Нам это уже снилось
Нам это уже снилось
Оценить:

5

Полная версия:

Нам это уже снилось

— Ты сама напросилась, боец, — хрипло выдохнул он, и его губы обрушились на мои так, что все мысли разом вылетели из головы.

Рыцарские тормоза были сорваны окончательно.

Глава 20. Ледяной звонок

ЕСЕНИЯ

Его губы были повсюду. Горячие, требовательные, сводящие с ума. Я забыла, как дышать, забыла, где нахожусь, растворяясь в его руках, в его запахе и в том животном, первобытном магнетизме, который накрыл нас обоих. Мои пальцы судорожно сжимали его плечи, пока он покрывал поцелуями мою шею, опускаясь всё ниже к изумрудному кружеву.

Мир сузился до размеров этой кровати и треска поленьев в печи.

И вдруг тишину домика разорвал резкий, вибрирующий звук. Телефон Елисея, брошенный на тумбочку, надрывался от звонка.

Лис глухо зарычал мне в шею, даже не думая останавливаться. — Не отвечай, — выдохнула я, зарываясь пальцами в его волосы. — И не подумаю, — хрипло отозвался он, снова накрывая мои губы своими.

Мелодия смолкла. Но через секунду телефон зазвонил снова. Настойчиво. Истерично.

Елисей со стоном оторвался от меня, тяжело дыша. В его глазах полыхал огонь, а на скулах ходили желваки. — Я сейчас его просто разобью об стену, — процедил он, нехотя дотягиваясь до тумбочки.

Его взгляд скользнул по светящемуся экрану. Брови сошлись на переносице. Номер был незнакомый. — Да кого там несет на ночь глядя? — он нажал кнопку ответа, раздраженно выдохнув: — Слушаю.

Я видела, как пламя в его глазах мгновенно потухло. Лицо окаменело, а пальцы так крепко сжали аппарат, что побелели костяшки.

— Кто? — переспросил Лис. Голос прозвучал так глухо и чуждо, словно говорил другой человек. — Да. Это мой номер. Откуда он у вас?

В трубке говорил незнакомый, по-деловому сдержанный женский голос. Я не могла разобрать всех слов, но интонация была казенной, пугающей.

— Вы ничего не перепутали? — процедил Елисей ледяным тоном, от которого у меня мурашки побежали по коже. — Я не видел эту женщину двенадцать лет. Мне всё равно, что с ней случилось. У неё есть муж.

Голос в трубке что-то быстро ответил. Елисей замер. Его широкая спина напряглась до предела.

— Какой еще ребенок? — выдохнул он. Пауза. — Я вас понял, — наконец коротко бросил Лис и сбросил вызов.

Он отбросил телефон на плед и опустил голову на руки, тяжело и прерывисто дыша. Вся магия нашего вечера разбилась вдребезги. В комнате повисла тяжелая, гнетущая тишина.

Я молча села рядом, натянув на плечи край теплого одеяла, чтобы прикрыть изумрудный шелк, и осторожно положила ладонь на его напряженную, горячую спину.

— Что случилось? — мягко спросила я.

Лис медленно поднял голову. В его темных глазах плескался такой коктейль из застарелой боли, ярости и растерянности, что у меня сжалось сердце.

— Это звонили из приемного покоя краевой больницы, — глухо начал он. — Авария на трассе. Мужчина заснул за рулем, машина ушла под фуру. Он и моя… мать — в реанимации, в коме. В её телефоне в экстренных контактах почему-то был забит мой номер.

Он замолчал, сжав челюсти так, что скрипнули зубы.

— Мне плевать на нее, Лиса. Клянусь, мне плевать, — его голос дрогнул от сдерживаемой ненависти. — Она вычеркнула нас из своей жизни, она предала отца. Я бы даже с места не сдвинулся. Но…

Лис с силой провел ладонями по лицу. — Но в машине был мальчик. Мой сводный брат по матери. Ему лет восемь. Он сидел сзади, чудом отделался царапинами и шоком. Врач сказала, что он сейчас сидит в коридоре больницы, абсолютно один, напуганный до смерти. И если в течение пары часов за ним не приедет никто из родных, они обязаны передать его под опеку государству. Родители живы, так что усыновить его никто не может, но пацана просто заберут в социальный приют к чужим людям.

Елисей вскочил на ноги, нервно пройдясь по комнате, словно загнанный зверь. — Я ненавижу её, Есения! — резко бросил он, упираясь руками в каминную полку и глядя на огонь. — Ненавижу за то, что она втягивает меня в это! Это не мой ребенок, не моя семья! Какого черта я должен разгребать её жизнь и спасать её сына?! Пусть им занимаются социальные службы!

Я смотрела на его напряженную спину и понимала: он лжет самому себе. Да, он ненавидел мать. Но Лис был выкован из другого металла. Он — тот самый парень, который встал между мной и бандитами, который никогда не мог пройти мимо чужой беды. Оставить восьмилетнего, насмерть перепуганного мальчишку одного в холодных коридорах больницы, зная, что его сейчас увезут в казенный приют? Елисей никогда себе этого не простит. Он сожрет себя заживо.

Я молча встала с кровати. Подошла к брошенной на кресло одежде, сняла с себя изумрудное кружево, аккуратно сложив его в сумку, и быстро натянула джинсы и теплый свитер.

Лис обернулся на шорох. В его глазах мелькнула острая, болезненная вина. — Лиса… прости меня. Я всё испортил. Твой первый раз, этот вечер… всё к чертям.

Я подошла к нему вплотную. Взяла с кресла его футболку и молча вложила ему в руки. — Одевайся, Елисей, — твердо, без тени сожаления сказала я, глядя прямо в его растерянные глаза. — Есения, я… — Одевайся, — повторила я, положив ладони ему на щеки, заставляя смотреть на меня. — Озеро никуда не денется. Мое белье тоже. А вот восьмилетний пацан сейчас сидит в больнице и плачет от страха, не понимая, живы ли его родители.

— Он мне никто, — упрямо, но уже с надломом прошептал Лис. — Он — ребенок. И ты не бросишь его, потому что ты не она. Ты — Елисей. Ты защищаешь слабых. И именно за это я тебя люблю.

Слово вырвалось само собой. Просто, легко и абсолютно искренне. Лис замер, словно оглушенный. А затем резко притянул меня к себе, зарываясь лицом в мои волосы и крепко, до хруста в ребрах, сжимая в объятиях. Я чувствовала, как бешено колотится его сердце, как отступает его внутренняя борьба.

— Поехали, Лиса, — хрипло выдохнул он. — Поехали забирать моего брата.

Глава 21. Мальчик из коридора

ЕЛИСЕЙ

Дорога до Барнаула казалась бесконечной. Я давил на газ, чувствуя, как под ребрами нарастает глухое, липкое раздражение. Не на мать — на неё мне давно было плевать, ее образ стерся из памяти еще двенадцать лет назад, когда она собрала чемоданы. Меня бесило само ощущение ловушки. Жизнь только начала налаживаться: мы с Лисой, наконец, перестали притворяться «просто соседями», бандиты утихли, впереди маячил спокойный вечер на озере… И тут на тебе — чей-то чужой звонок, авария, реанимация и восьмилетний пацан, висящий мертвым грузом на моих плечах.

Краевая больница встретила нас резким запахом хлорки и мертвенным светом ламп.

В приемном покое дежурная медсестра, узнав мою фамилию, только сочувственно покачала головой: — Взрослые в тяжелом, в реанимации. А мальчик вон там. Ждите.

Я прошел в конец гулкого коридора. На жесткой дерматиновой кушетке сидел ребенок. Светлые волосы торчали во все стороны, на скуле красовалась зеленая клякса зеленки, а в руках — дешевый синий рюкзак с оторванной лямкой, в который он вцепился так, будто это был его единственный спасательный круг.

Внутри меня всё сжалось. Я вспомнил себя в его возрасте — брошенного, растерянного, стоящего у окна родительского дома.

Есения тихо толкнула меня в плечо, возвращая в реальность. Я сделал шаг вперед и присел перед пацаном на корточки, чтобы не смотреть на него сверху вниз.

— Привет, — выдавил я из себя подобие спокойного голоса.

Он вздрогнул, вскинув на меня огромные, заплывшие от слез глаза. Чистый, первобытный ужас. — Ты… из детдома? — тоненьким, срывающимся голосом спросил он, вжимаясь спиной в стену. — Тетя врач сказала, что если никто не приедет, меня заберут…

Эти слова полоснули по живому. Мать бросила меня, а теперь вот так же бросила его. — Нет, пацан, не из детдома, — я постарался говорить как можно тверже. — Как тебя зовут? — Рома… — Послушай, Рома, — я выдержал паузу, собирая воедино всю свою выдержку. — Никто тебя не заберет. Меня зовут Елисей. Я твой старший брат.

Ромка заморгал, мокрые ресницы дрожали. — Брат? — растерянно переспросил он. — Но я думал, что я самый старший…

Я горько хмыкнул про себя, вспоминая, что у матери после меня родилось еще двое пацанов. — Да нет, вас же двое, — произнес я вслух, а потом хватился, резко нахмурившись: — Стоп. А где второй?

Ромка шмыгнул носом, опустив голову на портфель: — Тимка? Он у бабушки в деревне остался. Мы к ней заезжали перед поездкой, а потом мама решила Тимку оставить там погостить…

Информация из больничной сводки о «двоих младших» мгновенно обрела плоть и кровь. Значит, здесь только один. А второй сидит где-то в деревне у полуслепой старухи, понятия не имея, что его родители в коме. Внутри меня всё завыло от глухой злости на мать, но я лишь тяжело выдохнул, заставляя себя заглушить этот шторм.

— Ладно, — сказал я, поднимаясь на ноги. — Собирай рюкзак, Рома. Поехали домой.

Я чувствовал спиной взгляд Есении — спокойный, теплый, абсолютную точка опоры во всем этом безумии. Она подошла, улыбнулась пацану, помогла ему встать.

Когда мы вышли на ночной воздух, я накинул на плечи мальчика свою куртку. Он тут же утонул в ней, кутаясь от октябрьского холода.

Усаживая его на заднее сиденье внедорожника, я смотрел на то, как он моментально отключается от усталости и стресса, и четко понимал: легкой эта жизнь теперь не будет. У меня появился не просто один брат. У меня появилась ответственность за двоих пацанов, которых я толком не знал.

Но глядя на Есению, которая тихо обошла машину и взяла меня за руку, я знал точно: мы справимся. Другого выхода у нас просто не было.

Глава 22. Утро нового дня

ЕСЕНИЯ

Мы сидели на кухне ранним утром, когда за окном только начинал сереть холодный октябрьский рассвет. Дом был погружен в зыбкую тишину. Ромка спал на диване в гостиной, уставший, выплакавший за прошлый вечер все слезы и намертво вцепившийся во сне в край того самого пледа.

Я заваривала крепкий кофе в турке, прислушиваясь к тихому потрескиванию газа.

Многие на моем месте, наверное, кусали бы локти и злились. Наш долгожданный вечер в уединенном домике у озера рухнул в одну секунду. Никакого изумрудного шелка, никакой страсти, ни того самого заветного шага, к которому мы так долго шли. Но странное дело — во мне не было ни грамма сожаления или досады. Ни капли.

Я смотрела на свои руки и думала совсем о другом.

Вчерашний вечер не сорвался — он просто проверил нас на прочность. И то, как Елисей не отвернулся, как переступил через собственную боль, через многолетнюю обиду на мать и молча поехал спасать чужого для него ребенка, значило для меня гораздо больше, чем любые слова о любви. Мужчина познается в кризисе. И мой мужчина оказался из стали.

Только вот реальность от этого не становилась проще.

Я разлила кофе по чашкам и тихонько вошла в гостиную. Елисей сидел в кресле-качалке у окна, неподвижно глядя во двор. На столе перед ним валялся его телефон и те самые больничные документы. На щеках проступила темная щетина, под глазами залегли тени — ночь он почти не сомкнул глаз, сторожа сон мальчишки.

Я подошла бесшумно и поставила чашку с горячим кофе перед ним на подлокотник, а сама присела на краешек пуфика рядом, обхватив колени руками.

Лис молча накрыл мою ладонь своей пальцами. Кожа у него была ледяной.

— Не спится? — тихо спросила я, заглядывая ему в глаза. — Как тут уснешь, — так же тихо, хрипло отозвался он. — Голова кругом.

Он потер переносицу свободной рукой. — Ромка спит спокойно. Но утром он проснется, спросит про маму с папой. Что я ему скажу, Лиса? Что они в коме, а мы — чужие, по сути, люди, которые забрали его в незнакомый дом? — Он не чужой, Лис. Он твой брат. И ты для него сейчас единственный якорь, — твердо ответила я, сжимая его пальцы в ответ. — Справимся. Поговорим с ним спокойно, без паники.

Елисей криво усмехнулся, но напряжение в его плечах немного спало. — Ты совсем не злишься, да? — он посмотрел на меня с неожиданной уязвимостью. — Я ведь испортил всё. Наш вечер, ту ночь…

— Перестань, — я покачала головой, чувствуя, как теплая волна поднимается в груди. — Озеро никуда не убежит. И белье мое тоже. У нас теперь заботы другие, Лис. Нам нужно понять, что делать дальше.

Я кивнула на телефон. — Во-первых, Ромка. А во-вторых… пятилетний Тимка, который сейчас сидит у бабушки в деревне. Мы же не можем оставить его там надолго.

Лис тяжело вздохнул, признавая очевидное. — Не можем. Я уже думал об этом. Сегодня утром, как только здесь всё немного уляжется, придется ехать туда. Забирать второго.

— Я поеду с тобой, — тут же отрезала я. — Вдвоем проще.

Елисей посмотрел на меня долгим, глубоким взглядом, в котором смешались бесконечная благодарность и такое сильное, первобытное чувство, от которого у меня перехватило дыхание. Он наклонился вперед, зарываясь лицом в мои волосы, и шумно выдохнул мне в макушку: — Чтобы я без тебя делал, Лиса…

Из комнаты донесся тихий шорох — Ромка заворочался, просыпаясь.

Мы переглянулись. Сказочный вечер на озере закончился. Начиналась наша новая, взрослая жизнь, полная ответственности, маленьких мальчишек, заброшенных в деревню детей, больничных сводок и нас двоих — настоящих, неразлучных, готовых ко всему.

Глава 23. Недетские вопросы

ЕСЕНИЯ

Ромка проснулся около восьми утра.

Мы с Лисом сидели на кухне, когда из гостиной донесся тихий скрип дивана. Я как раз разливала по тарелкам кашу, а Елисей заваривал свежий чай. Мы переглянулись, и Лис молча направился в комнату. Я последовала за ним следом, прихватив чашку.

Рома сидел на краю дивана, ссутулившись и прижимая к груди колени. Большой отцовский плед сполз на пол, а огромная куртка Лиса, в которую мальчик закутался с вечера, делала его похожим на птенца в чужом гнезде. Следов вчерашней истерики не было — глаза оставались сухими, но взгляд был настороженным, взрослым и непривычно колючим для восьмилетнего ребенка.

Он уже всё понял. Дети в кризисных ситуациях взрослеют пугающе быстро.

Елисей присел на корточки напротив него, не вторгаясь в личное пространство. — Доброе утро, пацан, — спокойно сказал Лис. — Спалось как?

Ромка помолчал пару секунд, изучая его лицо тяжелым, оценивающим взглядом, а потом выдал прямо в лоб: — Мама с папой не проснутся, да? Врачи по телефону вчера говорили громко, думали, я сплю. У них головы разбиты. Они в больнице надолго.

Елисей тяжело вздохнул, не пытаясь строить фальшивый оптимизм. — Да, Ром. Надолго. Им делают операции, и пока они в отключке. Но за ними присматривают лучшие врачи.

Мальчик шмыгнул носом, уставившись в пол. На секунду в комнате повисла звенящая тишина, полная тяжелого детского горя, с которым он еще не умел справляться. Но пауза длилась недолго. Ромка резко поднял голову, и в его серых глазах вспыхнул такой поток вопросов, что Лис даже слегка отпрянул.

— А ты кто вообще? — выпалил Ромка, скрестив руки на груди. — Почему ты говоришь, что ты мой брат? Мама про тебя никогда не рассказывала. Вообще. Я думал, я у неё самый старший, а потом Тимка родился. А тут появляешься ты. Где ты всё это время был? Почему мы жили в другом городе, а ты здесь? И почему у тебя фамилия другая?

Лис замер. На его скулах заходили желваки. Вопросы пацана били в самые незажившие точки — в те самые двенадцать лет одиночества, обиды и выжженной земли, которую оставила после себя мать.

Я тихонько прислонилась плечом к косяку двери, сдерживая дыхание. Мне было страшно, как Елисей отреагирует на этот допрос.

Но Лис не сорвался. Он выдержал этот прямой, колючий детский взгляд, тяжело выдохнул и ответил честно, без утайки: — Потому что мы с твоей мамой жили совсем другими жизнями, Ром. Очень давно, когда я был примерно твоего возраста, наши пути разошлись. Она уехала, создала новую семью, родила вас с Тимкой. А я остался здесь, с моим отцом.

Ромка прищурился, анализируя услышанное с неожиданной для его лет сметливостью. — То есть… она тебя бросила? Как нас сейчас бросила?

От этой прямой, безжалостной детской формулировки у меня внутри всё похолодело. Но Елисей лишь горько, криво усмехнулся, опуская взгляд. — Можно и так сказать, пацан. У каждого своя правда. Но сейчас это неважно. Важно то, что вы с Тимкой остались одни. А я — твой старший брат. И бросать вас я не собираюсь.

Ромка замолчал. Он долго смотрел на Лиса, изучая каждую черту его лица, словно сверял детали общего конструктора. Потом опустил плечи, и вся напускная взрослая броня с него слетела, обнажив испуганного восьмилетнего мальчика.

— А Тимка где? — голос Ромки внезапно дрогнул, выдавая истинный страх. — Его же соцзащита не заберет? Он же маленький совсем…

— Тимка в безопасности, — твердо перебил его Елисей, поднимаясь с корточек и кладя тяжелую ладонь мальчику на растрепанную макушку. — Он у бабушки в деревне. И сегодня же мы едем за ним. Заберем твоего Тимку домой.

Ромка шумно сглотнул, смаргивая внезапно подступившие слезы, и тихо, но уже совсем другим тоном пробормотал: — Правда поедем?

— Слово старшего брата, — так же твердо ответил Лис.

Я оттолкнулась от косяка двери и шагнула в комнату, стараясь улыбнуться как можно теплее, чтобы разрядить этот густой воздух. — А теперь, молодой человек, марш умываться, — бодро скомандовала я. — На кухне стынет каша, и нам нужно подкрепиться перед дальней дорогой.

Ромка смущенно шмыгнул носом, и послушно шмыгнул в сторону ванной.

Когда за ним закрылась дверь, Елисей медленно опустился на стул, прикрыв глаза ладонью. Я подошла сзади, обняла его за плечи, прижимаясь щекой к его щетине.

— Ты отлично справился, Лис, — тихо шепнула я. — Мелкий оказался умнее, чем я думал, — хрипло выдохнул он, накрывая мою руку своей. — Ну что… собираемся в дорогу? Забирать второго бойца?

— Собираемся, — кивнула я.

Наша новая, безумная семейная жизнь набирала обороты.

Глава 24. Возвращение отца и тяжелый разговор

ЕСЕНИЯ

Мы только успели закончить с завтраком и составить план поездки за пятилетним Тимкой, как во дворе послышался звук знакомого старого «уазика».

Дядя Витя, отец Елисея, вернулся из своей недельной поездки по краевым делам.

Я мгновенно напряглась. Елисей тоже замер, переглянувшись со мной. Одно дело — разбираться свалившимися на голову проблемами вдвоем, и совсем другое — объяснять отцу, почему в его доме сидит чужой испуганный ребенок, чья мать двенадцать лет назад разрушила их семью. К тому же, за последний год дядя Витя крепко сдал из-за своей давней пагубной страсти к азартным играм, из-за которой дом уже висел на волоске от долгов.

Дверь распахнулась, впуская в прихожую запах бензина, табака и осеннего холода.

Дядя Витя стянул с седой головы потрепанную кепку, бросил ключи на тумбочку и уже открыл рот, чтобы что-то прокричать с порога, но замер. Из гостиной выглянул Ромка. Восьмилетний мальчишка испуганно прижался плечом к косяку, переводя взгляд с незнакомого седого мужчины на Лиса.

Дядя Коля опешил. Он медленно перевел тяжелый, удивленный взгляд на сына. — Елисей… это еще что за гость? И что тут вообще происходит?

Мы с Лисом вышли в прихожую. Елисей глубоко вдохнул, собираясь с силами, и коротко бросил: — Отец, раздевайся. Пройди на кухню. Нам нужно серьезно поговорить.

Через десять минут на кухне стояла звенящая тишина. Ромку мы усадили за стол, налив ему еще чаю с печеньем, а сами сели напротив.

Елисей рассказывал жестко, без утайки и лишних эмоций. Он выложил всё: авария на трассе, реанимация, звонок из больницы, и то, что мальчишка, сидящий перед ними — сводный брат Лиса по матери, брошенный на произвол судьбы. Про второго, пятилетнего Тимку, который сейчас ждал их в деревне у бабушки, Лис тоже умолчал ровно до того момента, пока отец не переварил первую новость.

Дядя Коля слушал молча. Его лицо, исчерченное глубокими морщинами, с каждой минутой становилось всё темнее. Он смотрел то на бледного Ромку, то на напряженную спину сына.

Когда Елисей закончил, в комнате повисла тяжелая пауза.

Дядя Коля тяжело вздохнул, провел мозолистой ладонью по лицу, достал пачку сигарет, но, бросив взгляд на испуганного пацана, тут же убрал ее обратно. Он молча поднялся, подошел к холодильнику, достал кружку, налил себе воды и только после этого заговорил. Голос его звучал неожиданно тихо и хрипло.

— Значит, та женщина… — дядя Витя криво усмехнулся, но в этой усмешке не было злости, только горькая усталость двенадцатилетней давности. — Судьба её всё-таки догнала.

Он повернулся к Ромке. Мальчишка сжался, ожидая худшего. Но дядя Витя неожиданно мягко, насколько позволял его суровый нрав, кивнул ему: — Не бойся, пацан. Никто тебя в обиду не даст. Дом большой, места всем хватит.

Ромка с облегчением шмыгнул носом.

Елисей опешил. Он явно ждал бури, криков или упреков, но отец отреагировал на удивление зрело. — Отец, я не собираюсь вешать их на тебя, — жестко начал Лис. — Я заберу обоих — и Ромку, и Тимку, который сейчас в деревне. Мы с Лисой поедем забирать младшего, а потом…

— Погоди, — перебил его дядя Витя, подняв руку. Он внимательно посмотрел на меня, а потом перевел взгляд на сына, заметив, как наши руки переплетены на столе.

— Вы с Есенией… вы теперь вместе? — прямо спросил он. Мы с Лисом переглянулись. — Вместе, — твердо ответил Елисей, притягивая меня чуть ближе к себе. — И мы собираемся жить здесь. Я буду поднимать пацанов.

Дядя Витя долго молчал. Он смотрел на нас двоих — на своего сына, который в один день превратился из одинокого парня в главу семейства, и на меня, готовую идти с ним до конца.

А потом старик неожиданно для всех тяжело поднялся из-за стола, подошел к окну и долго смотрел на заброшенный сад во дворе.

— Знаете, что, дети мои… — тихо произнес он, не оборачиваясь. — Я тут подумал. Хватит с меня этой жизни. Дом этот старый… я ведь из-за своих долгов чуть вас всех не погубил. Играл, дурак старый, пытался что-то вернуть, а только проигрывал. Стыдно мне перед вами.

Он резко обернулся, и в его глазах блеснул решительный, трезвый блеск, которого я у него не видела уже много лет.

— Дом этот я переписываю на тебя, Елисей, — сказал отец твердо. — Полностью. Без всяких условий. А сам я собираю вещи. Уеду, к брату в поселок, на лесозаготовки. Начну жить заново, без этой дряни и карт. Закрою старые долги своими силами, а вы здесь хозяйничайте. Пацанам нужен нормальный дом, а не старый игрок под крышей.

Елисей вскочил со стула, потрясенный таким поворотом. — Отец, ты чего… куда ты на старости лет? — Туда, где я не буду портить вам жизнь, — обрезал дядя Витя, но в уголках его глаз дрогнули лучиками морщины. — Всё, решено. А теперь собирайтесь за вторым пацаном, пока он там у бабки с ума не сошел от неизвестности.

Мы стояли оглушенные. За один день наша жизнь перевернулась с ног на голову окончательно: у нас появились два брата, дом полностью переходил к Лису, а его отец решил порвать с прошлым.

Оставался еще один важный шаг — официально объявить моим родителям, что мы с Елисеем больше не соседи, а пара. Но это, как оказалось, было самым легким испытанием на фоне всего остального.

Глава 25. Переменчивый ветер

ЕСЕНИЯ

События развивались с оглушительной скоростью. Пока дядя Витя молча собирал свои нехитрые пожитки в старый дорожный баул, мы с Лисом и Ромкой готовились к поездке в деревню за пятилетним Тимкой.

Но прежде, чем уехать, нужно было поставить точку в еще одном вопросе.

Я затащила Елисея на нашу половину дома, к моим родителям. Мама как раз возилась у плиты, а папа читал газету за столом. Они оба перевели на нас удивленные взгляды, когда мы вошли — я за руку с Лисом, решительно и прямо.

— Мам, пап, присядьте, пожалуйста, — начала я, чувствуя, как ладони слегка вспотели от волнения. Хотя чего мне было бояться? Они знали Лиса с пеленок. — Что-то случилось? — тут же насторожилась мама, вытирая руки о полотенце. — Опять у вас там с металлом или бандитами проблемы?

— Нет, слава богу, всё закончилось, — мягко прервал ее Елисей. Он шагнул вперед, уверенно переплетая свои пальцы с моими на глазах у родителей. — Мы пришли сказать другое. Мы с Лисой теперь вместе. Не как соседи и друзья, а как пара.

Папа медленно опустил газету на стол, внимательно посмотрел на нас, перевел взгляд на наши соединенные руки… и губы у него под усами расплылись в довольной, широкой улыбке. — Ну наконец-то! — басом пророкотал он, хлопнув ладонью по столу. — Слава богу, додумались! Я уж думал, вы до пенсии будете в «друзей» играть.

Мама ахнула, всплеснула руками, но тут же расплылась в умиленной улыбке и бросилась нас обнимать. — Ой, мои хорошие… Давно пора! Елисей, сынок, я так рада!

bannerbanner