Убит кровью, рожден смертью

– Доброе утро, малышка, – откликается Лиам.

Он тут же бросает всё, чем занимался, и уверенной походкой направляется к нам. Несмотря на явное недовольство, написанное у меня на лице, дочку забирает так легко, будто имеет на это полное право.

Эйми широко улыбается, вешается ему на шею и крепко обнимает, укладывая голову на плечо.

– Как спалось? – интересуется у неё этот «наглый вор чужих дочерей», и все девушки в комнате залипают на происходящее, не отрывая глаз. Особенно Мари.

Чёрные глаза буквально прикованы к Лиаму, и в крови отзывается знакомое искушение – поддеть её, ткнуть в самое больное, вызвать реакцию. Направляюсь к девушке и опускаюсь на соседний барный стул.

Но внимание отвлекает ответ дочери, и внутри поднимается волна недовольства.

– Плохо, – драматично вздыхает Эйми, отбрасывая волосы назад крошечным жестом взрослой дивы. – Мама храпела!

Маленький палец уверенно показывает в мою сторону, но сто́ит встретиться с моим строгим взглядом – тут же резко опускается вниз.

Лиам и Мелани одновременно взрываются смехом, кидают в мою сторону заговорщицкие взгляды.

– У меня есть одна вещь, которую мы наденем на лицо твоей матери, чтобы она больше не мешала тебе спать, – многозначительно подмигивает Лиам, и не ускользает от меня, как напряглась Мари.

Что, чёрт возьми, он сейчас имел в виду?

Иисусе, только не то, о чём думаю.

Но по выражению лица Мари становится ясно: именно то.

– Не наденет, – резко бросает девушка рядом, даже не отрывая кружку ото рта. В голосе – гранит. От её слов лицо Эйми заметно грустнеет.

Локтем с ощутимой силой врезаю ей в бок – хоть бы поморщилась. Ничего. Эта женщина будто из камня, ни звука, ни гримасы.

– Если я храплю, милая, сегодня будешь спать в своей постели, – проговариваю быстро, стараясь стереть тень расстройства с лица дочери.

Глаза Эйми расширяются, осознание собственной «ошибки» накрывает её с головой.

– Я шучу! – поспешно выкрикивает она, и на губах рождается улыбка от этой попытки выкрутиться.

– То есть ты солгала мне? – Лиам делает голос нарочито обиженным, и на лице дочери проступает искреннее сожаление.

Она ещё сильнее цепляется за него, пряча лицо у него на шее. В следующий момент Лиам переходит в атаку: начинает её щекотать, вынуждая поднять голову и посмотреть в глаза. Комната наполняется её громкими визгами и смехом.

– Это наказание за ложь, малышка, – произносит он строгим тоном, но видя улыбку в уголках его губ, сложно поверить в строгость. Руки не прекращают щекотать её рёбра.

У этого мужчины есть опасная склонность – всех щекотать. Сначала объектом пыток была я, теперь под прицел попала моя дочь.

Взгляд снова находит Мари, и память услужливо возвращает недавнее желание подколоть её.

– У тебя слюнки текут, – лениво замечаю, протягивая ей салфетку со стола.

Она резко отталкивает мою руку, на лице появляются одновременно отвращение и злость.

– Замолчи и убери салфетку от моего лица, – процедает сквозь зубы. Улыбка только шире расцветает на моих губах, что злит её ещё сильнее. – Я сломаю тебе руку, если не прекратишь.

– Что именно прекратить, Мари? – подначка ложится мягко, но искры в чёрных, как омут, глазах вспыхивают с новой силой.

Она хватает моё запястье, сжимая пальцы болезненной хваткой, но голос Мелани из-за спины обрывает назревающую стычку.

– Прекратите! – злой шёпот лучшей подруги в первый момент вызывает усмешку… до тех пор, пока не звучит продолжение: – На вас смотрит Эйми.

Ох чёрт. Облажалась.

Мари молча убирает руку и откидывается назад, делая вид, что всё её внимание снова поглощено экраном телефона. Поднимаю глаза на дочь – та смотрит на Мари прищуренно, внимательно, как маленькая хищница. Моя маленькая защитница.

Но показывать подобную жестокость у неё на глазах – ошибка, которую нельзя повторять. Не хочу и не позволю, чтобы дом превратился для Эйми в арену разборок. Она не будет видеть драки там, где должна чувствовать себя в безопасности.

– Присаживайтесь за стол, – мягким, но не терпящим возражений голосом обращается Мелани к Эйми и Лиаму.

Кухонное царство она взяла на себя полностью. Жить у меня и не платить за аренду ей неловко, но брать с неё деньги бессмысленно – сама не плачу ни за что, дом принадлежит моему мужчине. В итоге Мелани взвалила на себя роль хозяйки кухни, должность, которая раньше принадлежала Райану.

Пока мы устраивали локальные перепалки, она успела разложить по тарелкам блины. Стоит только увидеть это блюдо – и в груди будто что-то сжимают изнутри.

Сегодня всё вокруг договорилось напоминать о нём.

За год наших почти безоблачных отношений, после того, как я разобралась с монстрами из прошлого, между нами с Райаном образовалась странная, но очень живая связь. Мы научились чувствовать друг друга интуитивно – в эмоциональном плане связаны так сильно, что это звучит почти мистикой. Если мне плохо, его сердце начинает биться чаще, ладони покрываются потом. Если ломает его, перед глазами начинают мелькать знаки, связанные с ним, – вещи, запахи, музыка.

Сейчас нет ни единой возможности связаться с ним и проверить, всё ли в порядке. Парни не позволят. И рисковать безопасностью дочери, ломая правила, не собираюсь. Преследователя и без того хватает.

– Тебе нравится? – голос Мелани вытягивает из тяжёлых мыслей.

Эйми сидит на коленях Лиама и спокойно позволяет себе давать в рот кусочки блина с его вилки. Брови сами ползут вверх. Значит, маме она такой чести не оказывает, а симпатичному мужчине – пожалуйста?

Смешок вырывается сам собой. Встряхиваю головой, осознавая: растёт коварная девочка, которая однажды поставит не одного мужчину на колени, если захочет.

Эйми молча кивает на вопрос Мелани, продолжая одновременно жевать и моргать на Лиама густыми ресницами.

– А где Кексик? – интересуется она, когда проглатывает очередной кусок.

Лиам улыбается, явно вспоминая свою собаку. Когда-то подарила ему этого пса в надежде, что часть его излишнего внимания переключится с меня на животное и он перестанет бесконечно лезть в моё воспитание. План окончательно провалился после рождения дочери.

– Через два дня его должны привезти, – отвечает он.

Эйми радостно хлопает в ладоши, едва не роняя вилку.

– Планируете задержаться надолго? – спрашивает Мелани, и в голосе звучит настоящая радость.

После ухода Райана и расставания самой милой пары в нашей компании общие сборы стали редкостью. Дом опустел.

Мелани всегда любила, когда за столом собирались все. Мечтала о большой семье, полной смеха, запаха еды и вечных разговоров до ночи. Всё снова развалилось, но однажды придёт время, когда мы соберём все осколки назад. Мы обязаны это сделать. Большая и крепкая семья обязательно вернётся в строй. Райан обещал, а я обещала никогда не сдаваться.

– Надеюсь, нет, – сухой голос Мари раздаётся рядом, и уголок губ непроизвольно ползёт вверх.

Она так и не притронулась к еде, всё так же пьёт чёрный кофе без сахара и молчит больше, чем говорит.

– Прекрати, – огрызается на неё Лиам, забывая, что на его коленях сидит моя дочь.

Накал в воздухе начинает расти. Если прямо сейчас не перевести разговор в другое русло, эта кухня рискует превратиться в ринг.

– Спасибо, Мелани, – наклоняюсь и целую подругу в щёку, после чего поднимаюсь из-за стола, ловя взгляды ребят.

Лиам кивает в сторону Эйми, которая устроилась настолько комфортно, что сдвинуть её с места получится только серьёзным аргументом.

– Милая, – мягко зову, и дочь тут же поднимает глаза на меня. – Мелани нужна помощь. Надо всё это убрать. Поможешь ей, пока мы с дядей Лиамом будем придумывать игру для тебя?

Мелани бросает непонимающий взгляд: вчера не успела рассказать ей о письме и всём том, что за ним стоит, слишком была в шоке. Губы едва шевелятся, когда беззвучно формируют слово: «позже».

– Да, я помогу, – с готовностью отвечает Эйми, спрыгивает с колен Лиама и подбегает к девушке. – Спасибо!

Гордая улыбка сама появляется на губах, когда вижу, как дочка тянется к Мелани, обнимает за шею и благодарит поцелуем в щёку.

Мари, конечно, не даёт долго наслаждаться моментом. Поднимается, толкает меня плечом в сторону выхода, призывая идти.

Мы втроём – я, Лиам и Мари – уходим в гостиную. Повисает напряжённая тишина, наполненная невысказанными мыслями. Первым её разрезает Лиам.

– Что значит «на рассвете»? – произносит задумчиво, явно уже начав перебирать в голове варианты и выстраивать цепочки.

Это его стиль. Так работает его мозг – пока не найдёт ответ, не успокоится, а заодно не даст успокоиться никому вокруг.

Память послушно перебирает события, лица, фразы, но ничего подходящего к словам преследователя не всплывает. Никакой связи. Ничто в моей жизни не связывает с этим человеком напрямую, кроме одного: он работал с Джонатаном. Чтобы понять смысл его послания, нужно вспомнить именно его. Но этот образ спрятан слишком глубоко.

– Ребекка должна знать, – уверенно заявляет Мари, опускаясь на диван с такой грацией, словно сама здесь хозяйка.

Руки сами взлетают вверх, жестикулирую резко, взглядом швыряю в неё невидимые ножи.

– Откуда мне знать? – гнев обжигает голос, шаги становятся резкими, когда начинаю ходить по комнате взад-вперёд. – Меня ничего не связывает с этим человеком, не могу понять, кто он и чего хочет.

– Вас связывает Джонатан, – спокойно напоминает Мари.

Имя ударяет в грудь так, будто кто-то с размаху вложил кулак прямо в солнечное сплетение. Сердце делает лишний удар, потом ещё один.

За эти годы удалось отпустить его настолько, насколько вообще можно отпустить мёртвых. Но имя всё равно до сих пор болит, стоит только произнести его вслух. Джонатан оставил после себя пустоту, которую никто не сможет заполнить. Эта пустота просто существует – и с ней научилась жить. С ней научилась быть счастливой. Никто не заменит тех, кто ушёл на другой свет, и пытаться сделать это даже не собираюсь. Они продолжают жить где-то внутри, в этой самой пустоте.

Глаза закрываются, голова откидывается назад, плечи упираются в спинку дивана. Нужна хотя бы секунда тишины, чтобы успокоиться и начать думать, а не реагировать. Не могу сидеть и тут же встаю.

«Встретимся на рассвете».

Не заметила, сколько кругов уже намотала по гостиной, пока резкий толчок воспоминаний в голове не сбивает с ног почти буквально. Мир качнулся, пришлось ухватиться за спинку кресла.

Боже. Как же сразу не поняла.

Сознание не успокаивается, наоборот, толкает глубже, проваливая в прошлое семилетней давности:

«История повторилась. Адриан снова сделал это.

Он ведь обещал прекратить. Обещал бросить.

Кулак со всей силы врезается в дверцу школьного шкафчика, глухой удар отдаётся в костях. Рычание срывается с губ от бессилия и разочарования. Как он вообще мог? Как посмел унизить меня перед друзьями? Как мог не услышать мольбу в голосе и вынюхать эту чёртову дорожку прямо в спортивном зале, демонстративно игнорируя мои слова?

Слёзы катятся по щекам, разбиваются на горячей коже и падают на стремительно вздымающуюся грудь. Коридор пуст, в этом единственный плюс – можно не думать о собственном образе. Никто не увидит этих слёз, этой слабости.

Беззвучный плач разрывает внутри, не находя выхода. Не знаю, куда себя деть, не понимаю, как справиться с этим комом чувств. Адриан приносит только боль, и разум шепчет, что его нужно бросить. Но как? Как вырвать из сердца того, за чью жизнь переживаешь больше, чем за свою? А если он умрёт без меня?

Тяжёлая ладонь опускается на плечо. Вздрагиваю, но стоит вдохнуть знакомый запах – напряжение уходит.

Джонатан.

Разворачиваюсь к нему, не пытаясь спрятать заплаканное лицо. Этот человек примет любой мой вид. Его глаза опасно сверкают, в глубине кипит злость, когда он понимает, кто причина моих слёз.

Друг резко притягивает в объятия, грудь становится самым надёжным укрытием. Утыкаюсь носом в футболку, впитывая в себя его тепло, и позволяю себе наконец выдохнуть боль и разочарование.

Звонок на урок разрывает нашу крепость, вынуждая отстраняться друг от друга. Джонатан большим пальцем стирает слёзы и потёки туши с моих щёк, а в конце легко щёлкает по кончику носа.

– Встретимся на рассвете, звёздочка.

Улыбка сама появляется на губах – слишком хорошо знаю, что скрывается за этими словами. Когда Адриан окончательно перестал контролировать себя под наркотиками, бегство к Джонатану в домик на дереве стало единственным спасением. Всегда на рассвете, когда никто не мог помешать. Когда Адриан ещё спал и не успевал использовать свою любовь как оправдание и инструмент давления. Когда можно было выключить чувства и не пытаться в очередной раз спасти того, кто упорно тянет себя на дно.

Там, в тишине утреннего света, оставались только рассвет, домик на дереве и Джонатан».

Ноги подкашиваются, колени подламываются, приходится прислоняться к спинке дивана, чтобы удержаться. Это было так давно, что казалось – успела забыть, вычеркнуть этот период, запретить себе туда возвращаться. Видимо, зря.

– Ты в порядке? – голос Лиама звучит рядом, ладонь уверенно ложится на плечо, давая опору. Позволяет перенести часть тяжести на него.

– Я знаю, куда мы отправимся на рассвете, – слова выходят уже ровнее, а внутри постепенно выстраивается цель.

Глава 9

Dernière Danse – Indila

Последний танец

О, моё сладкое страдание

Стою перед домиком на дереве, закидываю голову так высоко, что начинает тянуть шею, и смотрю на лестницу, по которой когда-то вместе с Джонатаном поднимались вверх. На ту лестницу, что каждый раз вела нас не просто в укрытие, а в другую реальность – мягче, светлее и, как тогда казалось, безопаснее настоящей.

Ничего не изменилось. Ни одна ступенька не обломана, ни одна доска не перекошена. Домик будто законсервирован во времени – неизменным остался всё, кроме нас.

Я живу, дышу, люблю, смеюсь – по-своему счастлива.

Джонатан же получил тот конец, к которому шёл. Тот, которого так отчаянно желал.

Позади раздаётся громкий, нарочито раздражённый вздох Мари; второй, третий. Слышу, как Лиам шёпотом просит её успокоиться, но она будто специально шумит для всех. Не обращаю внимания. На её нервозность нет ни сил, ни желания реагировать.

Вернуться в место, где каждый уголок пропитан человеком, который лгал, манипулировал и в итоге разрушил всю твою жизнь, – не прогулка по пляжу. Каждый сучок этого дерева, каждая царапина на перилах – как напоминание о том, кого потеряла и кого всё ещё странным образом люблю.

До сих пор не понимаю, как сердцу удаётся держать в себе эти две несовместимые вещи: любовь и понимание, что этому человеку нужна была серьёзная терапия, а не романтическое самопожертвование. Джонатан был одержим. Больным. Опасным.

Перестала винить себя в его смерти, но тоску по тому, какими мы были, так и не отпустила – и, вероятно, уже не смогу. Наше прошлое застряло во мне занозой, с которой научилась жить, но вытащить не в силах.

Лиам устраивается рядом, тоже закидывает голову к домику. Его пальцы едва касаются моих, потом уверенно сжимают ладонь.

– Это больно, – признаюсь, не отрывая взгляда от деревянной конструкции. Голос срывается тише, чем хотелось бы.

Ответом становится более крепкая хватка. Кажется, он правда пытается забрать хоть часть боли на себя – и, к удивлению, у Лиама это получается. Чем дольше удерживает мою руку, тем легче становится дышать. В груди всё ещё жжёт, но дыхание выравнивается.

– Я рядом, – тихо говорит он. – Если не готова, мы не будем этого делать.

Закрываю глаза и медленно качаю головой.

Нет. Назад дороги нет.

Хуже уже было. Хуже пережила – переживу и это.

Сделать нужно не ради памяти о Джонатане, а ради дочери. Ради её безопасности. Нужно поскорее закончить с этим кругом ада и вернуться домой к Эйми. Сейчас за ней и Мелани присматривает парень из ФБР, прошедший обучение под крылом Мари, но это мало успокаивает. Любой чужой человек остаётся чужим.

– Спасибо, Лиам. Справлюсь, – говорю и сжимаю его ладонь в ответ, прежде чем отпустить и шагнуть к лестнице.

Пальцы медленно касаются верёвочного переплёта, и в тело будто бьёт ток. Мысль, что это – чья-то энергетика, что он где-то рядом, вспыхивает в груди иглой. Представлять не хочу, но сознание всё равно подкидывает имя: Джонатан.

Игнорируя боль и это призрачное ощущение, начинаю подниматься.

Он любил меня. Это была та самая любовь, ради которой готовы сжечь весь мир, лишь бы сохранить одного человека. Но, в отличие от сказок, подобные чувства не спасают – они убивают. Мне не нужна любовь, которая сводит с ума и ломает психику.

У дверей домика рука толкает ручку – и та поддаётся слишком легко, с хрустом. Замок сломан.

Значит, после нашей последней встречи здесь кто-то уже приходил. Джонатан относился к этому месту как к святыне – не допустил бы, чтобы хотя бы одна доска отломилась.

Догадка подтверждается, как только переступаю порог. По деревянному полу тянутся широкие грязные следы от ботинок, размазанные по доскам. На белом коврике, где Джонатан всегда спал, виднеются такие же грязные разводы.

Человек, побывавший здесь, оставил слишком много следов – возможно, где-то остались и отпечатки пальцев. По идее, этого хватило бы, чтобы выйти на него.

Слишком просто. Слишком открыто. В таких играх простых решений не бывает.

– Аккуратнее. Ничего не трогайте, пока я не сниму отпечатки и остальные улики, – позади раздаётся твёрдый голос Мари.

Оборачиваюсь, замечаю, как она уже раскрывает свой чёрный кожаный рюкзак. Внутри – набор привычных инструментов: порошки, пакеты, кисточки, контейнеры… и, как всегда, несколько предметов, больше напоминающих инструменты для пыток.

Фыркаю. Эта женщина – единственный человек, который способен засунуть в крошечную сумку дробовик.

Мари никогда не ходит налегке: в её рюкзаке есть всё на случай любого сценария – от слежки до апокалипсиса. Единственная черта, которой искренне восхищаюсь и тихо завидую: собранность и готовность ко всему. У самой такого уровня организованности нет и, кажется, уже не будет.

– Слишком легко, – шепчет Лиам, приседая возле одного из следов.

Он хмурит брови, внимательно рассматривая отпечаток ботинка, словно в нём зашифрован ответ на все наши вопросы.

– Согласна, чересчур легко, – отзывается Мари, аккуратно собирая образцы в отдельные пакетики. – Но всё равно отправлю это ребятам на экспертизу.

Оба одновременно поднимаются, сталкиваются плечами. Мари на секунду замирает от этого случайного контакта, а Лиам будто просто не замечает произошедшего, продолжая осматривать домик глазами, проверяя каждый угол.

Иногда вообще не понимаю его холодности по отношению к Мари. И не понимаю, что именно происходит между ними.

Одно ясно: Мари явно дышит к нему неровно. Слишком пристально смотрит. Слишком остро реагирует.

– В письме он написал: «встретимся на рассвете». Как думаете, появится сам? – задаю вопрос, отрываясь от своих мыслей.

В ответ – синхронные отрицательные движения головами. Оба одновременно указывают в сторону кровати.

И только сейчас замечаю то, что должна была увидеть сразу.

На тёмном пледе почти незаметно лежит чёрный ноутбук, слившийся с цветом.

Шаг делаю автоматически, уже тянусь за ноутбуком, но запястье перехватывает цепкая рука Мари.

– Осторожнее, Картер, – с упрёком произносит она, чуть сильнее сжимая моё запястье. – Это может быть взрывчатка.

Закатываю глаза.

Если бы хотел меня убить, не стал бы устраивать такой театр и тянуть с этим. Ему нужна игра. Нужна плата. Нужна реакция. Не смерть.

Лиам поднимает с пола небольшой мячик и бросает его в ноутбук. Тот ударяется, отскакивает, но ничего не происходит. Никакого взрыва, никакого дыма.

Как и ожидалось.

– Бум, – громко произношу, изображая испуг и раскидывая руки. – Это фантом. Настоящую Ребекку убило взрывчаткой в ноутбуке.

Губы Мари сжимаются, но в уголке рта мелькает едва заметная тень улыбки.

– Дура, – бурчит она, отталкивая меня плечом и подходя ближе к кровати.

Пока перебрасываемся репликами, Лиам успевает открыть ноутбук. Выражение его лица не обещает ничего хорошего – челюсти сжаты, взгляд потемнел.

Подхожу ближе, становлюсь рядом. Он чуть отодвигается, оставляя между собой и экраном место для меня и Мари.

На мониторе стоит на паузе видео.

– Включай, – прошу ровно, хотя внутри всё уже напряглось, как струна. Хочется только одного – поскорее закончить и вернуться к дочери.

Мы одновременно замираем, когда запись запускается. На экране появляется мужская фигура.

Кулаки сами сжимаются, когда вижу этого человека. На лице – чёрная маска, волосы скрыты под капюшоном. Глаза заслоняют красные линзы – такие же, какие когда-то надевала на гонке, чтобы монстры не узнали меня.

Намёк слишком явный.

Он знает о моей мести. Знает детали.

Мысль, что этот человек из организации, становится почти осязаемой.

– Ну, здравствуйте, – голос звучит искажённо, будто говорит не живой человек, а дешёвый робот из старого фильма.

Идея, что мы с этим типом знакомы, нагло встаёт в полный рост.

Он не просто так изменил голос с помощью программы – хочет, чтобы не узнали.

Руки тоже спрятаны: перчатки, длинные рукава, ни сантиметра голой кожи. Ни шанса опознать по пальцам или ногтям.

Такой набор предосторожностей продумывает только профессионал. Человек, который знает, как работает система. Человек, который работал внутри.

– Я годами думал о том, как собрать вас вместе, – продолжает он. – Вынашивал планы в своей голове, и наконец-то это свершилось.

Замолкает. Мы втроём напряжённо следим за каждым непроизвольным движением, но его тело почти не двигается. Никаких жестов, никаких мелких привычек.

– Вы трое связаны. Ваши истории настолько переплетены, что вы даже представить себе не можете, в какой котёл угодили.

Что, чёрт возьми, он несёт?

– Но я не собираюсь раскладывать все карты сразу. Всему своё время, – в конце фразы раздаётся смех. Звучит это мерзко, как в плохом хорроре, где злодей наслаждается каждой секундой чужого страха. – Единственное, что вы узнаете сейчас, – это плата. Её нужно будет исполнить в течение трёх дней. Иначе ждите последствий.

На экране снова воцаряется тишина.

Пауза длится чуть дольше, чем комфортно, будто мы действительно чтим чью-то память.

Скоро, если всё пойдёт по плану, именно его память будут чтить.

Молчание начинает откровенно раздражать Мари. Девушка резко ударяет пяткой по полу. Звук получается ещё более нервирующим, чем пауза в записи.

– Ну, говори уже, – тихо рычит она, не отрывая взгляда от экрана.

Будто он слышит её. Мужчина сразу продолжает:

– Моя плата начнётся с тебя, – взгляд меняется, смещается туда, где в комнате сидит Мари, и по спине пробегает холодок. Создаётся ощущение, будто это не запись, а видеозвонок, и он видит нас в реальном времени. Девушка рядом замирает, перестаёт стучать ногой – всё её внимание приковывает экран. – Ты должна отказаться и перестать расследовать дело по торговле детьми.

Незнакомец хлопает в ладоши три раза, легко покачиваясь на стуле, словно беззвучно смеётся. Ни звука, ни фона – только этот пустой жест, и в следующую секунду запись обрывается. Экран темнеет.

Мы втроём уставились в чёрный монитор, и никто не решается первым нарушить тишину. Только мысли продолжают метаться, поднимая вокруг новый шум.

Ничего не понимаю. Абсолютно ни-че-го.

Какая торговля детьми? Как мы связаны?

«Как?!» – кричит внутренний голос, пока снаружи сохраняется полная внешняя тишина.

Мари резко вскакивает с кровати. Поднимаю взгляд – в её глазах не просто гнев или раздражение, а чистая агония. Руки заметно дрожат.

Никогда прежде не видела её такой.

Наша работа требовала холодного расчёта и абсолютной сдержанности, и Мари всегда была воплощением этого кодекса. Сейчас же передо мной стоит человек, которого будто только что ударили по самой глубокой, тщательно спрятанной ране.

Ладони взлетают к голове, пальцы болезненно сжимают волосы. Жест до ужаса напоминает Лиама – он делает так же, когда что-то всерьёз его задевает.

– Что всё это значит? – наконец задаю вопрос вслух, разрывая вязкую, почти безумную тишину.

Мари поднимает на меня свои чёрные глаза, и в этом взгляде – такая уязвимость, что где-то внутри всё сжимается. Хочется просто подойти и обнять, спрятать её от всего этого.

Передо мной сейчас не волчица организации – не жестокая, хитрая, беспощадная хищница. Передо мной сломанный ребёнок, чью старую рану только что грубо расковыряли.