Убит кровью, рожден смертью

Пазл в голове щёлкает.

Картинка начинает складываться.

Приходится отводить взгляд вниз, к полу, чтобы не выдать догадку раньше времени.

Мари всегда брала только кейсы, связанные с торговлей людьми, и уже около шести лет ведёт одно конкретное дело, которое никак не может закончить. Это расследование значит для неё столько же, сколько для меня значила моя собственная месть.

Как вообще можно требовать от неё отказаться от этого ради меня? Что за игра начата против нас? Где граница между атакой и шантажом?

Ответа на вопрос не следует. Девушка разворачивается и направляется к выходу. Лиам тут же поднимается, буквально в два шага оказывается рядом и загораживает ей путь.

– Не беги, – твёрдо говорит он, и вижу, как сам сжимает кулаки до побелевших костяшек.

– Мне нужно подумать, – сквозь стиснутые зубы отвечает Мари и резко отталкивает его.

Она выше, шире в плечах, возвышается над ним, словно демонстративно доказывает своё превосходство. Лиам криво усмехается, но уступает дорогу. Мари исчезает в следующую секунду – стремительно, словно её унесло ветром.

В домике остаёмся вдвоём. Взгляды сталкиваются – оба напуганы. Оба с одинаковым ворохом вопросов и полным непониманием, что делать дальше.

Отталкиваюсь от матраса, встаю и подхожу ближе к Лиаму.

Вижу по глазам – он знает больше, чем говорит. Хочет защитить не только меня, но и чужую тайну. Но в моём мире ложь и недомолвки уже неоднократно приводили к крови.

– Скажи правду, – требую, не отводя взгляда.

Лиам качает головой.

– Это не моя правда, – отвечает спокойно, но твёрдо. – Я не имею права раскрывать её вместо неё.

Делаю шаг назад, заставляя себя вдохнуть глубже и удержать нервы в узде. Он прав. Не могу требовать того, чего сама бы не позволила сделать с собственной историей.

– Что мы тогда будем делать дальше? Что решать? – в голос неизбежно просачивается паника.

Хуже всего в этой игре – неизвестность. В неё придётся нырнуть с головой всем троим, если хотим добраться до истины. Но не окажется ли эта правда такой же жестокой, как тогда, три года назад?

Кого сломает на этот раз? Кто сорвёт маску?

– Решать будет Мари, – отвечает Лиам.

И в этой фразе вдруг становится ясно: нас уже не просто втянули в игру – нас расставили по клеткам. И первый ход принадлежит не мне.

Глава 10

Apologize – OneRepublic

Стою как твой верный раб,

Свобода – в десяти шагах…

В отражении на меня смотрит убийца. Палач. Человек без души и морали.

Не свой собственный взгляд вижу – чужую личность, которую вылепил отец. Роль, которую никогда не хотел примерять.

Хотел быть обычным.

Лицо в зеркале залито кровью, и ни единого движения внутри. Ни вины. Ни раскаяния.

Абсолютно ничего.

И именно эта пустота заставляет кровь стынуть в жилах. Страх поднимается изнутри: однажды дойду до точки невозврата, и эта сторона раскроется перед моей семьёй.

Рука, тянущаяся к крану, возвращает к реальности. В отражении позади проступает силуэт Алекса. Его глаза ничем не отличаются от моих – тот же холод и та же пустота голубых зрачков. От этого в груди вспыхивает новая волна вины.

Их привёл сюда я.

Думал, смогу устроить парней обычными рабочими, по глупости доверившись отцу. А он сделал из них убийц – специально, зная, что именно это будет разрывать меня изнутри.

– Прекрати винить себя, – твёрдо говорит Алекс и кладёт ладонь на плечо.

Это моя вина.

Я причина того, что парни не свободны.

Алекс ставит руку под струю воды, смывая кровь. Я наблюдаю за этим процессом, не решаясь умыть лицо и очистить руки. Вода не способна смыть все мои грехи. Не способна стереть то, что я сделал, следуя приказу отца и из страха, что моя семья будет убита по моей вине.

Внезапно ледяная струя бьёт по лицу – Алекс хватает за шею, наклоняет к крану, вынуждая подчиниться. Легко могу оттолкнуть друга, уйти, закрыть эту сломанную сторону под ключ. Сторону, которая до сих пор хочет быть свободной.

Но остаюсь, позволяя ему делать своё. Позволяю умыть меня. Позволяю смыть за меня кровь и свежие воспоминания.

Рядом с ним могу позволить себе то, чего не позволяю почти никому, – быть слабым. Настоящим. Зная, что он не воспользуется этим.

Глаза закрываются сами, погружаюсь в темноту под веки. Холодная вода обжигает кожу, пробегаясь по скулам и подбородку. Руки Алекса грубые, твёрдые, но в этих жестах есть странная осторожность, когда он смывает кровь с моего лица. Когда хватка на шее ослабевает и кран перекрывается, распахиваю глаза и сталкиваюсь с реальностью.

Отражение меняется.

Часть тьмы отступает, пропуская внутрь живой блеск. В зеркале больше не чудовище с пустыми глазами – человек. До тех пор, пока кожа снова не покроется чужой кровью.

– В следующий раз заставлю тебя мыть мою задницу, – фыркает Алекс и отталкивает от раковины, бросая в лицо полотенце.

Тихий смешок вырывается из груди. Полотенце ловлю на автомате, вытираю капли со щёк и подбородка, ухмыляюсь другу, отбрасывая на секунду только что пережитую тьму.

Дверь распахивается, и в проёме появляется голова Гарри. Он всё ещё в крови, как после художественного забоя, и с его лица ухмылка не сходит. До конца не уверен, маска ли это или настоящее удовольствие от произошедшего.

– Кто сказал «задница»? – возбуждённо спрашивает, сверкая глазами.

Ещё один смешок вырывается наружу. Они идиоты – мои идиоты. Без этих двоих давно бы сдох. Без них жизнь уже была бы оборвана где-то на полпути. Парни дали свет там, где была только тьма, дали семью, опору, цель и силы добиваться свободы.

Алекс хватает Гарри за руку, тянет к умывальнику и включает воду, направляя струю прямо ему в лицо.

– Пора умыться, ребёнок.

Гарри пытается отбиваться, но хватка Алекса всегда была сильнее. Ухмыляюсь и присоединяюсь, помогая удержать упрямого клоуна на месте.

– Вы портите мой образ! – надрывается он, перекрываемый шумом воды. Дёргается так, будто действительно сейчас умрёт от умывания. Удар под рёбра заставляет его согнуться сильнее. – Придурки!

Это последнее, что успевает выкрикнуть, прежде чем вода окончательно заглушает бессмысленные обвинения.

Когда Алекс наконец отпускает его, Гарри с притворным гневом оборачивается ко мне. В следующую секунду кулак летит в мою сторону. Увернуться не успеваю – удар приходится точно в губу, голова отбрасывается вбок. На вкус сразу выступает тёплая, металлическая кровь. Уголки губ поднимаются сами. Наконец-то ему удалось достать меня.

Гарри хлопает в ладоши, довольно шалея от собственной «победы».

– Это тебе за все те разы, когда ты лупил меня и не получал сдачи. Мне осточертело быть благосклонным.

Наши с Алексом смешки сливаются, отражаясь от кафеля.

Гарри никогда не признает поражение и не смирится с тем фактом, что слабее нас в чисто физическом плане.

Облизываю губу ещё раз, стирая кровь, и на секунду наслаждаюсь терпким, горьким вкусом. Слишком сильно напоминает Ребекку.

Сбитый пульс мигом срывается ещё выше, член болезненно откликается, и тут же выталкиваю из головы все греховные мысли. Если парни заметят то, что творится под тканью брюк, этот позор уже не отмою.

– Если это утешает твоё раздутое эго, продолжай так думать, – бросаю Гарри.

В ответ он только расплывается в ухмылке.

Мысль на секунду перескакивает к идее разукрасить ему лицо так, чтобы пару дней стыдно было на людей смотреть и ни одна девушка не повелась на его фирменное «обаятельное» выражение.

Голос Алекса отрезает фантазии.

– Нам пора возвращаться к твоему отцу, – тон меняется, и воздух в комнате холодеет.

Каждый вжимается в себя от этих слов. При одном его упоминании внутри всё сжимается. Не знаю, успел ли Марсель рассказать хоть часть правды, догадался ли отец. Не знаю, что ждёт в кабинете. И меньше всего хочется тащить парней, но это его обязательное условие. Осмелиться ослушаться права нет.

– Ты прав, – выдыхаю и открываю дверь.

У входа толпятся наши люди. Возвращаются к празднику, будто только что никто не истекал кровью у них на глазах. На танцполе плавятся тела, клуб гудит.

На сцене – девушки, сжатые изнутри, но без права выбора. Им приходится терпеть самовольные касания тех, кто платит им зарплату. В другой части зала наши люди напиваются до беспамятства, совершенно не заботясь о том, что в любую минуту может случиться нападение.

Это результат правления моего отца.

Отсутствие дисциплины, самоконтроля и мозгов. Одни греховные желания и слабости. Отец управляет людьми только тогда, когда ему это нужно. Всё остальное его мало интересует – даже тот факт, что эти люди не выполняют свою работу. Главное – чтобы выполняли приказы, когда ему взбредёт в голову.

Толпа на танцполе напрягается, когда прохожу мимо, направляясь к лестнице. Взгляды цепляются, как крюки. Смотрят на меня, как на чудовище. Как на хищника, который в любую секунду может вцепиться в горло и разорвать.

И они, в принципе, правы. Сделаю это, если понадобится ради моих целей.

В остальных случаях их взгляды вызывают только желание отмыться. Отмыться от личности, впившейся в меня когтями.

Мы с Ребеккой похожи.

Из нас сделали монстров, не спрашивая, чего хотим. Заставили принять роли, которые разъедают изнутри. Права голоса нам не дали, но у нас осталось будущее. То самое, которое я ей обещал.

Преодолеваем лестницу и сопровождающий шёпот за спиной. Втроем добираемся до кабинета отца.

Кулак поднимается к двери и трижды стучит. В ответ – тишина. Отец, как всегда, играет, заставляя нервничать и ждать.

Гнусный манипулятор. Все его игры знаю наизусть.

Наконец спустя минуту за дверью раздаётся знакомый голос, велящий войти. Стиснув зубы и загоняя зверя поглубже, открываю дверь и встречаюсь с ним взглядом.

Отец развалился в кресле. Ноги забросил крест-накрест прямо на стол, голубые глаза пронзают, словно рентген.

Не выражая на лице ничего лишнего, прохожу вперёд, закрывая собой парней. Намёк остаётся не замеченным: они занимают места по обе стороны, как передовая линия.

– Присаживайтесь, – кивает на свободные стулья.

Небольшая пауза – и всё-таки опускаю себя в кресло, как велено. Ноты в его голосе цепляют нутро тревогой. Внимательно отслеживаю каждое движение, каждую морщину на лице – ни одной опасной эмоции снаружи.

– Мы сделали всё, как вы велели, господин, – сообщает Гарри с лёгким сарказмом, за что сразу получает от меня пинок в голень.

Сейчас точно не момент для его шуточек.

– Сделал мой сын. Вы – всего-навсего пешки, – ухмылка очерчивает губы, взгляд скользит к моему лицу. – Я ведь прав, сынок?

От этого «сынок» подступает тошнота.

Я ему не сын.

Общие гены не делают нас родными. Он уничтожил мою прошлую жизнь. Я уничтожу его будущее.

Должен согласиться. Должен добить парней ради их же безопасности. Должен сыграть по его правилам.

Но внутри всё поднимается в протест. Эти двое не пешки. Они – семья.

– Нет, отец, – слова срываются резко, и всех, включая меня, накрывает волной удивления. Возникает острое желание ударить себя лбом о стол, но уже поздно. – Эти парни – мои люди. И только мне решать, кем они будут являться.

Брови отца ползут вверх. Он задумчиво оглядывает меня с ног до головы, будто пытается заглянуть прямо в мозг.

– Похвально, – медленно произносит. – Мне не будет стыдно отдать тебе свою империю, когда придёт моё время.

Каждое слово отдаётся сухим звоном в ушах. В его голосе слышу насмешку, скользящую под тоном.

Мне будет стыдно стать правителем кровавой империи, построенной на лжи и невинных смертях.

«И только от меня зависит, когда придёт твоё время, отец».

Эта мысль остаётся внутри. Смакую её, словно запретный алкоголь. Вижу перед глазами картину, как его эпоха заканчивается по моей воле, и внутри разгорается тихий, опасный огонь.

– Для меня это честь, – наклоняю голову, пряча глаза. Не должен увидеть ложь в словах и желание расплаты.

Отец тихо усмехается. От этого звука мышцы под кожей напрягаются до боли. Кулаки сжимаются так, что побелели костяшки.

Ещё не время. Не сейчас, Райан.

– Не ожидал, что один из самых верных мне людей окажется предателем, – лениво бросает он, меняя тему.

Взгляд поднимается выше, ловит его глаза, пытаясь выцепить хоть намёк на подозрение. Пусто. Ни одной тени догадки о том, что именно мы провернули с Марселем.

– Он был верен, но все замечали его проблему, – спокойно вступает Алекс, перетягивая внимание на себя, чувствуя, насколько я на грани. – Марсель был зависим, и это свело его с ума. В последние минуты жизни он признался, что не помнил тот день, будучи под сильным воздействием.

Рука отца подтягивается к подбородку. Он сжимает его пальцами, в упор сканируя нас жёсткими голубыми глазами.

– Если он признался, почему вы не дали ему помилование? – вопрос-западня, тонкая попытка ткнуть в чувство вины.

Не позволю.

– Зачем? – перехватываю инициативу, и взгляд отца тут же возвращается ко мне. – Чтобы каждый начал думать, что может воровать у нас, а потом прикрываться тем, что был под кайфом? Милосердие в нашей работе недопустимо, отец. Это слабость.

На секунду в его глазах вспыхивает что-то похожее на гордость. Искра гаснет так же быстро, как и появилась.

– Сегодня вы приятно удивляете, – произносит он с широкой, многообещающей улыбкой, от которой по спине пробегает знакомый холодок.

Знаю все его улыбки. Эта означает только одно: неприятности. Очередное задание, новая кровь, новая боль.

– Приятно слышать, господин, – продолжает провоцировать Гарри, не чувствуя, как в кабинете растёт напряжение.

Если этот клоун не научится вовремя заткнуться, однажды придётся вырвать ему язык.

– Вам будет ещё приятнее услышать остальную часть моего решения, – голос отца звучит почти добродушно.

Мы застываем, не давая себе даже дёрнуться.

Значит, задумал что-то ещё. Новый ход, новое поле.

Планировал завтра отправить парней в Чикаго – подальше от него. Но, похоже, жизнь только что сожгла этот план прямо у меня в руках.

– Парни завтра возвращаются в Чикаго, – его улыбка становится шире, если это вообще возможно. Золотой зуб блестит, как дешёвый трофей.

– Они вернутся не одни.

Сердце делает резкий скачок и переходит на бешеный ритм.

Что это значит?

Неужели что-то узнал? Это проверка?

Сталкиваюсь взглядом с ребятами. В их глазах то же непонимание и тот же лёгкий страх.

Мы все думаем об одном человеке. Мы все боимся за неё. Каждый из нас готов на любые жертвы ради этой девушки – как когда-то она была готова ради нас. Ребекка всегда шла первой под удар, если речь шла о нашей безопасности. Теперь все трое готовы сражаться и умереть ради её.

– Кого ты собираешься отправить с ними? – задаю вопрос, делая вид, что не улавливаю сути.

Отец пронзает меня взглядом, не убирая дурацкой улыбки.

– Тебя.

После этих слов сердце вновь ускоряется, переходя на орбитальные обороты. Гул собственного пульса оглушает.

Возможность быть рядом с ней делает внутри всё живым, болезненно ярким.

Но где подвох? Где ловушка?

Перспектива привести его влияние туда, где Ребекка чувствует себя в безопасности, – пугает до судороги. Дом, который она построила после всего, пережитого, – последнее место, куда хочу привезти чужую угрозу.

Готов сделать всё, но от этой идеи отказываюсь внутренне сразу.

Не смогу держаться от неё подальше, если окажусь настолько близко. Сойду с ума.

– Почему вы приняли это решение? – голос остаётся ровным, но внутри достигает кульминации то, что в груди всегда связано с её именем.

Любовь к этой женщине живёт в каждом атоме. Эти частицы сейчас будто сходят с ума, ударяются о кости и требуют свою. Внутри просыпается искра надежды: смогу увидеть её со стороны. Просто находиться рядом, поймать взгляд океана, один раз случайно задеть плечом, вдохнуть тот запах, который не забывается. Любить каждую линию её сильного тела и каждую трещину в душе, которую она прячет.

И всё это разорвёт меня, когда придётся снова уходить. Оставлять её одну.

– В Чикаго давно не было кровавых боёв, – лениво поясняет отец. – Тебе нужно будет развлечь и показать достойное шоу для инвестора в наше дело. Если победишь, он купит у нас самую крупную поставку.

Намёка на неё в его тоне нет. Только бизнес. Только кровь и деньги.

– Когда я должен уехать и вернуться?

Упираться не стану. Не могу.

Чёрт, насколько же слабым становлюсь, как только в эту игру вмешивается она.

Мысль о том, что отец ничего не подозревает, а у меня появится шанс увидеть Ребекку, дарит ту самую иллюзию свободы, от которой не в силах отказаться.

Даже если это будет всего один взгляд издалека.

– Через два дня уезжаете, – голос звучит окончательно. Мы втроём качаем головами, принимая условия. – В Чикаго даю тебе пять дней. За это время успей устроить бой, подготовиться и вернуться.

Пять дней Рая.

Пять дней дышать с ней одним воздухом.

Пять дней, когда смогу видеть свою любовь живой.

– Хорошо, отец. Я принесу тебе победу, – произношу вслух.

Он довольно улыбается и жестом показывает, что можем покинуть кабинет.

В груди взрывается одна-единственная мысль:

Чёрт возьми, я еду в Чикаго.

Еду к Ребекке.

Глава 11

Castle in the Snow – The Avener feat. Kadebostany

Мой страх улыбается, а мой ужас поёт

Девушка с любовью улыбается парню, когда прошу пару весь оставшийся процесс съёмки смотреть только друг на друга.

Взгляды громче и красноречивее любых слов. В них прячутся чувства, которые хочется скрыть, и именно они выдают любовь, которую невозможно произнести вслух. Взгляд способен убить, пронзить прямо в сердце. Взгляд сильнее слов.

Эта истина давно отпечаталась во мне.

Несколько дней назад пришёл заказ на съёмку у озера Мичиган, и первым порывом было отказать. Это место только ранило бы сильнее. Но больше не позволяю себе быть той Ребеккой, которая вечно пряталась и сбегала от боли. Теперь иду навстречу, вцепляюсь в неё зубами – и выхожу победителем.

Сегодня у этой пары годовщина – пять счастливых лет, которые они захотели запечатлеть на камеру. Целый день фиксирую проявления их любви, и по мере того как пальцы нажимают на кнопку, грудь наполняет приятное тепло. Как могла когда-то думать, что любовь убивает?

Та «любовь», что разрушила всё внутри, любовью не была. Она даже рядом с этим словом стоять права не имеет. А та, что окрыляет, делает живым и настоящим, не способна убить. Она возрождает и даёт жизнь.

Девушка показывает парню язык, а в ответ он расплывается в улыбке, и в груди болезненно тянет, когда память вытаскивает тот день, когда Райан вернул меня к мечте. Благодаря ему и собственной упрямой силе духа вернулась к профессии, о которой мечтала подростком. Выучилась на режиссёра, подрабатываю фотографом – всё так, как хотела тогда, когда мир ещё казался простым.

Пока не получается отдать себя режиссуре полностью – воспитание дочери стоит на первом месте. Но однажды обязательно вернусь к этому. Сейчас единственный личный заработок – редкие фотосессии.

Уходя, Райан позаботился о том, чтобы я вообще могла не работать, оставив доступ к своим счетам. Но нужна отдушина. Нить, связывающая с ним. Поэтому продолжаю фотографировать людей, когда у Мелани находится время посидеть с Эйми.

Делаю последние кадры, бросаю быстрый взгляд на часы и замечаю, что отведённый час истёк. Пара в последний раз целуется, целиком растворяясь друг в друге, и приходится притворно кашлянуть, напоминая о своём присутствии.

– Съёмка окончена, – говорю громче, когда они подходят ближе. – Отправлю вам готовый результат на почту.

– Спасибо, – девушка благодарно улыбается и поспешно раскрывает объятия. Отвечаю тем же, прижимая её на секунду. – Никогда ещё процесс не был для нас таким приятным и уютным. С нетерпением буду ждать результата.

Слова греют так, что по коже пробегают мурашки. Этот лёгкий ток всегда был для меня знаком: двигаюсь в правильном направлении.

– Вы чудесны, – отвечаю искренне. – Обещаю, результат вас не разочарует.

Они смущённо улыбаются, ещё раз благодарят и уходят, держась за руки.

Долго провожаю их взглядом, пока силуэты не растворяются вдалеке.

Оставшись одна, прижимаю камеру к груди, вслушиваясь в её тихое тепло. Пальцы обводят каждый её изгиб, и внутри медленно распускается гордость – за себя, за путь, за то, что не сломалась. За то, что всё ещё живу своей мечтой.

Встряхиваю головой, возвращая ее в чехол и аккуратно убирая технику в рабочую сумку. Пора домой – к дочери и Мелани. Подруга затаила обиду: из-за навалившихся проблем так и не нашла времени объяснить ей причины приезда ребят и собственных тайных исчезновений. Продолжать тянуть нельзя. Нервировать Мелани – тоже.

Добираюсь до машины, бросаю сумку на заднее сиденье, устраиваюсь за рулём, включаю любимую группу на допустимой громкости и погружаюсь в альбом Chase Atlantic«Nostalgia».

Нога нажимает на газ, и машина несётся по трассе, а мозг отдаётся музыке.

Под хорошую музыку минуты летят быстрее. Хочется успеть ещё одну композицию, ещё немного утонуть в этой атмосфере, но впереди уже вырастают знакомые очертания дома, и с губ срывается грустный вздох.

Время бежит недопустимо быстро. Порой даже осознать не успеваю, что момент случился, – как он уже исчез. Именно это чувство гонит вперёд: замечать и проживать каждую секунду, даже самую короткую.

Стоит выйти из машины, как до слуха доносится крик Эйми. Навостряю уши, замираю на полушаге – и облегчённо выдыхаю, когда различаю счастливые визги.

Захожу в сад и замираю, уткнувшись глазами в картину хаоса. Моя дочь носится вокруг беседки с красками в руках, а Лиам с Мелани пытаются загнать её в импровизированную ловушку.

Мари так и не вернулась вчера. Никаких попыток её найти не предпринимала – Лиам попросил дать ей время, но этого «времени» всё меньше. У нас два дня, чтобы принять решение.

Перевожу взгляд на Эйми и только теперь замечаю: белоснежное платье дочери усеяно цветными пятнами краски, руки исполосованы разноцветными линиями до локтей.

Интересно, куда эти двое смотрели всё это время?

– Эйми, прекрати! – умоляюще тянет Мелани, раскрывая руки, но дочь только качает головой и удирает дальше.

– Твоя мама нас убьёт, – ворчит Лиам, осматривая разгром вокруг.

Подбираюсь к ним тихо, становясь за спинами.

Когда глаза Эйми замечают меня, поднимаю палец к губам, и она, всё прекрасно понимая, героически молчит.

– Да, она определённо собирается вас убить, – произношу тихо, но достаточно отчётливо.

Мелани и Лиам вздрагивают так, будто в них выстрелили, и синхронно плюхаются на землю, шипя от удара. Эйми заливается смехом.

Но веселье быстро сдувается, как только она сталкивается с моим строгим взглядом. Этот маленький чёртёнок точно не вёл себя образцово-послушно.

Краски вылетают из её руки прямо на траву, ладошки взлетают вверх – немой запрос «возьми на руки». И, разумеется, беру, даже не думая о том, что моя одежда моментально превращается в живой холст. Прижимаю дочь, целую в запачканную щёку, вдыхаю её сладкий, до безумия любимый детский запах.

– Итак, что произошло, пока меня не было? – переводя строгий взгляд на ребят, задаю вопрос с максимально спокойным тоном.

Оба старательно избегают визуального контакта, будто их вдруг заинтересовала собственная обувь.

Наконец не выдерживают.

– Мы с Мелани… – Лиам нервно почесывает затылок. – Немного отвлеклись на новый выпускJimmy Kimmel Live.

Конечно же.

Улыбка сама трогает губы. Знаю, кто настоящий фанат этого шоу. Мелани не пропускает ни одного выпуска – даже если вокруг всё будет гореть, она досмотрит эпизод до конца, а уже потом займётся спасением мира.

– Ясно, – киваю, не удержав небольшой смешок. – Мы с Эйми пойдём искупаемся и ляжем спать. А вы… пока разберётесь с этим красивым апокалипсисом в саду.

Ребята согласно кивают одновременно, и от этого синхрона начинаю смеяться сильнее. С появлением Эйми их стало гораздо проще держать в лёгком напряжении.