Убит кровью, рожден смертью

Нужен мягкий, доверчивый взгляд, когда вхожу глубоко в её жаркое, принимающее тело. Нужен огонь и демоны, которые всё ещё живут в глубине голубых глаз. Нужна каждая часть, которую она позволила увидеть и тронуть, даже если эта часть покрыта шрамами. Каждая линия, каждый излом, каждый нервный тик на лице Ребекки – совершенство.

Стоит только снова перевести взгляд на отца – и любое тепло в сознании выгорает до пепла.

От него тянет жестокостью. Каждый шаг оставляет за собой вибрацию насилия. В голове вспыхивает навязчивое желание всадить пулю прямо в лоб, когда замечаю знакомый блеск садизма в его глазах и понимаю: сегодня ночью кто-то снова будет кричать от боли по его вине. Желание убить разрастается до опасной, почти неконтролируемой величины.

Но стоит спустить курок сейчас – вместе с ним ляжет и собственная жизнь. А данное Ребекке обещание никто не отменял. Вернуться к ней живым – единственный пункт плана, который нельзя нарушать.

Мы выходим к центру зала и останавливаемся в самой гуще своих людей. Клуб закрыт от посторонних, только банда. Каждая шавка в округе льнёт к отцу: жмут руку, кланяются, улыбаются так, будто перед ними святой, а не маньяк, выстроивший карьеру на крови.

Пара придурков пытается провернуть то же самое и по отношению ко мне: тянутся с улыбками, явно не до конца понимая, кто стоит рядом с главным. Стоит им встретиться с выражением моего лица – тут же отступают, опуская глаза.

Отец бросает в мою сторону недовольный, тяжёлый взгляд. В ответ демонстративно отворачиваюсь и двигаюсь к бару, где уже ждёт Гарри.

К чужому лицемерию привычки не появится никогда. Не собираюсь быть его копией, не буду требовать поклонов, чтобы чувствовать себя значимым. Власть и так течёт по венам, чужие поклоны на неё не влияют.

Стоит подойти к стойке, бармен тут же ставит передо мной стакан виски. Беру его и опрокидываю в горло одним движением. Алкоголь никогда по-настоящему не брал, но иногда нужен простой ритуал – глоток, который даёт сигнал: «Соберись, успокойся».

– Всё готово? – голос звучит почти вполголоса, когда наклоняюсь к Гарри.

В ответ только кивок. На нём привычный чёрный комплект: джинсы с низкой посадкой, обтягивающая футболка, волосы сегодня зачёсаны назад – редкое проявление аккуратности, обычно он предпочитает творческий хаос на голове.

Разворачиваюсь на барном стуле к толпе и начинаю искать глазами сегодняшнюю жертву. Нахожу быстро.

Марсель развалился у пилона, где танцует полностью обнажённая девушка – если не считать тонких красных стринг, которые сложно назвать настоящим бельём. Его тело едва держится в вертикальном положении, постоянно покачиваясь, но рукам всё равно удаётся то и дело добраться до её бедра, груди, талии. Отказа она себе позволить не может.

Гарри свою часть плана уже выполнил: накачал этого идиота так, что тот почти не понимает, где находится. Осталось незаметно доставить нужный товар в его кабинет.

Взгляд цепляется за Алекса, который стоит позади отца, с телефоном в руке. Лёгкий намёк – короткое подмигивание. Этого достаточно.

Алекс отвечает тем же и нажимает на экран.

Отец чувствует вибрацию в заднем кармане, медленно, с ленцой достаёт телефон. Локтем толкаю Гарри в бок – пора двигаться. Лучшего момента не найти.

Как только экран вспыхивает и освещает его лицо, поднимаюсь со стула и примеряю на себя роль послушного сына.

Губы отца сжимаются, когда взгляд падает на видео: на кадрах отчётливо видно, как Марсель тянет наркотики со склада. Тайлеру не составило труда подогнать съёмки и смонтировать так, чтобы всё выглядело, будто это простая кража товара. На самом деле этот идиот часто сам приходил «попробовать на вкус» и купить себе партию, но ни одна живая душа об этом не знала. Все записи, способные его оправдать, стерты навсегда – как скоро будет стёрт и он.

Час назад пришлось отдать приказ ребятам из отдела камер: поднять записи за последние дни на складе и докопаться до нужного эпизода. Они нашли тот самый момент с участием Марселя и отправили его отцу. Так и был подписан смертный приговор.

– Отец, если на сегодня с меня достаточно, могу идти? – останавливаюсь рядом, изображая покорность и полное неведение.

Телефон в его руке поскрипывает от силы сжатия. Взгляд впивается в лицо, голова едва заметно качается в сторону.

– Пройдёмся до кабинета Марселя, – короткий приказ, и он уже разворачивается, уносясь к лестнице, даже не подумав дождаться ответа.

Приходится двигаться следом, быстро преодолевая ступени и подавляя рвущееся наружу торжество. Для полного счастья не хватает только, чтобы он сейчас поскользнулся, ударился затылком об край и переломал себе все кости.

План провернуть оказалось проще, чем казалось на бумаге. Отец слишком уверен в собственной непогрешимости, чтобы удосужиться улучшить качество своих специалистов. Его хакеры даже не заметили подмену кадров. Этот недостаток сыграл нам на руку лучше любых денег.

Рука ложится на ручку двери в кабинет Марселя – замок не поддаётся.

«Хорошая работа, Гарри», – мысленно хвалю друга.

Момент был выбран идеально: пока отец смотрел видео и кипел внутри, Гарри спокойно проскользнул в кабинет и оставил товар там, где нужно. Никто не заметил его исчезновения, а если кто-то и видел его на лестнице, всегда можно списать всё на визит в кабинет для персонала. Повод найдётся.

Отец делает шаг назад, пропуская вперёд и жестом указывая на дверь.

Одним боковым ударом выбиваю замок. Полотно с громким грохотом падает на пол, в воздух поднимается облачко пыли, забивающее горло.

Отец отталкивает с пути плечом и врывается внутрь. Скользнув взглядом вниз через пролёт лестницы, замечаю всё того же Марселя на прежнем месте. Всё, что его интересует, – оголённое тело танцовщицы. Мир вокруг для него не существует.

Не успеваю сделать шаг в кабинет, как воздух рвут выстрелы. Люди вокруг замирают, синхронно хватаются за оружие.

Вхожу внутрь и вижу, как отец стоит у сейфа, ещё дымящийся ствол направлен вниз. Замок расстрелян, дверь сломана.

В руках у него – те самые «пропавший» товар со склада. На самом деле Тайлер заказал такую же фирму и передал нужное количество, подобрав упаковку до мельчайших деталей.

– Приведи его сюда. Живо! – голос отца срывается на яростный рык, всё тело дрожит от бешенства.

Предательство он не прощает. Его гордость – единственное, что ещё важнее денег. Марсель был не просто подчинённым, а человеком, который умел понимать испорченный и жестокий разум этого ублюдка.

Ограничиваюсь коротким кивком и выхожу из кабинета.

Путь к Марселю превращается в коридор страха: каждый член банды провожает тяжелыми, настороженными взглядами. И прекрасно понятно, что их так ужасает.

Сейчас нет ни капли желания прятать тьму. Внутри вспыхивает адский огонь, и этот огонь отражается в глазах. Лицо каменеет, мышцы на скулах ходят от напряжения, руки снова сжимаются в кулаки, мысленно уже примеряясь к чужой шее.

Добираюсь до Марселя как раз в тот момент, когда его рука тянется к заднице танцовщицы. Перехватываю конечность и выворачиваю её назад так, что сустав предательски хрустит. Второй рукой хватаю ублюдка за ворот и тащу за собой, не замедляя шага.

Марсель легок, как мешок картошки, который давно пересох и ничего не весит. Сопротивления почти нет, только затуманенный взгляд и вялые попытки понять, что происходит. Сознание ещё не догнало реальность.

Отец уже выбрался к людям и держит наркотики над головой. В зале прокатывается волнa шёпота, лица меняются – пазл встаёт на место в головах окружающих.

– Что происходит?! – наконец срывается голос Марселя, он дёргается в моей хватке, начинающее пропадать действие наркотиков возвращает остатки паники.

Швыряю его к ногам отца так, чтобы тот оказался на коленях. Не упускаю из виду, как в глазах отца вспыхивает плотоядное удовольствие.

Нагибается к нему, сжимает пальцами подбородок Марселя и поднимает лицо вверх, лениво водя пакетом с порошком перед носом. В мутных глазах проступает непонимание, но страх быстро отрезвляет.

События пора ускорить.

– Что это делало в твоём сейфе, Марсель?

Его взгляд мечется по залу, как у загнанного зверя. Ладонь сама находит его щёку, удар выбивает голову в сторону.

– Отвечай, – голос звучит тихо, но в этой тишине слышен каждому.

Тот вздрагивает всем телом, тянется рукой к покрасневшей, потрескавшейся губе. Удар был далеко не полным, ещё даже не пришлось подключать настоящую силу, а этот подонок уже стонет. Жалкое зрелище.

– Не думал, что именно ты окажешься крысой в моей империи. Разочаровал, – отец шипит сквозь зубы и бросает пакеты ему под ноги.

Марсель вскидывает руки в умоляющем жесте, пальцы дрожат. Смешно выглядишь, крыса, стоящая на коленях и просящая о милости.

– Меня подставили! Я не крал, проверьте…

Фраза обрывается вместе с ударом ноги по его спине. Пятка вдавливает тело в пол, позвоночник скрипит.

– Не повышай тон, Марсель. Ты вообще не в том положении, чтобы что-то требовать, – произношу достаточно громко, чтобы отец услышал каждое слово.

В ответ чувствую на себе его горделивый, почти одобрительный взгляд.

Этот взгляд ненавистен с детства. Обычные отцы гордятся детьми за хорошие оценки и победы в спорте. Этот урод гордился тем, как жестоко сын крошит врагов и ломает кости, не моргнув.

– Сынок, призови Красных Воронов и покажите всем, что бывает с предателями, – с ухмылкой протягивает он и опускается на диван, жестом приглашая всех остальных рассаживаться вокруг.

Ограничиваюсь коротким кивком. Поднимаю руку, подавая сигнал. Через пару секунд рядом уже слышны знакомые шаги. Всё это время под ногой где-то в районе нижних рёбер Марсель мелко дрожит, как загнанный пес, и в нос резко ударяет запах мочи.

Твою ж мать. Даже ещё не начинали.

Сделав глубокий вдох, убираю ногу с его спины. Марсель тут же пытается отползти, шаря руками по полу в поисках мнимого выхода. Но выхода нет. Ни для кого не найдётся спасения, если он – или любой другой – поставит под угрозу то, что принадлежит мне и нуждается в защите.

Рывком бросаюсь вперёд, хватаю его за волосы. Они настолько залиты лаком, что пальцы словно цепляются за пластик. Марсель вскрикивает от боли, когда тяну пряди сильнее, заставляя прогнуться назад и снова подняться на колени.

Алекс с Гарри становятся по обе стороны, ожидая приказов. Пальцы тянутся к другу:

– Нож.

Через пару секунд холодное лезвие ложится в ладонь, кожа покрывается приятными мурашками.

– Нет! Нет! Я не виновен, не трогайте меня!

Визгливые крики начинают раздражать, а судя по выражению лица Гарри – не только меня. В следующую секунду он хватает Марселя за затылок и с размаху бьёт головой об пол. Хруст костей прокатывается по клубу, заставляя многих вздрогнуть, а из глотки Марселя вырывается новый, ещё более истеричный вопль.

Гарри опускается на колени, наклоняется к самому уху жертвы. Тот с ужасом поворачивает голову в его сторону, взгляд расширен до белков.

– Не стоило переходить нам дорогу, – шепчет друг тихо, но каждое слово отчётливо доносится, пока я отмечаю реакцию толпы. Гарри никогда не умел держать язык за зубами. – Мы жёстко наказываем тех, кто пытается дотянуться до наших девушек. Думал, ты усвоил это ещё в тот раз, но, видимо, нужно было прикончить тебя тогда.

Внутри что-то дёргается, но лицу не позволяю поменяться. Удивление приходится прятать глубже, туда, где и так живёт слишком много ненужного.

Что Гарри имеет в виду, вспоминая «тот раз»?

Марсель дёргается всем телом, открывает рот, но очередной кулак Гарри выбивает ему зуб. Кровь брызжет на одежду, тёплыми каплями ложится на руки.

Смотрю на алые пятна на ладонях и чувствую, как просыпается то, что так старательно прячется от женщин в моей жизни. Та часть, которой по-настоящему боюсь их напугать.

Человек, который проливает кровь. Человек, который мучает и разрывает противников на части. Человек, которому не остаётся ничего, кроме бушующей жажды жестокости.

Кулаки сжимаются снова, когда Марсель плюётся кровью в мою сторону и пытается что-то прохрипеть.

Пальцы смыкаются на его шее, разворачивая лицом к толпе, чтобы каждая душа в этом клубе видела происходящее.

И именно в этот момент он произносит слова, окончательно срывающие с петель последние замки контроля:

– Она пострадает, как и твоя сестра, – сиплый, почти сорванный голос дрожит, но продолжает говорить. – Ты наивен, если думаешь, что спасёшь эту бабу. Шлюхи не стоят того, чтобы из-за них отказываться от целой империи.

Опускаюсь перед ним на корточки, пододвигаясь ближе, чтобы наши лица разделяли только пару сантиметров. Говорю тихо, так, чтобы услышал только он:

– Только мне решать, чего стоит моя женщина. И для меня она стоит всего, Марсель. Всего.

Ладонь усиливает хватку на его шее, пальцы вонзаются в кожу, лишая воздуха. Булькающий хрип рвётся из его груди. Поднимаю взгляд на отца, спрашивая разрешения на последнюю черту.

Ответ приходит коротким кивком.

Ему плевать на жизнь Марселя. Важно другое – чтобы сын сейчас показал себя во всей красе, чтобы каждый запомнил: у этого человека есть безжалостный наследник, способный на всё.

Подзываю Алекса ближе одним жестом.

– Достань язык.

Друг сжимает челюсть Марселя так, что она почти трещит, и силой вытягивает язык наружу. Глаза жертвы выпучиваются, она наконец понимает, что происходит на самом деле.

Нож поднимается выше, в воздух. Несколько девушек в зале зажимают рты, от одной слышится сдавленный всхлип.

Резкий, отточенный движением лезвие рассекает плоть. Тёплая кровь фонтаном брызжет на лицо, шею, руки. Алекс отпускает его, и тело с глухим стуком падает на пол, захлёбываясь собственным кровавым хрипом.

Клуб замирает. Вокруг – тишина, из которой вырастает только одно ясное осознание: ради своих людей и своей женщины способен стать тем чудовищем, которого когда-то во мне и воспитал этот мир.

Никому не позволено произносить о моей женщине грязь и тем более ставить её жизнь под удар.

Каждого, кто осмелится это сделать, ждёт один и тот же итог.

Смерть.

Каждого.

Глава 8

Clocks – Coldplay

Я против волн опять плыву,

На коленях жду рассвет

Мы кружимся в танце, и внутри распускается тихое, почти болезненное счастье. Солёный запах морского бриза щекочет ноздри, где-то совсем рядом лениво перекатываются волны, накатывают и откатывают, будто подыгрывая нашему беззвучному танцу. Солнечные лучи касаются открытых участков кожи – тёплые, мягкие, ласковые. Берег Мичигана стал точкой отсчёта, нашим началом, и каждый раз возвращение сюда превращается в маленькое паломничество по собственным счастливым воспоминаниям.

Райан крепко удерживает за талию, пальцы будто врезаются в кожу, фиксируя в этом моменте. Смотрит прямо в глаза – так, как умеет только он, настолько открытой любовью, что внутри поднимается целый табун бабочек, гулко хлопающих крыльями где-то под рёбрами.

Руки крепче обвивают его шею, тело тянется ближе, не желая отпускать ни на шаг. Мир может рухнуть, но рядом нужен только один человек. С этим мужчиной хочется строить дом, семью, год за годом стареть, собирая морщинки и новые истории – только рядом с ним.

Райан заправляет прядь моих волос за ухо, подушечками пальцев едва касается кожи у виска, и от этого почти неощутимого прикосновения по спине пробегает дрожь. Движение лёгкое, бережное, почти призрачное, словно он боится причинить боль неосторожным движением.

– Я люблю тебя, – слова срываются сами, без подготовки, как чистая правда, которую невозможно больше держать внутри, когда он смотрит именно так. Только его отношение, его бесконечное терпение дали шанс снова вспомнить, что значит быть любимой, а не просто нужной.

Райан не отвечает. Продолжает вращать в тихом танце без музыки, где аккомпанементом служат только шорох воды и крик птиц, летающих над берегом.

Молчание режет сильнее любого слова. Раньше он никогда не оставлял признания без ответа. Неуверенность медленно тянется от груди к горлу, расползается липким холодом. Стоит заглянуть в его глаза – и внутри что-то сжимается. Тёплый лес, который так любила, вдруг превращается в выжженную рощу: пусто, голо, ни листочка.

– Почему ты молчишь? – голос предательски дрожит, паника искажает слова.

Собственные чувства становятся неразборчивой кашей. Тревога накрывает так резко, будто кто-то выключает свет внутри. Плохое предчувствие поднимается из глубины, как чёрная вода.

Мой мужчина продолжает хранить молчание, губы сомкнуты в тонкую линию, взгляд пустой, далёкий. Только глаза удерживают, не мигая, а тело двигается в том же мерном ритме, будто застряло в этом призрачном танце. Его прикосновения стремительно теряют вес, становятся невесомыми, почти ненастоящими. Тепло ладоней исчезает, кожа его рук будто перестаёт существовать. Даже грудная клетка не поднимается – нет ни вдоха, ни выдоха.

– Райан, что с тобой? Всё в порядке? – кулак с силой ударяет ему в грудь, попытка вернуть к жизни, вырвать из этого странного оцепенения… и рука проходит насквозь, не встречая сопротивления, ухватывает лишь холодную пустоту.

Нет. Нет. Нет.

Крепкие татуированные руки окончательно теряют плотность, пальцы разжимаются и исчезают, растворяясь в густом белом тумане. За ними начинает расползаться всё тело, то самое, которое по ночам заслоняло собой кошмары. Контуры расплываются, тают, как дым. Остаётся только лицо, и наконец губы приоткрываются:

– Я иллюзия, тигрёнок, – голос врезается прямо в сердце. Отвыкла от тембра, от этого мягкого, хрипловатого звучания.

Его голос начал стираться в памяти. Начала привыкать к тишине вместо него. Начала забывать.

Что это за мысли? Почему они звучат так отчётливо? Где вообще нахожусь?

В голове поднимается гул – много голосов разом, каждый тянет одеяло на себя, и сложно понять, какой из них принадлежит мне.

Перед глазами остаётся только Райан – тот, что постепенно расплывается в воздухе. Райан, который снова уходит. Который снова оставляет меня одну.

– Не уходи! Нет! Не оставляй меня, не смей! – голос срывается на отчаянный крик, рука тянется к нему, пальцы пытаются ухватить хоть что-то, но белый туман поглощает всё.

«Я иллюзия».

Резкий вдох – будто выныриваю из ледяной воды. Глаза распахиваются и упираются в белый потолок. Сердце как бешеное колотится в груди, готовое в любой момент пробить себе путь наружу. Воздух даётся тяжело, приходится судорожно ловить его, будто в комнате резко стало тесно.

Взгляд опускается вниз, на грудь, и мир вторично ударяет по сознанию. Уложенная поперёк, как маленький тёплый котёнок, спит дочь, положив голову мне на грудь.

Райан спал так после моей остановки сердца в больнице. Лежал, уткнувшись ухом в грудную клетку, слушал стук – только для того, чтобы быть уверенным, что сердцебиение не остановилось, что действительно жива и не ушла, бросив его.

Усталое тело падает обратно на подушку, затылок вминается в мягкость. Ладони дрожат, когда стираю выступивший на лице пот, пальцы скользят по влажным вискам и горячему лбу.

Эйми сонно шевелится, голова на груди слегка ёрзает, будто пытается устроиться удобнее. Моё беспокойство тревожит её сон. Через пару секунд зелёные, ещё мутные от сонливости глазки поднимаются вверх. Смотрит строго, по-детски недовольно, словно я виновата в том, что посмела шевельнуться.

– Спать, мамочка, – произносит так уверенно и властно, что с губ невольно срывается тихий смешок. Сон с Райаном и гулкая пустота после него понемногу отпускают, отступают к краю сознания.

Пальцы находят её мягкие, ещё короткие волосы, слегка взъерошивают аккуратные пряди. Эйми хмурится сильнее, миниатюрные брови сходятся к переносице, взгляд становится почти грозным.

Пренебрегая её суровым видом, поднимаю голову, смотрю на стену. Там висят часы в виде полумесяца – стрелки уже перевалили за десять утра.

Пора выбираться из постели.

– Нет, никакого сна. Время чистить зубки и завтракать, – голос звучит уже увереннее, вытягиваюсь, поднимаюсь в сидячее положение.

Обхватываю дочернюю талию, поднимаю её, пересаживаю к себе на колени. Сопротивления нет, но недовольство никуда не исчезает – губы чуть надуваются, зелёные глаза смотрят исподлобья.

Хочется больше света, больше движения, чтобы разогнать тяжёлые мысли и липкую тоску, которая в любой момент способна стащить обратно в иллюзию, где Райан рядом, где всё ещё можно сделать вид, что ничего не изменилось.

Начинаю засыпать лицо Эйми мягкими поцелуями. Лоб, макушка, круглые румяные щёчки, небольшой носик, явно доставшийся ей от меня. Как только губы добираются до шеи, резко начинаю дуть, зная, чем это закончится.

Дочка подпрыгивает на коленях, комната наполняется её звонким смехом. Озорной, светлый звук разрывает любую тьму лучше солнца.

– Не надо! – кричит сквозь смех, цепляясь маленькими ладошками в мои плечи, будто пытается удержаться.

Так сильно хочется, чтобы Эйми всегда помнила: эти плечи выдержат любую её тяжесть. Чтобы однажды, когда мир станет слишком жёстким и невыносимым, она не искала спасения в одиночестве, а приходила сюда, в эти объятия. И сделаю всё, чтобы она знала – здесь её всегда ждут.

– Тогда вставай и беги чистить зубки, – не прекращаю атаковать её поцелуями, пока она, визжа, не соскальзывает с колен и не запрыгивает на край кровати.

Эйми озорно оборачивается, показывает язык и тут же убегает, спрыгивая на пол и шумно топая в сторону ванной.

Желание рухнуть обратно на подушку и вернуться в сон, где рядом Райан, подступает почти физической слабостью. Приходится буквально заставлять себя подняться, сбросить с кровати ноги и направиться за дочерью.

По пути подхватываю халат со стула, на автомате накидываю его, затягивая пояс на талии. Раньше вокруг меня был устойчивый хаос: вещи хаотично валялись по дому, порядок считался чем-то из области фантастики. С появлением дочери пришлось учиться быть хозяйкой – не имею права показывать ей пример взрослого, который не уважает собственное пространство. Единственное, что не изменилось, – кухня. Готовить так и не научилась, и моё появление у плиты до сих пор грозит, скорее, пожаром, чем вкусным завтраком.

В ванной Эйми уже стоит на подставке и старательно чистит зубы, прикусывая щёку от усердия. Медленно подхожу ближе, в уголках губ рождается улыбка. Наклоняюсь и целую в лобик, ощущаю запах её детского шампуня, тепло маленького тела.

Для своих лет она удивительно самостоятельна. Стоит только попытаться помочь одеться или накормить – начинается буря протестов. Дочь упрямо хочет пробовать всё сама, падает, ошибается, злится, но снова возвращается к попыткам. Пришлось смириться с этим стремительным ростом. Пускай учится, даже если пока получается криво – придёт день, когда всё начнёт выходить так, как нужно.

Закончив свои водные процедуры, подхватываю Эйми на руки, прижимая к себе чуть крепче, чем это необходимо. Хочется ещё немного её тепла и запаха. За одну ночь успеваю соскучиться по собственной дочери. Даже страшно представить, что будет, когда она вырастет и однажды решит уйти из этого дома – уже не как ребёнок.

Мы одновременно вдыхаем запах еды, доносящийся с кухни, и синхронно двигаемся туда под аккомпанемент наших дружно бурчащих животов.

На кухне нас встречает Мелани, аккуратно расставляющая по столу тарелки. Мари сидит с чашкой кофе, взгляд прикован к экрану телефона, пальцы быстро бегают по экрану. Лиам помогает Мелани: что-то подаёт, что-то убирает, незаметно берёт на себя половину мелких дел.

Пока проводила утро с дочерью, удалось на мгновения забыть о том кошмаре прошлого, который подняло на поверхность письмо. Стоит только увидеть ребят за одним столом – воспоминания снова всплывают, как тёмные пятна на воде. Неясно, что делать дальше. Неясно, что ждёт впереди, и эта неизвестность морально выматывает.

Ребята останутся у нас на какое-то время. Это самый разумный и безопасный вариант. Не хочу снова оказаться в ситуации, когда очередной безумец из прошлого подбирается к моей семье, а я не готова дать отпор. Сегодня придётся заняться планом и начать разбирать загадки по кусочкам.

Как бы ни хотелось просто отречься, сделать вид, что вся эта история больше не имеет ко мне отношения, такой роскоши нет. Прошлое, от которого отворачиваешься, возвращается чаще и больнее. Чтобы моя семья была в безопасности, придётся закрыть эту главу до конца.

– Доброе утро! – звонкий голос Эйми разрезает воздух, привлекая к нам всё внимание.

Все головы поднимаются, и в нашу сторону летят улыбки – мягкие, тёплые. Все, кроме Мари. Её губы остаются ровной полоской, взгляд серьёзный, изучающий, словно она наблюдает за сценой, которую нужно проанализировать и разобрать на части.