Бюрократия для бессмертных

— Владислава Богдановна, — начала я осторожно, пока она крутила в руках ключи от машины. — Со мной происходит какая—то дичь. Я вижу... ну... свечение. Такое разноцветное. Над людьми. У вас вот волосы как будто дымятся, и на скуле что—то на светящийся мох похожее. А над кофемашиной оно, ну в смысле свечение, почему—то злое, пузырится.

Владислава замерла. Посмотрела на кофеварку, потом на меня. Вздохнула.

— Расслабься, Даш. Это называется Спектральное Зрение. Побочный эффект постоянного нахождения в радиусе действия божественных сущностей. Симаргл вчера фонил, я фонила… У тебя же дар, пусть и не большой, но есть, видимо, ты просто настраиваешься на частоту. Через неделю либо пройдет, либо привыкнешь. Главное, не пытайся анализировать свечение Индрика, иначе заработаешь мигрень до следующей весны.

Она развернулась, чтобы уйти, но тут дверь приёмной распахнулась с таким треском, будто её вынесли тараном.

На пороге стояло существо ростом метр двадцать, отдаленно напоминающее гибрид очень сердитого барсука и пожилого прораба со стройки. На нем был линялый малиновый пиджак, который явно жал под мышками, на шее висела массивная золотая цепь (настоящая, судя по весу), а в лапах он сжимал пухлую кожаную папку. От него пахло прелыми листьями, брагой и почему—то валидолом.

— Мне назначено! — пропищало существо голосом человека, выкуривающего пачку сигарет в день. — По записи! Кипиш–Безсон Феофанович!

Он уверенно прошагал мимо опешившей меня прямо к столу Владиславы и с грохотом обрушил на него свою папку.

— Я глава независимого профсоюза домовых, овинников и прочей низовой нечисти всея Руси! — заявил гость, поправляя съехавший набок галстук—бабочку из мешковины. — Моя организация представляет интересы тех, кто реально работает, пока вы тут бумажки перекладываете! Мы требуем соблюдения Трудового Стоглава!

Владислава лишь тяжело вздохнула.

— Присаживайтесь, Кипиш–Безсон Феофанович. Чай? Или может быть взвару?

— Не откажусь, — мгновенно сменил тон барсук, плюхаясь в гостевое кресло и закидывая лапу на лапу. — Только мне без сахара, у меня диабет от этих ваших офисных печенек трансгенных.

Я всё еще стояла столбом, видя пульсирующую желтую ауру профсоюзного лидера и вдруг я почувствовала запах. Запах ауры домового. Его аура пахла старыми валенками и легким оттенком плесени. Автоматически потянувшись за чашкой, я задела стопку гербовой бумаги. Лист спланировал на пол.

Кипиш проследил за ним взглядом.

— Аккуратнее надо быть, девица! Документы нынче дорогие. Особенно вот эти, — он начал шуршать бумагами, выкладывая на стол Владиславы бланки. — Мы требуем пересмотра тарифной сетки! Посмотрите на это издевательство!

Я заглянула через плечо начальницы, пытаясь прочитать заголовки:

«Коллективное челобитное о доплате за вредность при контакте с экзальтированными туристами». К ведомости прилагались счета за успокоительные настойки пустырника.

«Исковое челобитное о переквалификации "Шапки–невидимки" из разряда реквизита для молодецких забав в разряд средств личной охранной грамоты». Домовые жалуются, что их понуждают воровать лапти у леших ради укрепления духа артельного, и требуют выплату виры за увечья, полученные при исполнении.

«Жалоба на нарушение режима тишины. Иск против Соловья–разбойника, который насвистывает песни группы "Грубый июль" во время обеденного сна».

— У него почасовая оплата свистом, — мрачно пояснила Владислава, беря в руки ручку—самописку. — И он считает, что переработки должны оплачиваться в двойном размере.

Кипиш–Безсон тем временем окончательно освоился. Он уже стащил со стола вазочку с карамельками и громко ими хрустел.

— И вообще! — вещал он с набитым ртом, периодически сбиваясь на древнерусский падеж. — Почему премии выдают амброзией? От неё шерсть седеет и естество пучит! Где наши исконные борзые щенки? Где эти треклятые отгулы в Вальгалу?! Короче, боярыня, вот здесь подпишите, что ознакомлены, и тута, где обязуетесь выдать каждому баннику по новому ёршику для нужника за счет бюджета отдела!

Я смотрела на серьезную морду мистического существа, требующего ершики за государственный счет, и чувствовала, как паника последних часов отпускает. М–да–а–а… Чары и мистика — это не эпичная битва добра со злом. Это бесконечная абсурдная бюрократия.

Я взяла из рук Владиславы тяжелый латунный дырокол и с самым серьезным видом поставила отметку «Принято в работу» на жалобе о свисте.

— Вот это подход! — одобрил домовой, слизывая крошки с усов. — Сразу видно — свой человек. Дарья, да? Будешь в нашем профсоюзе отвечать за сектор жалоб? Оклад плюс процент от взысканий с водяных.

Когда Кипиш–Безсон Феофанович наконец удалился, забрав папку и оставив после себя запах кислой капусты, в кабинете повисла тишина.

— Поздравляю, — сказала Владислава, разминая затекшую шею. — Ты сейчас прыгнула через канцелярско—бюрократический костёр нечисти. Как самочувствие?

— Тяжелая голова, — честно призналась я, глядя, как кофемашина пускает радужные пузыри пара. — Но кажется, я начинаю понимать, почему тётя Глафира всегда говорила, что работа с людьми — это Пекло. Оказывается, она имела в виду буквально всех существ. Включая барсуков в малиновых пиджаках.

Мы с Владиславой несколько секунд помолчали, в воздухе всё еще витал густой дух квашеной капусты и валидола, оставленный домовым—профсоюзником. Я судорожно пыталась соотнести увиденные ауры с должностной инструкцией секретаря, но инструкция почему—то умалчивала о барсуках в малиновых пиджаках.

— Ладно, — выдохнула Владислава, поправляя кружевные манжеты своего горчичного костюма. — Главное пережили. Я попробую разобраться по поводу этих тре...

Договорить она не успела.

Воздух в кабинете пошел густой рябью, словно марево над раскаленным асфальтом, пространство схлопнулось беззвучно, и прямо в центре ковра возник Симаргл, как всегда, осыпая пространство серебристыми искрами. Он шумно втянул носом воздух, повернув массивную голову в мою сторону. Его древний взгляд скользнул по мне, задержался на мгновение — желтые глаза оценивающе прищурились — а затем он отвернулся, вновь принюхиваясь.

Именно в эту секунду дверь кабинета распахнулась от легкого толчка. На пороге стоял Василий Шуйский.

Мы с Владиславой синхронно перевели взгляды на него, а затем переглянулись. Я отметила это краем сознания, пытаясь сопоставить факты: сегодня капитан выглядел значительно лучше, чем вчера, не говоря уж о моём сне. Сорочка была идеально выглажена, жесткий сюртук сидел как влитой, ни единой складочки. Вот только весь его костюм был черным — глухим, поглощающим свет. Волосы цвета воронова крыла были влажными после душа и аккуратно зачесаны назад. От него пахло морозом, дорогим табаком и чем—то горьким, травяным. Словно живой ворон, случайно залетевший в клетку с канарейками.

Я невольно сглотнула. После вчерашнего инцидента на полу приёмной и моего сна, появление заставило сердце пропустить удар. Но дело было не в страхе. Дело было в том, как он выглядел.

Весь в черном, с черными глазами, которые не мигая смотрели на меня, капитан Василий Шуйский выглядел как Черный Всадник с тех самых фресок, которых матери рисовали на воротах, чтобы отпугивать хворь от детей. Его угольно—черная фигура резко контрастировала с жизнерадостным горчичным костюмом Владиславы, моим бирюзовым платьем—сарафаном и самим Симарглом, чья шерсть сияла серебром, а огромные белые крылья занимали почти половину приемной. Мы смотрелись как палитра сумасшедшего художника.

Взгляд Симаргла переместился с меня на Шуйского. Желтая радужка вспыхнула предупреждающим огнем.

— Я предупреждал тебя, капитан, — голос зверя прозвучал не громко, но вибрация прошла по паркету, заставив звенеть ложечку в пустой чашке. — Ты знал правила. Пути назад теперь нет.

Василий даже не моргнул. Он сделал шаг вперед, входя в кабинет полностью, и прислонился плечом к дверному косяку. Всё это время он смотрел прямо на меня. Тяжелый, черный взгляд буквально пришпиливал к месту, сканировал, изучал реакцию. И в этом взгляде не было ледяной пустоты бездны. Там была воронённая сталь. И что—то еще, темное, дикое, и кажется даже собственническое, от чего у меня снова пересохло во рту.

— Разберусь, — коротко бросил Шуйский. Голос был спокойным, ровным, лишенным всяких эмоций. Слишком ровным.

Мы с Владиславой переглянулись. «Разберется»? С чем? С профсоюзом домовых? С моими галлюцинациями? С тем, что он вчера чуть не свернул мне шею?

Симаргл на это самоуверенное заявление издал низкий, утробный рык, от которого шерсть вдоль его хребта поднялась дыбом. Звук напоминал скрежет камней в жерле вулкана.

— Твоя самонадеянность уже вышла тебе боком, Шуйский, в этот раз ты сам по себе, — процедил пес, клацнув клыками.

Затем он резко сменил тон, повернувшись к Владиславе:

— У нас срочный сбор. Вы с Ярославом нужны там. Прямо сейчас. Богданка и Горыня уже на месте.

Владислава мгновенно подобралась, сбрасывая усталость. Симаргл последний раз окинул взглядом кабинет. Остановился на мне. Потом на Василии. Между ними повисла такая густая тишина, что стало слышно, как гудит лампа на потолке.

— Вы двое остаетесь здесь, — вынес вердикт Посланник. — За старших. Два дня. А может три. Постарайтесь не спалить контору. Если Скверна или ещё какая дрянь сунется — звоните. Но лучше не надо.

С этими словами пространство вокруг Симаргла и Владиславы пошло белыми искрами. Через долю секунды кабинет погрузился в звенящую тишину.

Мы остались вдвоем. Я всё ещё стояла у стола Владиславы. Он — у двери. Тишину нарушало только тиканье часов да мое собственное слишком громкое сердцебиение.

— Кхм… Я предлагаю покинуть кабинет Владислава Богдановны, — голос мой прозвучал ровно и сухо, словно я читала вслух инструкцию по технике безопасности. Ни дрожи, ни запинки. Голос образцового секретаря, а не девушки, которую вчера этот упакованный в черное амбал прижимал к полу.

Я плавно обогнула стол Владиславы, намеренно держась на максимально безопасной дистанции, и открыла дверь в приемную жестом гостеприимной хозяйки морга.

— Прошу за мной, капитан Шуйский.

Мы вышли в приёмную. Я плотно прикрыла дубовую дверь кабинета начальницы. Воздух здесь всё еще пах капустой. Это почему—то успокаивало — напоминало о том, что мир всё ещё состоит из нормальных, земных овощей.

Остановившись посреди ковра, я сложила руки перед собой, приняв позу вышколенного помощника. Смотреть ему в глаза было выше моих сил, поэтому я выбрала точку чуть левее его плеча.

— Поскольку руководство практически в полном составе убыло в срочную... командировку, — слово «командировка» далось мне легко, оно звучало гораздо лучше, чем «ушли разбираться с ЧП на Божественном острове Буяне», — вам нужно рабочее место. Кабинет Владиславы Богдановны я вам предложить не могу, так же, как и кабинет Ярослава Лаврентьевича, это может вызвать не нужные вопросы у персонала. Однако справа по коридору есть переговорная. Она небольшая, но там удобный диван для отдыха, собственный чарокомп, терминал и отличная звукоизоляция. Вы можете разместиться там с комфортом, — перевела дыхание, продолжая чеканить слова. — Что касается ваших обязанностей: ввиду отсутствия полковника Соболева и майора Разумовского, текущие и не критичные оперативные задачи переходят в режим ожидания. На вас лягут исключительно внештатные ситуации и обстоятельства неодолимой силы. Что касается встреч, я сейчас же займусь их переносом, пока, на неопределенный срок. В графе «причина» буду указывать «божья воля локального масштаба». Если у кого—то возникнут вопросы — смело направляйте их ко мне. На эти два дня я — ваш секретарь.

Он слушал молча, не перебивая. Его лицо оставалось непроницаемой маской, но я заметила, как дернулся желвак на челюсти, когда я упомянула «отдых на диване». Казалось, он хотел что—то возразить или спросить. Возможно, извиниться за вчерашнее. Он даже приоткрыл рот, собираясь нарушить мою профессиональную броню, но тут...

Дверь парадного входа распахнулась с жалобным скрипом, совершенно не подобающим такому солидному зданию.

В приёмную вплыл Жировик. Это был плотный, круглый дух—холоп метра полтора ростом, состоящий, кажется, исключительно из топленого масла, грязноватой бороды и чувства собственного достоинства. Одет он был в жилетку, лопающуюся на животе, и сафьяновые тапочки. В пухлых лапках он сжимал огромную расписную ложку, которой энергично махал в такт своим словам.

— А вот и я! — провозгласил он густым басом, обводя приемную маслеными глазками. — Обеденный перерыв али как? У меня заявочка по форме «Бэ–Же–триста», требую утвердить смету на увеличение объема квашеной репы в секторе Леших! Брюхо—то сводит, язви его в душу!

Реакция Шуйского была мгновенной и пугающе автоматической. Не успел Жировик договорить про репу, как воздух словно рассек порыв ветра. Капитан Шуйский одним текучим движением оказался прямо передо мной, задвинув меня себе за спину. Широкие плечи полностью скрыли меня от посетителя. Стойка — ноги расставлены, корпус подан вперед — кричала о готовности рвать врага голыми руками. Правая рука уже легла куда—то под полу сюртука, явно нашаривая рукоять оружия, которого там быть не могло.

Я лишь вздохнула. Глубоко и печально, как наставница в училище при малых детях, узревшая скомканную грамоту вместо прилежного уставного письма. Затем цокнула языком.

Выглянув из—за плеча Шуйского (что было непросто, учитывая разницу в росте), я одарила побледневшего духа самой профессиональной и лучезарной улыбкой из своего арсенала.

— Добрый день. По какому вы вопросу, уважаемый? Приём заявлений работает строго по предварительной записи через чарокомп, чарофон, или личном подаче.

Жировик продолжал хлопать глазами на Шуйского.

— Не волнуйтесь так, уважаемый, — я сделала плавный шаг вперед, выходя из—за широкой спины капитана. Мои руки были сложены перед собой в жесте абсолютного спокойствия и канцелярской доброжелательности. — Капитан Шуйский просто... любуется вашим головным убором. Правда ведь, Василий Иванович?

Шуйский на это лишь сурово кивнул. Движение вышло таким резким, словно у него заклинило шейные позвонки. Он продолжал стоять скалой между мной и посетителем, но теперь его взгляд метался от круглой физиономии Жировика ко мне с плохо скрываемым желанием прожечь во мне дыру.

Жировик (или Талибурмон Храпорыгиевич, как он представился) мгновенно сменил гнев на милость. Его масленые глазки перестали бегать по сторонам в поисках еды и уставились на меня с собачьим обожанием.

— Золотце! — пробасил он, шмыгая носом. — Вот сразу видать — душа—человек! А то ходят тут всякие... злые. Я ж чего пришел—то? По форме «Бэ–Же–триста»!

Я мягко улыбнулась, переводя взгляд с перекошенного лица Шуйского на огромную расписную ложку духа.

— Форма «Бюджетно–жалобная», раздел триста, касающийся инвентаризации пищевых запасов, — перевела я для капитана, не глядя на него. — Это стандартное прошение о расширении кладовых. Тише—тише, господин хороший. Давайте присядем.

Я указала духу на гостевое кресло. Тот плюхнулся в него всей своей масляной массой, отчего кожа обивки жалобно скрипнула. Проблема оказалась до смешного абсурдной: согласно новому регламенту, все заявки свыше пяти литров квашеной капусты должны проходить электронную верификацию через чарокомп. Но пальцы Жировика были слишком толстыми и скользкими для сенсорной панели, и она отказывается распознавать ауру топленого нутряного жира как «допуск уровня "Сотрудник"».

— Да разве ж это дело?! — сокрушался дух, размахивая ложкой. — Мне бочку расширить надо! У меня там огурцы хрустящие, капустка ядреная, репа! А она мне: «Ошибка доступа, неверный формат души»! Обидно же!

Пока он жаловался, я молча достала из своего стола чистый свиток пергамента, чернильницу—непроливайку и тяжелую латунную печать.

— Успокойтесь, Талибурмон Храпорыгиевич, — мой голос звучал тихо, мелодично, но твердо, как журчание ручейка. — Бумажная волокита создана не для того, чтобы мешать честным домовым, а для порядка.

Я быстро заполнила графы своим идеальным почерком, макнула печать в подушечку и с громким «ЧПОК!» опустила её на бумагу.

— Вот ваша копия. Смело идите на склад. Скажите кладовщику, что Дарья Шулянская завизировала расширение тары ввиду сезонного увеличения объемов солений. И ложку свою заберите, пожалуйста, вы нам так всю кожаную мебель перепачкаете.

Жировик схватил подписанный документ двумя руками, прижал к объемному животу и прослезился.

— Дашенька! — всхлипнул он. — Золотце ты наше! Свет очей конторских! Век твою доброту помнить буду! Уберегла ты меня, касатка. Другой бы писарь гонял бы до завтра! А ты — золотце! Сердце мое навеки твоим стало, Дарьюшка! Коли беда какая — только крикни, я тута как тута!

— Всего доброго, — улыбнулась, беря трубку чарофона.

Дух еще раз поклонился, едва не впечатавшись лбом в пол, и исчез за дверью так же внезапно, как и появился, оставив после себя стойкий запах топлённого масла.

В кабинете повисла тишина. Я положила трубку, поправила стопку бумаг и подняла глаза на Василия. Он всё ещё стоял посреди приемной, напряженный, как тетива. Теперь он смотрел только на меня.

— Что? Это? Было? — процедил он сквозь зубы. Звук был похож на рык крупного хищника, которому наступили на хвост.

Я откинулась на спинку кресла и сцепила пальцы в замок на столе. Моя поза была зеркальным отражением позы Владислады — идеальная осанка, холодный профессионализм.

— Это, капитан Шуйский, был представитель низового персонала. И сейчас этот персонал ушел довольным, со всеми документами на руках, потому что я умею работать с людьми. И не только с ними.

Я позволила себе легкую паузу, давая словам впитаться.

— А теперь, будьте добры объяснить причину вашего вокального упражнения. Вы пытаетесь подражать Индрику? Если да, то должна заметить — у него получается убедительнее, там хотя бы басовые частоты присутствуют.

Его челюсти сжались так, что желваки заходили ходуном.

— За всё время моей службы в этом отделе, — продолжила я тем же вежливым, отстраненным тоном школьной учительницы, отчитывающей старшеклассника, — со мной не случилось ровным счетом ничего страшного. Ни один Леший не съел мои документы, ни один из Анчуток не украл мою обувь. Единственным инцидентом, нарушившим технику безопасности и протокол поведения в приёмной, было ваше появление вчера вечером. Повторю ещё раз, я умею работать с людьми. И не только с ними. Вы же, насколько я успела заметить за время нашей короткой совместной работы, предпочитаете решать вопросы путем физического давления, ну или удержанием сотрудников на полу. Позвольте напомнить вам, что мы находимся в государственном учреждении.

Он моргнул. Чернота его глаз казалась почти матовой. Я взяла ручку и демонстративно постучала ей по краю ежедневника.

— Поэтому прошу вас, капитан, засуньте свои первобытные инстинкты защитника туда, где их не увидит комиссия по этике. Если кто—то из посетителей попытается причинить мне вред, я уверена, вы об этом узнаете первым. Кнопка артефакта тревоги подаст сигнал и в переговорную.

Я взяла стопку чистых бланков и демонстративно принялась его ровнять.

— Тот факт, что вы готовы порвать каждого, кто дышит в мою сторону, конечно, льстит моему эго, но крайне плохо сказывается на имидже нашего ведомства. Представьте заголовки: «Капитан Шуйский съел представителя профсоюза прямо в приемной», — я подняла на него глаза. Взгляд холодный, деловой. — А теперь, если мы закончили с демонстрацией первобытных инстинктов, может быть, пройдем в ваш временный кабинет? — мой голос звучал ровно, но в нём звенел лед. Я сделала приглашающий жест рукой в сторону коридора. — Или вы предпочитаете стоять тут, мешая мне работать и пугать курьеров своим... вокальным диапазоном и выразительным лицом?

Шуйский медленно наклонил голову. Уголок его губ дернулся в усмешке, которая не предвещала ничего хорошего.

— Работа? — переспросил он с явным сарказмом, от которого по стенам пробежал холодок. — Это, по—вашему, работа? Дарья, это абсурд. Театр для умалишенных.

Я спокойно выдержала его тяжелый взгляд, медленно выдохнула. Терпение, Даша. Он просто мужчина. Опасный, но всё же мужчина, который считает, что мир держится исключительно на силе его кулаков. Сняла невидимую пылинку с рукава своего сарафана и лишь тогда ответила:

— Да, возможно, я действительно занимаюсь всякой ерундой. В вашем понимании. Бюрократией. «Абсурдом», как вы изволили заметить. Наверное, потому что я не швыряю молнии и не ломаю хребты упырям голыми руками. Вы ведь привыкли к подвигам, капитан Шуйский. К вещам важным и сложным.

Я позволила себе короткую паузу, глядя ему прямо в глаза.

— Для вас работа — это только подвиги. Громкие, красивые дела: удержание Купола Прави над столицей во время прорыва Пекла; битва с Хазарским Змеем посреди Волги; одним ударом рассечь Скверну; в одиночку выйти против стаи навьих тварей на Калиновом мосту, или личное сопровождение Князя сквозь Навь, когда за ним охотились три Морока сразу. Это то, чем занимаются мужчины. Это важно. Но знаете что, Василий Иванович? Я тоже занимаюсь очень важным делом. Только оно выглядит иначе. Давайте представим на секунду, Василий Иванови, отвлечемся от вашей значимости, так сказать, что бы творилось на Руси, если бы вот такие «абсурдные» вещи никто не делал. Если бы некому было разгребать эту бумажную кашу по несколько десятков раз на дню.

Мой тон резко изменился. Лед стал сталью. Я подалась вперед, сокращая дистанцию, глядя ему прямо в черные глаза снизу вверх, но так, словно смотрела сверху вниз, и ткнула пальцем в его грудь.

— Хотите знать, что случилось бы без моей «ерунды», пока герои совершают подвиги? Если бы никто не оформлял разрешения на перемещение нежити? Если бы Жировик не получил свою бумагу?

Я подошла к нему ближе, вторгаясь в его личное пространство, заставляя огромного злого капитана чуть отступить назад.

— Знаете, что случилось бы через неделю отсутствия вот такого «абсурда»? Настоящие проблемы, капитан. Не героические, а грязные:

— Голод. Водяные перекроют все речные пути, требуя дань девицами, потому что нет единого реестра квот на вылов рыбы. Цены на хлеб взлетят до небес, потому что Полуденицы выжгут посевы, обидевшись на косой взгляд пахаря, а некому будет составить мировую грамоту. Рухнет логистика, когда Водяной обидится на то, что его подпись на разрешении вылова рыбы стоит после подписи Домового (потому что курьер перепутал папки), а через три дня в Киеве начнется бунт. Люди будут умирать не от мечей врага, а из–за того, что баржи с зерном просто встанут посреди Днепра.

Эпидемия безумия. Домовые, лишенные права на свои берестяные трудовые книжки и законный отдых, начнут массово сходить с ума. Они спрячут все иголки, соль и ключи по всей Руси. Люди не смогут закрыть двери, сварить суп или зашить рубаху. Наступит хаос. Вы думаете, почему Жировик пришел жаловаться на квашеную репу? Потому что я вовремя подписала смету на увеличение объема их бочек. А теперь представьте тысячи таких жировиков, леших и анчуток по всей стране. Без моих актов списания сушеных жабьих лапок они начнут голодать. А голодная низовая нечисть начинает жрать скот, урожай и разум людей. Начнется мор. Не чума — тихое сумасшествие. Крестьяне будут видеть нечисть в каждом углу и сами пойдут топиться в прорубях, потому что отдел психологической поддержки нежити забыл продлить лицензию на успокаивающие благовония.

Пожары. Анчутки — мелкие шалуны — обожают играть с огнем. Без надзора со стороны нашего отдела пожарной инспекции Нежити они спалят половину деревянного Новгорода просто забавы ради, и ни один богатырь не успеет потушить сто очагов одновременно.

Техногенный чар–коллапс. Кофемашина в кабинете Владиславы сегодня плюется эспрессо только потому, что я вчера утвердила график очистки её фильтров от пыльцы с крыльев Симаргла и Гамаюн. Если этого не делать — она взорвется. Система умный дом в Клемле сойдет с ума, решив, что температура +50 градусов идеальна для сна. Самобеглые коляски перестанут останавливаться на красный свет, потому что светофор ослеп от перегрузки эфиром. Все эти чары сожгут сами себя изнутри, превратив нашу Русь в выжженную пустыню, где бродят големы со слетевшими настройками.

Я ткнула пальцем в свой заваленный папками стол.

— Вот эти «бумажки», которые я подписываю десятками каждый день — это плотина. Тонкая, скучная, пыльная. Но она держит океан. Если я сегодня не подпишу акт списания сушеных листьев жив—травы для лекарей, завтра нам нечем будет лечить раненых после ваших «подвигов». Если я не утрясу график отпусков водяных, послезавтра Москва—река повернет вспять и затопит Град.