Бюрократия для бессмертных

— Я, Дарья Шулянская, клянусь... — начала я повторять, — Стрибогом—ветродуем и Макошью—пряхой…

Как только я произнесла последнее слово, наши ладони обожгло ледяным огнем. По коже пробежал разряд, но не болезненный, а бодрящий, до звона в ушах. На запястье, вспыхнул и тут же погас сложный символ, напоминающий переплетение руны Мир и стилизованного знака интеграла в окружении молний и пёрышек — знак того, что Слова приняты.

Рукопожатие разорвалось. Я потрясенно уставилась на свою руку — кожа была целой, но ощущение чужого присутствия внутри осталось.

— Добро пожаловать в команду, — кивнула она, снова становясь обычной (почти) барышней. — Теперь можно говорить свободно, — Владислава Гордеева побарабанила пальцами по столу. — Недавно Богдана и её муж Горыня... совершенно нечаянно, они помогли Богам. Да—да, тем самым, нашим Исконным Богам, что покровительствуют Руси, они помогли им вернуться.

— Вернуться? — я моргнула. — Откуда? Из отпуска? — не смогла удержать смешок.

— Из—за Грани, — отрезала Владислава, откинувшись на спинку кресла.

Информация укладывалась в голове плохо, цепляясь за края сознания острыми углами.

— Это же... благо? — осторожно предположила я. — Они вновь дома…

— Это, конечно, благо. Для баланса сил, для природы, для чар. Русь снова дышит полной грудью, — согласилась Владислава, криво усмехнувшись. — Благо и триумф. Для всех нас. Для русичей. А вот для нашего отдела — это катастрофа вселенского масштаба. Представь, Даша. Они вернулись. Перун, Велес, Макошь... Они вышли из легенд прямиком в наш век. С чарофонами, кредитами, налоговыми проверками. Никто не знает, как пойдет адаптация тысячелетней божественной сущности к реалиям современного мегаполиса. Что будет, если Лада решит устроить гуляние весеннего равноденствия посреди Тверской? Или если Велес потребует себе налоговый вычет за содержание леса? В общем, возникают кое—какие трудности. Логистические, дипломатические и бытовые. Наш специфический отдел, скажем так, создан именно для этого. Мы — буферная зона. Посредники, няньки, переводчики, психологи, курьеры, служба спасения и иногда вышибалы, — она щелчком пальцев заставила мой экземпляр заявления взлететь со стола и зависнуть в воздухе. — Никто не знает, как и что может пойти не так, когда легенда становится явью посреди мегаполиса. Твоя задача, Даша, быть щитом. Между бюрократией смертных и хаосом бессмертных. Записывать, успокаивать, подавать чай и кофе во время конца света. Справишься?

Я посмотрела на пустую приёмную. Вспомнила книги Данаи Видной, где Русь всегда была мечтой. Кажется, теперь этой мечте требовался секретарь, умеющий печатать со скоростью света и знающий, как успокоить разбушевавшегося бога…

— Справлюсь, — ответила я, и сама удивилась тому, насколько твёрдым получился голос. После встречи с белокрылым псом размером с грузовик пугать меня должностными инструкциями было бесполезно.

Владислава удовлетворённо улыбнулась уголками губ и подтолкнула ко мне по столешнице тонкую пластину из тёмного стекла — мой новый бейдж—пропуск.

— Отлично. Тогда обсудим детали.

Она встала из—за стола и направилась в приёмную, я последовала за ней.

— И запомни главное правило, которое сэкономит тебе пару лет жизни: здесь ничему не стоит удивляться. Вообще. Ничему! — она подняла указательный палец, акцентируя внимание. — Ни внезапным появлениям сотрудников прямо сквозь стену. Ни исчезновениям документов. Если вдруг увидишь что—то странное — просто сделай вид, что так и должно быть. Мы здесь решаем проблемы, а не создаём новые. Если в коридоре появилось трехголовое нечто, вежливо здороваешься и предлагаешь ему чай—кофе или валериану из аптечки и спрашиваешь цель визита. Оно либо ответит, либо зарычит, но в обморок падай только после того, как оно уйдет. Понятно?

— Более чем, — хмыкнула я.

— Отлично, теперь к обязанностям. Несмотря на специфику ведомства, функционал у тебя будет вполне стандартный для личного помощника руководителя. Ничего сверхъестественного... ну, почти, — она достала из стола пухлую папку—скоросшиватель, обтянутую чёрной кожей, и положила передо мной. — Теперь о твоих обязанностях. В целом, всё обычное: почта, архив, звонки, планирование графика, хотя у нас с этим сложно сейчас, выдернуть могут когда угодно и откуда угодно. Командировки… м—да, с этим тоже пока не ясно, ладно, — махнула рукой начальница, и продолжила. — Чай—кофе... надеюсь ты умеешь варить вкусный кофе?

— Да, умею, — я перелистывала страницы должностных инструкций, написанных сухим канцелярским языком.

Работа с корреспонденцией: Сортировка входящей почты. Письма, служебные записки, курьерские доставки. Всё нужно регистрировать в чарокомпе по дате получения и степени срочности.

Канцелярия и архив: Ведение реестра документов строгой отчётности. Следить за наличием бумаги в печатнике8, вовремя заказывать ручки и скрепки. Архивирование закрытых дел в хронологическом порядке.

Планирование графика: Календарь. Запись на приём посетителей. Никакой самодеятельности — если кто—то пришёл без записи, вежливо предложить ему подождать или записаться на свободное окно.

Командировки: Заказ авиационных и железнодорожных билетов для сотрудников, бронирование отелей, вызов такси. Оформление командировочных удостоверений и авансовых отчётов.

Чай–кофе: Организация встреч руководства. Знать предпочтения каждого из сотрудников нашего небольшого отдела.

Протоколирование: Присутствие на оперативных совещаниях. Запись хода обсуждения, принятых решений и поставленных задач. Расшифровка стенограмм и рассылка их ответственным лицам.

— Чарокомп на столе твой. Пароль — дата Куликовской битвы. Логин — твоя фамилия. Гардеробная там, за панелью, — Владислава указала на дубовую стену справа от сейфа, когда я отложила папку. — Вопросы есть?

— А обед? — вырвалось у меня. Желудок, переживший утренний стресс, робко напомнил о себе.

— Обеденный перерыв с часу до двух. Столовая на минус первом этаже, корпоративная. Но если вдруг захочется на перекус, пожалуйста, в любое время можешь позвонить и попросить, чтобы тебе принесли. За той дверцей небольшая чайная комната.

Я слушала её, и внутри росло странное чувство узнавания. Это была моя работа. Моя стихия. Порядок среди хаоса. Расписать день бога так, чтобы он успел и мир спасти, и на обед не опоздать — вот где настоящее искусство.

Закончив инструктаж, Владислава похлопала меня успокаивающе по руке и направилась обратно в свой кабинет, обернувшись у двери она сказала:

— В общем, твоя основная задача здесь — порядок. Боги хаоса не любят, но сами его генерируют в промышленных масштабах. Мы должны этот хаос фильтровать. А пока осваивайся. И сделай мне, пожалуйста, кофе.

Мой рабочий стол стоял справа от входа. Я сняла жакет, повесила его на спинку кресла, поправила идеально ровные карандаши в стакане и села. Провела рукой по гладкой столешнице, глубоко вздохнула, подвинула к себе клавиатуру, инкрустированную перламутром, и тут же отодвинула её, встала и направилась к кофемашине, варить начальству самый вкусный кофе, который она пила в своей жизни.

***

Глава 2

Три месяца. Ровно девяносто дней с того момента, как я переступила порог Большой Якиманки, дом 45, сжимая в руках диплом и отчаянно пытаясь не думать о тёте Глафире.

За это время моя жизнь перевернулась так стремительно, что иногда мне казалось — та девушка Даша, которая вздыхала над книгами Данаи Видной в чайной «Клюквенная тяга», была кем—то другим. Иногда у меня даже кружилась голова от смены декораций.

Во—первых, я познакомилась с мужем Владиславы — Ярославом Лаврентьевичем Соболевым. Он был огромен: косая сажень в плечах, белозубая улыбка человека, который искренне радуется жизни, и ямочка на подбородке, перед которой не устояла бы ни одна светская львица. Такие обычно проводят всё своё время на всевозможных тусовках в обществе высокородных красоток, красуясь в таблоидах, или познают себя, украшая своим накачанным тельцем тёплые океанские берега. Высокий, улыбчивый, с военной выправкой, которая странным образом сочеталась с ямочками на щеках, он выглядел как человек—праздник. И такие как он уж точно не становятся полковниками службы внешней безопасности. Но факт оставался фактом: за этой обаятельной ширмой скрывался цепкий ум стратега и хватка матерого волка. Он заходил к нам очень часто, что не удивительно, учитывая, что его кабинет, который использовался им крайне редко, находился чуть дальше по коридору. Он чуть ли не каждый день приносил Владиславе цветы, а мне — шоколадные конфеты, подмигивая так, словно мы были старыми заговорщиками.

Во—вторых, я узнала ближе Горыню. Суровый на вид лысый здоровяк из приемной, который одним ударом мог свернуть шею медведю, дома превращался в абсолютного ручного котика для Богданы, поскольку был невероятно добрым и заботливым мужем. Вся его «суровость» была лишь профессиональной деформацией, дома он пёк пироги с брусникой и вязал жене шерстяные носки. Под маской грозного лысого детины из приемной скрывался невероятно заботливый муж и сентиментальный великан. Именно от него я узнала самую большую литературную тайну современности: Богдана и есть Даная Видная. Моя любимая писательница, чьими историями я зачитывалась. Мир литературы для меня заиграл новыми красками и появилась лучшая подруга—писательница. Теперь наши обеденные перерывы превратились в литературные разборы: я критиковала её злодеев, а она давала советы по оформлению отчетов.

В—третьих, Симаргл заглядывал раз в неделю, неизменно оставляя после себя запах грозы и россыпь серебряной пыльцы на ковре. Мы подружились: он научился пить чай из блюдца (лапами пользоваться было неудобно), а я перестала грозно хмурить брови, когда он случайно смахивал хвостом папки со стола. Познакомилась с невероятными Сирин9, Индриком10 и Гамаюн11!

После того как Богдана с Горыней и Владислава с Ярославом проложили путь из Гипербореи и открыли врата Вечного Града12, божественная сила хлынула на Русь.

Это не было похоже на удар молнии или землетрясение — всё началось почти незаметно. Сначала это были лишь тонкие, едва уловимые ручейки чуда, которые просачивались в реальность сквозь щели мироздания.

В обычных городских квартирах у хозяек внезапно перестали пригорать блины, если те пеклись с хорошим настроением. Дети начали находить во дворах забытые игрушки: деревянных коников—свистулек, которые сами прыгали в ладошку, и тряпичных кукол—мотанок, от которых переставало болеть горло. В парках Москвы по утрам стали появляться полянки грибов. На дорогах изменилась разметка: краска сама собой светилась в темноте мягким лунным серебром, указывая ямы и выбоины задолго до того, как колесо машины попадало в них. А голуби на площадях вдруг научились выстраиваться в воздухе идеальными геометрическими фигурами, повторяя солярные знаки, прежде чем разлететься в разные стороны. Люди списывали это на усталость, хорошую погоду или выпитый накануне алкоголь, но внутри каждого просыпалось глухое, генетическое узнавание. «Правильно», — шептала душа, глядя на радугу, появившуюся без дождя над Садовым кольцом.

Через месяц эти ручейки превратились в бурные речушки, меняющие ландшафт страны. Божественная сила больше не пряталась — она заявляла о себе громко, вкусно и иногда весьма неудобно для коммунальщиков.

Обычные городские тополя вдоль проспектов пустили новые ветви, покрытые серебристой листвой, которая не опадала даже в минус тридцать. Воробьи сменили окрас на лазурный, а бродячие собаки обросли густой шерстью, переливающейся медью, и теперь могли одним рыком успокаивать самых агрессивных футбольных фанатов. На крышах высоток снова обосновались настоящие соколы—сапсаны, игнорируя вышки связи. Старые здания начали «заживать». Трещины в бетоне затягивались, покрываясь узором из зеленого мха, который пах озоном после грозы. Лепнина на фасадах особняков начала слабо светиться по ночам, показывая сцены из древних былин. Чай в кружках перестал остывать раньше времени, если его заваривали с добрыми мыслями. Забытые ключи сами находили дорогу в хозяйские сумки и карманы. А шестерёнщики из ульев13 жаловались, что кабели самопроизвольно сплетаются в косички, мешая передаче данных, — это Домовые вышли из—за печей (точнее, из—за ульевых стоек) и принялись наводить порядок согласно своим древним представлениям об уюте. Метро стало чище: мрамор станций начал источать слабое свечение, а сквозняки в тоннелях приобрели приятный запах соснового бора вместо привычной пыли. По утрам над Москвой—рекой начали клубиться густые, жемчужные туманы. Однажды над центром города заметили стаю жар—птиц, что освещала округу ярким красочным светом.

Я же поняла, что моя жизнь меняется, ровно через неделю после моего трудоустройства. Четверг, одиннадцать утра. Я сидела за своим столом, методично вбивая в чарокомп данные о встречах Владиславы, и отвечала на редкие звонки. В приёмной пахло кофе и мастикой для паркета.

Внезапно дверь распахнулась сама собой, хотя я точно помнила, что запирала её, и вдруг пронёсся сквозняк, принесший запахи прелой листвы, мокрой коры, грибов и глубокой, сырой земли. Температура в помещении упала, а моё дыхание облачком пара вырвалось изо рта.

Из угла, прямо из тени старинного напольного зеркала в дубовой раме, выступила фигура. Высокий, сгорбленный старик, поросший мхом и древесной корой. Вместо левой руки у него была ветка дуба, борода напоминала спутанный клубок сухих корней, а вместо глаз мерцали два тусклых желтых уголька. С его длинной бороды на дорогой ковер приёмной капала грязная болотная вода. Одет он был в армяк из еловых лап, а на ногах — самые настоящие лапти, оставляющие на светлом паркете черные следы лесной почвы. Это был Леший!

Я замерла, глядя на этот анахронизм посреди приёмной. Рука сама потянулась к тревожной кнопке под столешницей, но палец замер в сантиметре от неё. Вспоминать инструкцию Владиславы («Ничему не удивляйся») было поздно — сердце уже колотилось где—то в горле.

Леший медленно повернул свою тяжелую голову. Его взгляд мазнул по приёмной, по гербовым печатям на стене и остановился на мне. Один угол его губ дрогнул, приподнимаясь. Зубы у него были из острых сосновых щепок.

— Здравствуй, девица, — прогудел он голосом, похожим на треск падающего дерева. — Не боись. Мне тута надобно к хозяйке твоей. Важность у меня, — Леший вздохнул, отчего по комнате прошелся порыв ветра, качнувший шторы.

Я сглотнула, поправила жакет и максимально вежливым, канцелярским тоном спросила.

— Вы по записи? У Владислава Богдановны до обеда совещание. Могу предложить вам запись на… — кинула взгляд на монитор, — на завтра. В два часа по полудню.

— Мне бы сейчас, надобно, — Леший моргнул желтыми огнями.

— Одну минуту, сейчас уточню, — быстро набрала номер Владиславы.

Я даже рта открыть не успела, как Владислава мне ответила.

— Буду через минуту.

— Вас примут сегодня, — положив трубку, ответила лешему. — Могу я вам предложить коврик вытереть ла... обувь? Или… простите, у вас бахилы есть?

Он важно кивнул своей мшистой головой.

— Есть—есть, внучка. Бабка Сорока навязала.

Он сунул узловатую руку за пазуху и протянул мне пару пушистых шерстяных изделий ядовито—розового цвета, связанных явно не по человеческой ноге.

Владислава с мужем вошли в приёмную ровно через тридцать секунд, леший как раз только и успел натянуть свои пушистые бахилы. Ни единый мускул не дрогнул на их лицах. Словно они каждый день видят лешего в приёмной.

— Доброго дня, уважаемый. Проходите, — вежливо пригласил лешего в кабинет Ярослав.

Я лишь молча, но с вежливой улыбкой проводила их взглядом. Всё время, что леший был в кабинете Владиславы, я не сводила глаз с двери.

— Всего доброго, Дубыня Коряжич, — ровно произнесла Владислава, легким жестом руки открывая дверь. — Мы направим запрос в Департамент лесного хозяйства сегодня же. Нарушители будут привлечены к общественным работам по пересадке молодняка осины. До свидания.

Леший обернулся ко мне. За пятнадцать минут, проведенных в кабинете, он как—то... преобразился. Мох на его плечах выглядел свежее, древесная кора блестела от смолы, а желтые угольки глаз потеплели. Он больше не казался древним чудовищем из чащи; скорее, это был строгий, но справедливый лесничий.

Он степенно поклонился Владиславе, издав звук, похожий на треск сухого дерева, а затем посмотрел на меня.

— Благодарствую, девица, — прогудел он. Голос теперь звучал мягче, без угрожающего рокота. — Уважила старика. По правилам приняла, вежливая, да чистоту блюдешь. Редкость ныне такое отношение.

Я растерянно улыбнулась, всё еще пытаясь уложить в голове факт совместной работы «Департамента лесного хозяйства» с настоящими лешими.

— Не за что... обращайтесь.

Леший хитро прищурился. Один уголок его мшистых губ дрогнул в подобии усмешки. Он сунул узловатую руку куда—то под свою бороду—корень, пошарил там немного (я услышала звонкое позвякивание, будто льдинки столкнулись) и шагнул обратно к моему столу.

Положив прямо поверх моего ежедневника небольшую плетёную корзинку—туесок, сделанный из бересты, он отступил на шаг.

— От чистого сердца, — пророкотал дух.

С этими словами он просто растворился. Воздух в приёмной на секунду загустел, пахнуло хвоей, диким малинником и прохладой погреба, а потом снова стало тихо.

Я сидела неподвижно секунд десять, глядя на Владиславу и стоящего за её спиной Ярослава. Потом медленно перевела взгляд на стол.

Туесок, ручной работы. Внутри, переливаясь в свете ламп, лежала горка крупных, идеально ровных ягод лесной малины. Они были глубокого рубинового цвета, каждая размером с хорошую виноградину, и от них исходил такой густой, пьянящий аромат настоящего лета, что у меня защипало в носу.

Осторожно, боясь, что видение исчезнет, я взяла одну ягоду пальцами. Кожа ощутила бархатистую прохладу. Я положила её в рот. Это была дикая, живая ягода, сорванная час назад в самой чаще леса. Вкус оглушил. Сладость, легкая кислинка, запах земли, солнца и чего—то неуловимо древнего, чародейского. Это была не просто малина. Это была благодарность древнего существа. Владислава подошла и тоже взяла одну ягодку, через секунду раздался стон блаженства.

Ярослав лишь посмеивался над нами, пока мы с начальницей, тихо постанывая от удовольствия, ели малину.

С того самого момента я поняла — моя жизнь изменилась!

В целом же... изменилась не только моя жизнь. Изменилась вся Русь, которая медленно, со скрипом старого дерева и звоном натягиваемой тетивы, возвращала себе своё истинное лицо. И центром этого преображения, куда стекались все аномалии, жалобы и восторги, была Большая Якиманка, дом 45. Мое новое место работы.

***

Весна в этом году наступала не по календарю, а по велению свыше, обрушившись на Москву внезапно и шумно, буквально взорвавшись за окнами приёмной: снег сошел за два дня, обнажив черную, парящую землю, почки на деревьях лопались с тихими хлопками, похожими на выстрелы пробок от игристого, с крыш сорвалась настоящая лавина талой воды, а воздух загустел от запаха мокрой земли, прелых листьев и чего—то терпкого, дикого — запаха пробуждающейся силы, а воробьи орали так самозабвенно, что дрожали стекла.

Окно в приёмной было распахнуто настежь. Я сидела на подоконнике, болтая ногой в изящной туфельке—лодочке, и пыталась успокоится, а на коленях у меня лежал пухлый гроссбух в кожаном переплете, рядом же стояла чашка остывшего кофе.

Дверь приоткрылась без стука. В проеме показалась Гамаюн. Без золотого сияния, просто как очень красивая женщина с невероятно мудрыми глазами цвета темного янтаря. На ней был элегантный бежевый плащ, но под ним угадывались контуры сложенных крыльев. От неё пахло дождем и горьким миндалем.

— Чай есть? — деловито спросила птица—пророчица, проходя внутрь.

— Есть, — улыбнулась я, соскальзывая с подоконника. И подойдя к небольшому серванту в углу, достала её любимую чашку с золотой каемочкой. — Вам как обычно? С липовым медом и щепоткой времени?

Гамаюн кивнула, тяжело опускаясь в кресло для посетителей. Кресло жалобно скрипнуло — вес божественной сущности всё же отличался от веса обычного человека. Мы помолчали, слушая весенний шум улицы.

— Скучаешь? — она покосилась на мой стол, где царил, не смотря ни на что, порядок.

Я закатила глаза. Скука — это последнее слово, которым можно было описать мою жизнь последние три месяца.

— Если бы, — фыркнула я, ставя перед ней чашку. — Я теперь не секретарь. Я логистический координатор стихийных бедствий и управляющий по связям с общественностью фольклорного разлива. У меня должностная инструкция разрослась до размеров трёхтомника Льва Николаевича Толстого! Хотите послушать краткое содержание?

Гамаюн заинтересованно склонила голову набок, отчего её изумрудная брошь—змейка сверкнула в лучах солнца.

— Ну—ка, ну—ка, — сделала первый глоток Гамаюн.

Я начала загибать пальцы, зачитывая свой новый негласный список обязанностей:

— Усмирение стихийных праздников. Это пункт первый. Теперь я официально числюсь консультантом по организации Масленицы. Знаешь, что бывает, если Ярило и Лада приходят посмотреть на сожжение чучела Зимы в спальном районе? Правильно, плавится асфальт на три квартала вокруг, а МЧС потом списывает всё на прорыв газовой трубы. Моя задача — следить, чтобы блины были достаточно жирными (иначе Перун гневается), а соломенное чучело не имело портретного сходства ни с одним действующим политиком.

Гамаюн прыснула смехом.

— … А ещё, медиация между ЖКХ и Нежитью, — продолжила я. — Мой любимый раздел. Водяные требуют перерасчета тарифов на холодную воду, потому что «из крана течет мёртвая вода, чешуя сыпется», и требуют заменить все чугунные трубы на серебряные, потому что те «поют фальшиво»! Я им доказываю, что луженое олово тоже сойдет, если добавить в воду немного заговоренной мяты. Домовые объявили забастовку во всем Южном округе, спрятав все носки жильцов в вентиляцию, пока им не установят скоростной ПУПС14 нового поколения, дабы они могли общаться через чарофоны. А Банники?! О, Банники требуют установить в общественных банях золотые шайки и выдавать клиентам персональные веники из травы забвения. И мне приходится составлять протоколы разногласий! А логистика артефактов? Вы не представляете, сколько мороки с инвентаризацией. Меч—кладенец постоянно пытаются сдать в цветмет. Шапка—невидимка вечно теряется на самом видном месте. А скатерть—самобранка вчера подала жалобу в профсоюз, потому что Княгиня пролила на неё свекольный сок, и теперь та выдает только борщ, даже когда просишь у неё взвар. Мне пришлось оформлять ей больничный лист! А Индрик?! У нас же Индрик начал менять зимнюю гриву на летнюю. Это три центнера конского волоса с золотыми прожилками ежедневно. Раньше мы просто сжигали его в камине Владиславы, а теперь экологическая инспекция штрафует за несанкционированный выброс чар—частиц в атмосферу. Пришлось заключать контракт с ткачами из Ярославля. Теперь они плетут из этого волоса бронежилеты, которые не берёт даже заговоренный свинец. Моя задача — следить, чтобы Индрик вычесывался строго над упаковочной пленкой и не плакал от горя, расставаясь со своей гривой, ибо слёзы делают материал зело жгучим и непригодным к дальнейшей работе!

Гамаюн уже не сдерживаясь, отставив чашку, она хохотала в голос.

— … Работа с почтой и депешами превратилась в аттракцион! — выплёскивала я накипевшее. — Обычная идёт на чарокомп, а вот послания, прилетевшие в виде стрел, написанные кровью на бересте или доставленные говорящим вороном, требуют отдельной регистрации в журнале «Входящая мистика». Их нельзя вскрывать без перчаток — одна такая депеша от Перуна самовоспламенилась прямо на столе, оставив после себя только запах гари и пепел. А голубиная у них, видите—ли, отмирает как класс. Представляете, почтовый филин вчера потребовал оплачиваемый отпуск и клюнул меня в палец, когда я отказалась давать ему отгул по причине «полнолуния и экзистенциального кризиса». Заказ канцелярии превратился в логистику чудес. Обычные ручки закончились еще в феврале, когда Велес решил подписывать указы только самопишущими гусиными перьями. Пришлось заключать договор со стаями жар—птиц. А бумага?! Они же теперь все отказываются работать на целлюлозе, подавай им настоящую бересту формата А4. Где мне её брать тоннами? Еле нашла артель в Сибири, теперь разгружаем фуры. А вчера вот Полуденицы взбунтовались! Из—за ранней весны они проснулись злые и голодные. Теперь мне нужно согласовывать графики полевых работ аграрных артелей так, чтобы ни один тракторист не попал под прямые солнечные лучи с 12:00 до 14:00. Иначе штрафы комбайнёрами им выплачивать будем. Вы представляете?!