Бюрократия для бессмертных

Гамаюн лишь могла качать головой, хохоча и утирая слёзы.

— …Ну и вишенка на торте — отчетность Симаргла, — я махнула рукой в сторону лотка для входящей почты, где высилась гора берестяных грамот. — Он же теперь наш главный выездной инспектор. Летает, блюдет порядок. Но писать отчеты ненавидит. Приносит мне дымящиеся куски коры с выжженными буквами и говорит: «Дашенька, оформи». И я печатаю в чарокомпе: «Симарглом проведена беседа с Лешим касательно несанкционированного роста мухоморов вблизи парковки. Вынесено устное предупреждение.»

Я выдохлась, перечисляя всё это. Гамаюн всё так же мелодично хохотала, и звук её голоса заставил стрелки часов в приёмной пойти чуть медленнее. За окном воробьи цвета лазурита дрались за крошки с тем самым агрессивным видом, который обычно приписывали уличным голубям.

— Весна, — отсмеявшись, философски заметила Гамаюн, поправляя вуаль. — Время пробуждения. Держись, девочка. Сейчас ещё вот пройдет ледоход на Москве—реке, русалки начнут требовать права на рыболовство, а сезон шашлыков откроет сезон лесных пожаров. Работы будет хоть отбавляй.

— И не говорите… – вздохнула я. — А можно вопрос? Когда этот бардак закончится? Когда Русь окончательно проснется?

Гамаюн допила свой чай. На дне чашки остался странный узор, напоминающий карту звездного неба.

— А он не закончится, деточка, — спокойно сказала пророчица, вставая с кресла. — Он теперь всегда такой будет. Просто ты привыкнешь. Просыпаться — процесс долгий, хлопотный. То одеяло скинешь, то чихнешь, то ногу сведет. Твоя работа сейчас — подавать тапочки этому великану, пока он потягивается.

Она шагнула к двери, обернулась, сверкнув лукавым глазом:

— А сейчас тебе из мэрии позвонят, там похоже жар—птицы опять памятник Жукову обсидели… — и исчезла в облаке золотых искр, оставив после себя лишь слабый аромат миндаля и звук настоящей, живой весны.

А я осталась одна. Вздохнула, открыла свежий бланк объяснительной и начала печать заголовок: «Почему Кикимора Болотная явилась на совещание в Департамент градостроительства в одной только тине». Тишину приёмной разорвала трель чарофонного звонка…

***

Рабочий день на Большой Якиманке, 45 затих. За окном окончательно стемнело, и уличные фонари бросали на мокрый асфальт дрожащие пятна света.

Я выключила свой чарокомп — экран в последний раз вспыхнул сапфировым светом и погас. Горыня уже полчаса как испарится домой, к Богдане. Владислава укатила еще днем на важную встречу, оставив меня закрывать табель нашего слегка разросшегося «отдела».

В приёмной царила приятная тишина, пахло недавней грозой и немного мятой от моего чая. Накинув легкий плащ, я подхватила ридикюль и уже взялась за ручку входной двери приёмной, когда воздух в центре комнаты пошел рябью. Никаких чар, никакой вспышки.

За три месяца работы здесь удивляться внезапным появлениям я перестала. Это была рутина. Просто пространство словно моргнуло, и он оказался прямо посреди ковра. Это было настолько привычно, что я даже не вздрогнула.

Он возник прямо из пустоты. Высокий, одетый во всё черное: идеально скроенный костюм, который выглядел слишком дорого для простого смертного, тяжелое серебряное кольцо—печатка на пальце и волосы цвета воронова крыла, падающие на лоб небрежной, но продуманной волной. На вид ему было лет тридцать. Красавчик. Тот самый типаж «опасный мужчина», от которого тётя Глафира велела держаться подальше.

Только вот красавчик был бледен как смерть. Он сделал шаг ко мне, пошатнулся, оперся рукой о стену, оставляя на дубовых панелях черные следы копоти, и посмотрел на меня. Его глаза были угольно—черными, и в них стояла такая бездна усталости, что мне стало не по себе.

— Вам плохо? — участливо спросила я, делая шаг навстречу. — Может, воды? Или вызвать целителя?

Его лицо исказилось гримасой боли. Взгляд начал блуждать по комнате, не фокусируясь ни на чем конкретно, пока наконец не остановился на мне. В этот момент колени его подогнулись.

Он падал абсолютно беззвучно. Никаких криков, никакого хруста — просто тяжелое тело начало заваливаться вперед.

У меня даже пульс не участился. Профессиональная деформация сработала быстрее рефлексов обычной девушки. «Истощение резерва, — пронеслось в голове. — Или откат портала».

Шагнув в сторону, я пропустила падающее тело на мягкий ковер. Мужчина рухнул навзничь, раскинув руки, и замер. Только грудь тяжело вздымалась под дорогим кашемиром.

Паника? О нет. Работа у Владиславы учит реагировать быстро. Если в твоей приёмной падает без сознания брюнет—красавец, да хоть трехголовый змей, значит, так надо. Это всего лишь обычный рабочий вторник.

Метнулась обратно к столу. Палец уверенно вдавил кнопку экстренного вызова под столешницей. Короткий сигнал пискнул, сообщая, что сообщение отправлено Ярославу Лаврентьевичу и Горыне. Кто быстрее доберётся.

Налив в стакан воды, подошла к лежащему мужчине. Он дышал ровно, но очень поверхностно, будто экономил каждую крупицу энергии. Я опустилась на колени рядом. Вблизи он оказался еще красивее: высокие скулы, густые ресницы, четкая линия подбородка, мой внутренний эстет отметил, что форма губ у него идеальная для поцелуев, хотя характер наверняка скверный.

«Экземплярчик что надо», — мелькнула в голове шальная мысль, даже без сознания он выглядел опасно—притягательно. Решив привести его в чувство старым дедовским способом, я обмакнула пальцы в воду и хотела аккуратно похлопать его по бледной щеке. Только я занесла руку, как это случилось.

Мои пальцы замерли в миллиметре от его кожи. Глаза его распахнулись. И это были не человеческие глаза. Зрачки вытянулись в вертикальные щели, а радужка полыхнула жидким золотом. В то же мгновение его рука, до этого безвольно лежавшая на ковре, молниеносно взметнулась. Стальной хват пальцев сомкнулся на моем запястье. Одним резким, нечеловечески сильным рывком он перекатил меня через себя. Рывок был такой силы, что законы физики временно уволились. Меня дернуло вниз, мир перевернулся, и через секунду я оказалась распластанной на полу, больно ударившись лопатками. Где—то рядом послышался плеск воды и звук разбитого стакана.

Тяжелое, горячее тело придавило меня сверху, лишая возможности вдохнуть. Одна его рука мертвой хваткой держала оба моих запястья над головой, вторая упиралась в ковер возле моего плеча. Наши лица оказались в опасной близости. От него пахло сухим камнем и чем—то диким, звериным. Золотые глаза смотрели сквозь меня. Он тяжело дышал, обнажая в оскале удлинившиеся верхние клыки.

Я открыла рот, чтобы спросить, какого лешего происходит, но смогла выдавить только тихий: — Пф...

Именно в этот момент дверь приёмной с грохотом распахнулась, едва не слетев с петель.

На пороге стоял Ярослав Лаврентьевич Соболев. Без пиджака, с закатанными рукавами рубашки, обнажавшими крепкие предплечья. Лицо полковника выражало высшую степень недоумения.

Он окинул взглядом открывшуюся композицию: секретарь Дарья Шулянская лежит на полу, надежно зафиксированная неизвестным мужчиной модельной внешности в позе, которая однозначно нарушает все пункты трудового договора о домогательствах.

Ярослав моргнул. Протер глаза. Снова надел. Картина не изменилась.

— Так, — спокойно произнес полковник Соболев, доставая из кармана амулет—передатчик. — Горыня, отбой тревоги. Код "Синий". У нас тут несанкционированный физический контакт категории А. Спускайся, наш Василий объявился. И захвати аптечку.

В следующую секунду хватка на моих руках ослабла. Мужское тело надо мной обмякло, превращаясь из монолитного пресса в просто очень тяжелого человека. Он уткнулся лбом мне в плечо, судорожно выдохнув, и прошептал куда—то в ткань моей блузки: — Простите... рефлекс...

— Интересный способ знакомства ты выбрал, Шуйский, — невозмутимо произнес Ярослав. — Помочь подняться? Или может мне выйти? Вдруг вы еще не закончили знакомство и ты собирался перейти к горизонтальным переговорам?

Брюнет надо мной глухо застонал, пряча лицо глубже. Кажется, уши у него тоже начали стремительно краснеть.

— Она... пахнет правильно, — хрипло выдохнул он мне в шею.

Пальцы его наконец разжались, и мужчина безвольно скатился вбок, растянувшись на ковре во весь свой немалый рост.

Я села, тяжело дыша и судорожно поправляя сбившийся воротник блузки и съехавший жакет. Щеки горели то ли от удара о жесткий ворс, то ли от внезапной близости с этим «экземплярчиком».

— Спасибо за комплимент, — буркнула я, стараясь вернуть себе профессиональную невозмутимость офис—менеджера, хотя сердце всё еще пыталось пробить ребра. — Обычно мужчины начинают хотя бы с «здравствуйте» или предложения выпить кофе. Полежать на полу — это уже второе свидание.

Брюнет тем временем сел. Его идеально скроенный костюм теперь годился только для мытья полов, а на бледном лице проступила испарина. Он выглядел так, будто лично толкал впереди себя товарный состав от Владивостока до Москвы.

— Василий? — удивленно рыкнул Горыня, появляясь за плечом Соболева и опуская аптечку. — Ты чего здесь делаешь? Ты ж где—то под Мурманском должен полярное сияние голыми руками ловить.

Василий поморщился, словно упоминание Мурманска причиняло ему физическую боль.

— Я не был под Мурманском, — глухо ответил он, массируя переносицу. — Я был в Писаной…Сегодня днем я почувствовал нарушение границ.

После этих слов Горыня и Ярослав нахмурились.

— И что? Мало ли нелегалов сейчас шастает. Беженцы, потерявшиеся туристы. Стоило из—за этого врываться в приёмную? — нахмурилась я.

— Это были не физические нелегалы, — покачал он головой. — Физического тела можно коснуться, — продолжил мужчина, поднимаясь на ноги. Теперь он двигался плавно, собирая себя в единое целое, как боевой механизм. — От физического тела остается запах, следы на паркете и запись на камерах наблюдения. А то, что я почувствовал сегодня... оно не имеет плотности. Оно не дышит. Оно просто вычитает реальность вокруг себя. Это Скверна. Я не видел её, — Василий устало провел рукой по волосам, убирая со лба влажную прядь. — И никто бы не увидел. Она... нематериальна. Как сквозняк из—под двери. Я смог лишь почувствовать этот холод кожей и позвать Чура.

Имя древнего духа заставило воздух в приемной стать плотным.

— Он справился, — глухо продолжил Шуйский, опираясь спиной о стену, так как стоять ровно ему давалось с видимым трудом. Василий поднял на нас абсолютно больные глаза. — Нужно предупредить всех.

Ярослав Лаврентьевич, который за секунду превратился из расслабленного мужа обратно в полковника службы безопасности, коротко кивнул. Его движения стали резкими, скупыми.

— Мы этим займемся…

— А мне нужен отдых, — перебил его Василий, отталкиваясь от стены. Его заметно пошатывало, а кожа приобрела тот специфический сероватый оттенок, который бывает у людей после большой кровопотери или тяжелого магического истощения. — Если я сейчас попытаюсь перенестись, меня размажет тонким слоем от Китай—города до Преображенской. Пойду пешком. По старинке.

Он сделал шаг к выходу, тяжело переставляя ноги.

Ярослав ободряюще хлопнул друга по плечу: — Вась, ты держись. Завтра к обеду будь на ногах. Нам понадобится твоя голова ясной.

Шуйский лишь молча дернул подбородком в знак согласия. Мужчины переглянулись. Не было ни вспышек, ни грома. Просто пространство над диваном для посетителей пошло густой рябью, исказилось, и фигуры Горыни и Ярослава просто растворились в воздухе. Василий постоял еще мгновение, затем он медленно развернулся и побрел к выходу из приёмной. На пороге он замер. Обернулся.

Это был очень странный взгляд. Оценивающий. Пронизывающий. Так ювелир смотрит на необработанный алмаз, прикидывая, сколько граней нужно нанести, чтобы тот засиял, или расколется ли камень от первого же удара. В глубине его черных глаз мелькнуло узнавание, смешанное с тревогой. Будто он только что увидел во мне что—то, чего не замечал раньше.

Наши взгляды встретились на долю секунды. Я замерла, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Что это значило? Почему он смотрит на меня так, будто я следующая в списке этой твари?

— Что? У меня что—то на лице? Или молния на юбке расстегнулась? — непроизвольно поежилась и поправила воротник блузки, чувствуя, как щеки снова заливает краска, но теперь уже от неловкости и холода.

Василий моргнул, сбрасывая наваждение. Уголок его губ дрогнул в слабой, вымученной усмешке.

— Нет, барышня. Всё в порядке. Вы... очень правильно пахнете. Для человека.

С этими словами он толкнул входную дверь и молча вышел в коридор. Тяжелая дубовая дверь закрылась за ним с тихим щелчком.

Я осталась одна. Снова. Только теперь посреди приёмной, где на ковре осталась лужа от пролитой воды и осколки разбитого стакана, а в воздухе висел запах беды. Я пожала плечами. Мало ли что могло вызвать такой взгляд у мужика, который последние четыре месяца ловил северное сияние (или чем он там на самом деле занимался в Писаной). Усталость, магическое истощение... Может, я просто напоминаю ему бывшую жену. Или начальницу налоговой инспекции. Да мало ли. У каждого свои скелеты в шкафу и тараканы в голове.

Вздохнув, накинула на плечо ремешок ридикюля и щелкнула тумблером общего освещения. Золотистый свет погас, оставляя комнату во власти уличных фонарей. Рабочий день официально закончился. Второй раз за сегодня.

Выйдя наконец на улицу, я вдохнула прохладный весенний воздух. Голова слегка гудела. Хотелось горячего чая, пушистого пледа и чтобы кто—нибудь объяснил мне, почему работа секретарем оказалась опаснее, чем должность сапера. Вздохнув ещё раз, плотнее запахнула плащ и решительно зашагала к метро. Домой.

***

Василий Шуйский.

Я стоял в густой тени доходного дома напротив конторы, прислонившись плечом к ледяному граниту, и не двигался с места, пока рыжая макушка барышни Дарьи — и её изумрудные глаза, которые успел рассмотреть слишком близко, — не скрылась в толпе спешащих к метро горожан. Только сейчас, когда барышня почти растворилась в вечерней толпе, позволил себе закрыть глаза и медленно выдохнуть сквозь стиснутые зубы.

В голове билась только одна мысль, острая и злая, как осколок стекла: Как? Как я мог так просчитаться?

Всё должно было быть иначе. Я же знал, что контора будет пуста минимум до утра. Мне нужна была всего одна ночь. Одна шишова15 ночь тишины, чтобы просто рухнуть на диван в кабинете Ярослава и провалиться в сон без сновидений.

А теперь всё пошло прахом. Из—за одной рыжей девчонки с глазами цвета малахита.

Воспоминания нахлынули сами собой. Это случилось год назад… Год назад моя жизнь разделилась на «до» и «после», проведя жирную черту гниющей смолой по самому сердцу. Всё началось в ту проклятую ночь, ровно двенадцать месяцев назад, умер тот, кто был ближе брата. Я помнил лишь липкий ужас морга, свинцовую тяжесть в ногах и вкус дешевой водки, которой пытался залить пожар внутри. Я напился до беспамятства, до потери человеческого облика, запершись в старой охотничьей заимке под Звенигородом.

Именно там это и случилось.

Я не звал его. Древний дух сам нашел лазейку в пьяном, сломанном разуме. Чур16 ворвался в меня не как гость, а как завоеватель. И он был сильнее. О, боги, насколько же он был сильнее смертной оболочки боярина Шуйского!

Древний дух почти победил меня. Почти вытеснил сознание человека в самые темные углы подсознания, превратив моё тело в свою марионетку. И любил этот древний суровый дух Азовку17 — волею судьбы оказавшуюся в теле Марии, жены самого Князя.18

Вот только Чур любил свой мираж, свою каменную богиню, а я... Я видел перед собой женщину. Живую, властную, язвительную Марию. И тоже любил её. Это была чужая, неправильная, выжженная дотла чужой волей любовь. Она текла по моим венам вместо крови, заставляя совершать поступки, от которых потом хотелось разбить голову о стену. Но сделать я ничего не мог. Руки сами тянулись к ней, разум туманился при звуке её голоса.

Лишь полгода спустя, когда Симаргл смог вытащить из меня и Княгини Марии сущности Чура и Азовки, я впервые за долгое время смог вздохнуть полной грудью. Свобода опьянила. Казалось, кошмар кончился.

Но нет. Чувства Чура оказались настолько сильны, въелись так глубоко, что даже чистый сосуд моего тела продолжал любить Марию. Пусть в ней больше не было ни капли древней магии Азовки, пусть она смотрела на меня лишь как на постороннего — сердце моё заходилось болью каждый раз, когда она отворачивалась.

Через две недели после «освобождения» я пришел к покоям Князя. Не боярином, не воином — побитой собакой. Упал на колени прямо на дорогие ковры и взмолился: — Отправь меня куда—нибудь. На край света. В Навь, в Пекло, в Тмутаракань. Или вели казнить меня. Иначе я сорвусь. Я возьму её силой или убью любого, кто косо посмотрит в её сторону. Я себя не контролирую. Эта одержимость сожрет меня заживо.

Князь тогда долго молчал. А потом в комнате возник Симаргл. Белоснежный крылатый пес, Посланник Богов. Он подошел ко мне, ткнулся мокрым носом в висок и тихо сказал человеческим голосом:

— Я могу помочь тебе. Но это будет долго. Очень долго. И больно. Ты готов стать никем ради того, чтобы снова стать собой?

Я готов был на всё!

Симаргл отправил меня в Томскую Писаницу19. Там, среди древних скал с петроглифами20, где само время течет иначе, я жил практически отшельником последние шесть месяцев. Медведи обходили мою берлогу стороной, а местные шаманы приносили мне еду, боясь смотреть в глаза.

И вот сегодня, именно сегодня состоялся обряд. Невероятно сложный и невероятно грязный ритуал очищения, какой только знал Симаргл. Он вымывал из костей, из крови, из сердца, из самой моей души память о запахе кожи Марии, о цвете её глаз, о тепле её рук. Всё вымывали! Боль была такой, что смерть казалась милосердием.

Когда всё закончилось, солнце уже село. Я лежал на холодных камнях, пустой и легкий, словно сухой осенний лист. Условие обряда было жестким и абсолютным: до первого луча рассвета я не должен видеть лица женщин. Ни одной. Потому что душа, очищенная до состояния белого листа, впитывает первый же образ навечно. И я прикиплю намертво, стану рабом первой встречной, будь то безобразная старуха, младенец или краса—девица с изумрудным огнём в глазах и червонными кудрями.

Я был слаб. Готов был остаться ночевать в сырой пещере, завернувшись в медвежью шкуру. Но тут мир содрогнулся. По нервам ударило током — вторжение. Скверна. Та самая дрянь, которую не ждали, о которой не ведали.

Выбора не было. Чтобы защитить границу, нужен был Страж. Нужен был Чур. Я воззвал к нему. Древний дух явился мгновенно, недовольный, ворчащий, но дело свое сделал — закрыл прореху мастерски, впаяв кусок новой реальности поверх гнили. «Предупреди всех, — прохрипел Чур, исчезая. — Один в следующий раз я могу и не удержать».

И я решился. Решился переместиться порталом. Прямиком в контору. Логика была железной: там свои. Там только Горыня и Ярослав. Кто же знал, что именно сегодня вечером эта рыжая задержаться на работе, наводя порядок в картотеке, ну или что она там делала?

Я смотрел на удаляющуюся фигурку барышни, плотнее запахнувшую плащ. Её походка была легкой, чуть подпрыгивающей. Обычная московская барышня. Уставшая после работы. Совершенно обычная и совершенно необыкновенная…

Она пахнет правильно. Эти слова Чура, сказанные мной, пока прижимал её к полу, эхом отдавались в черепе. Правильный запах. Безопасный. Родной. Для древнего духа границы всё, что не несло угрозы очагу, было «правильным».

Но я—то не был духом. И понимание обрушилось холодной лавиной ужаса. Обряд очищения прошел успешно. Мою душу выскребли дочиста. И сегодня, нависая над ней на полу приёмной, моё абсолютно пустое, чистое, изголодавшееся естество увидело первую женщину.

И оно потянулось к ней. Инстинктивно. Рефлекторно. Заполняя пустоту тем, что оказалось ближе всего. И она пахла жизнью. Теплом. Кровью. Человеческой суетой.

Проклятье. Обряд пошел прахом. Я думал, что спасся от любви к Марии, а вместо этого только что привязал себя к ней. К барышне, от которой пахнет чаем с мятой, малиной и чернилами, которая читает книжки и не любит сквозняки.

Из парадного вышел дворник, подозрительно покосившись на дорого одетого господина, стоящего столбом в темноте. Я очнулся. Нужно было уходить. Идти пешком через полгорода, чтобы хоть немного заземлить эту безумную, внезапно вспыхнувшую тягу.

Оттолкнулся от стены. Ноги слушались плохо, суставы ныли после телепортации. Медленно, стараясь не привлекать внимания, двинулся прочь от конторы. Каждый шаг давался с трудом, будто шел против сильного течения реки.

Уже дойдя до угла переулка, не выдержал. Резко развернулся. Взгляд метнулся к толпе людей, и сразу же выхватил её силуэт.

— Дар–р–рь–я... — шепнул, словно пробуя на вкус её имя.

Живая. Тёплая. Настоящая. Клеймо на душе, поставленное самой судьбой. Теперь — мой личный сорт проказы… И пусть только кто—нибудь посмеет глянуть в её сторону косо.

Резко отвернулся, и шагнул в густую темноту арки, ведущую в лабиринты старых дворов.

***

Глава 3

Даша.

Утро началось с того, что я проспала. Будильник просто не сработал — стрелки намертво застыли на трех часах ночи, а кукушка внутри, видимо, тихо скончалась от разрыва механизма еще во сне. Причиной тому, что я проспала, был он. Шуйский. Взял, да и приснился мне.

Сон был до одури реальный, липкий и пахнущий пещерой. Вот только это не был запах тлена или сырости — это был аромат самой земли, глубокий и первородный. Он бил в ноздри густым настоем мокрого известняка, озона после давних гроз и чего—то металлического, похожего на холодную медь. В этой смеси угадывались нотки затухающего костра и сухой пыли веков, которая скрипела на зубах, если сделать слишком резкий вдох. Воздух здесь казался живым: он дышал тысячелетним сном камней. Так пах он. Василий Шуйский.

Он стоял в темноте моей спальни. Его черные глаза светились в полумраке, как угли в печи. Он ничего не говорил, только медленно тянул ко мне руки — не чтобы схватить, а словно пытаясь коснуться. От его ладоней исходил такой могильный холод, что у меня онемели губы.

«Ты моя печать», — прошептал он, прежде чем я закричала и проснулась в своей кровати, судорожно вцепившись в одеяло.

В контору я вошла ровно в девять ноль—ноль, чувствуя себя так, будто всю ночь разгружала вагоны с чугунными болванками. Голова гудела, во рту пересохло. Я плеснула себе воды и рухнула в свое кресло. Нужно было работать. Рутина лечит лучше всего.

Я включила чарокомп. Первым делом нужно было оформить вчерашний инцидент для архива. «Шуйский В.И., несанкционированный физический контакт категории А». Пальцы забегали по перламутровым клавишам, ища в недрах чарокомпа карточку сотрудника. Ага, вот она. Первым делом на экране появился снимок Шуйского. Ну что сказать, вчера мне не показалось. Хищник. Как есть — хищник. Только в сюртуке с иголочки и в галстуке. Лицо… Красивое? Да. Пугающее? Очень! Волосы цвета воронова крыла. Прямой нос. Скулы — резкие, острые, чуть поросшие темной щетиной, казалось, проведешь пальцем — порежешь руку о его челюсть. Губы плотно сжаты в тонкую, неодобрительную линию, но всегда готовые дрогнуть в кривой усмешке. И под смоляными дугами бровей глаза. Черные—черные, как сама бездна! Даже со снимка могущие проникнуть в душу. Моргнула и перелистнула дальше.

Итак:

ФИО: Шуйский Василий Иванович.

Статус: Капитан особого отдела.

Происхождение: Потомственный боярин (вот это поворот), потомственный военный. Назначение: Полгода назад откомандирован в спецподразделение под командование полковника Соболева Я.Л.

Связи: Друг майора Разумовского Г.И. (Горыня).

Примечания: наблюдается нестабильность после контакта с духом Чуром. Рекомендуется отстранение от дел или отпуск.

Я откинулась на спинку кресла, жуя кончик ручки. Ишь ты, одни бояре да высокие чины вокруг.

Дверь приёмной распахнулась, вошла моя начальница. Выглядела Владислава... специфично. Идеальный костюм сидел безупречно, но её волосы слегка дымились, а на скуле проступало свечение, похожее на лишайник. Она закатила глаза к потолку так сильно, что, казалось, увидела саму Млечную Тропу. Это движение явно адресовалось мне и означало примерно следующее: «Снова эти бессмертные нытики, Даш, прости, вызывают к Князю, буду поздно, держись».

Она бросила стопку бумаг мне на стол:

— Я всё подписала. Кроме отчета для Жукова, чуть позже почитаю внимательнее и внесу правки.