Бюрократия для бессмертных

Дара Бояринова

Бюрократия для бессмертных

Глава 1

Даша.

Я с головой ушла в строки, когда над ухом раздался голос, от которого медная пряжка на моем корсете нервно звякнула.

— Дашенька, деточка, ты так увлеченно водишь пальчиком по строчкам, что я уж испугалась — не сглаз ли какой читаешь?

Я вздрогнула, едва не выронив книгу. Передо мной стояла Велена Гордеева, златовласая красавица, чей стальной характер успешно маскировался под кружевным воротничком и милой улыбкой.

— Тётя Веля, здравствуй! — подскочила, целуя её в щёку. — Ну какой сглаз? Это же Даная Видная, новая её история «Архивы Железной Костромы».

Я кивком указала ей на стул напротив. Интерьер заведения «Клюквенная тяга» всегда действовал на меня умиротворяюще. За огромными арочными окнами падал густой московский снег, но здесь, внутри, царила совсем другая атмосфера — старославянский шик во всей его красе. Стены из толстых бревен были выбелены до цвета первого снега, а массивные потолочные балки переплетались с сетью медных труб, по которым тихо гудел горячий воздух. Вместо люстр под потолком висели огромные стеклянные колбы—лампады, где металось пойманное синеватое пламя. Мебель была тяжелой, дубовой: столы стояли на литых чугунных опорах в форме лап медведей, а стулья венчали резные навершия в виде голов вещих птиц. Пахло здесь всегда свежим хлебом, мёдом и почему—то чуть—чуть машинным маслом. На барной стойке стоял граммофон, игла которого скользила по пластинке.

Велена грациозно опустилась в кресло. Кожа её длинного пальто скрипнула, как новенькая. Она поправила высокую шляпку—цилиндр, украшенную вместо пера настоящим, хоть и миниатюрным, работающим флюгером.

Официант—подавальщик — молодой парень в косоворотке и тонкой вязаной безрукавке — бесшумно поставил перед ней чашку тонкого фарфора. Я покосилась на свою порцию: у меня был огромный бокал цветного стекла, похожий на химическую реторту, наполненный дымящимся сбитнем с можжевельником. Рядом на блюдечке лежала гора имбирных пряников.

Отпив глоток травяного взвара, Велена прищурилась, разглядывая мой наряд. Сегодня я выгуляла свой любимый комплект: темно—синяя бархатная юбка—понева со стальными кольцами вместо пояса, белоснежная батистовая блуза с пышными рукавами—фонариками и высокий кожаный корсет—боди, прошитый медной проволокой. На ногах — тяжелые ботинки на шнуровке с бронзовыми набойками.

Отпив ещё глоток, она прищурилась: — Закончила уже учебу?

— Вчера диплом защитила, — призналась я, наконец откладывая книгу на стол обложкой вверх. Бумага приятно захрустела под пальцами. — Теперь я магистр визуальной эклектики. Звучит красиво, да толку мало.

— И чем заниматься думаешь? — Велена ловко подцепила золотыми щипчиками кусок колотого сахара, бросила в чай и принялась размешивать его маленькой серебряной ложечкой. Звук получился чистым, хрустальным. — Обратно в мастерскую пойдешь? Медальоны гравировать? Руки у тебя, конечно, золотые, да скучно тебе там будет, вижу же. Ты глазами своими синими вечно куда—то далеко смотришь.

Я пожала плечами, глядя, как за окном проезжает паровой экипаж. Из выхлопной трубы зверя валил густой белый дым.

— Не решила еще. Хочется чего—то... настоящего. Но таких мест немного. Те, что подходят мне, им не подхожу я, а тем, где подхожу я, не подходят мне… — вздохнула я.

Велена хитро улыбнулась, и наклонившись ко мне через весь стол, обдав ароматом дорогих духов, понизила голос до шепота:

— Есть у меня одно местечко. Тихое такое, неприметное. Контора государственная, бумажки пишут. Но контора эта... ну скажем так, непростая. Секретарша их упорхнула намедни, а замену найти не могут, — она сделала драматическую паузу, откусила пряник и продолжила, — там специфика особая. Но думаю, ты справишься.

Я посмотрела на закрытую книгу автора Данаи Видной. В её страшных романах герои попадали из своего мира в нашу светлую Русь. А тут сама Русь, живая, пахнущая мёдом и озоном, предлагала мне работу.

Глянула на Велену. Потом снова на окно, где сквозь метель уже пробивались отсветы вывесок Китай–города.

— Где собеседоваться? — спросила я, чувствуя, как медная проволока на корсете начинает весело потрескивать от предвкушения.

— Один момент.

Велена достала из ридикюля чарофон1, и набрала номер:

— Гоша? Здравствуй, золотой. Да, я. Слушай, ты мне вот что скажи... Ты для конторы Владиславы нового секретаря нашел уже? Что значит «нет»? Третий день пошел, а вы всё перебираете?

Велена недовольно цокнула языком, свободной рукой подзывая официанта, чтобы заказать еще порцию имбирных пряников. Из трубки донеслось возмущенное бормотание собеседника.

— Не бухти мне тут про кадровый голод! — отрезала Велена, повышая голос ровно настолько, чтобы заглушить шум чайной. — У меня тут девушка сидит, Дарья Шулянская. Племянница моей подруги покойной. Золото, а не девочка. Умненькая, глазастая, диплом только вчера защитила. Вполне может быть секретарем, справится. Грамотная, бойкая, читать любит запоем — значит, инструкции осилит. Запиши фамилию: Шу–лян–ска–я. Всё, жди завтра.

Она сбросила вызов и аккуратно убрала аппарат обратно в ридикюль.

— Значит так, — сказала она, строго глядя на меня. — Завтра в девять ноль—ноль утра. Чтоб минута в минуту была. Большая Якиманка, дом сорок пять. Вход со двора, железная дверь с молотком в виде головы ворона. Скажешь охране: «К Владиславе Богдановне, Велена прислала». Там тебя встретят.

***

Улица встретила нас колючим ветром, швыряющим в лицо мокрый снег. Велена поежилась, плотнее запахивая пальто.

— На сегодня променадов не будет, — решительно заявила она, подзывая к обочине приземистый автомобиль. Он выглядел как гибрид кареты и жука: черный лакированный корпус на высоких красных резиновых колесах, медные заклепки по периметру и спереди — латунная решетка радиатора, из которой валил густой белый пар.

Я молча кивнула, прижимая книгу к груди. Мы погрузились внутрь. Кожаный салон пах хвоей и дорогим табаком. Возница — суровый бородатый мужчина в очках—гогглах поверх шапки—ушанки — лишь кивнул нам в зеркальце заднего вида. Автомобиль заурчал громче и плавно тронулся с места.

Ехали мы недолго. Мой дом находился в тихом Замоскворечье. Я поднялась по каменным ступеням на второй этаж. Ключ со скрипом провернулся в замке.

В квартире пахло сушеными яблоками, пчелиным воском и старыми книгами. Это была моя крепость, оставшаяся от тёти Глафиры. Я прислонилась лбом к холодной резной филенке двери. Моя квартира. Вернее, наследство от тёти Глафиры. Для Гордеевых с их алмазными залежами в Якутии это жилье показалось бы тесным чердаком, но для меня оно было целым миром. Огромное окно—фонарь выходило прямо на капище Перуна, а пол был уложен старым паркетом «ёлочкой», который вздыхал при каждом шаге. Стены были заставлены стеллажами до самого скошенного потолка. Здесь стояли и фолианты в переплетах, и детективы, и классика, и мои любимые романы Данаи Видной. Медная труба отопления изгибалась причудливой спиралью, служа вешалкой для моих корсетов и тяжелой меховой душегрейки.

Как только дверь закрылась за моей спиной, отрезая шум города, напускная бодрость слетела с меня, словно дешевая позолота. Тяжесть опустилась на плечи свинцовым плащом.

Я сбросила тяжелые ботинки у порога и прошла в гостиную. Зажгла свет: под потолком вспыхнули газовые рожки, стилизованные под старинные фонари, залив комнату теплым янтарным сиянием.

Только здесь, в этой оглушающей тишине, я позволила себе выдохнуть. Я осталась одна. Совсем.

Родителей я почти не помнила. Они пропали, когда мне было пять — просто ушли в экспедицию на Алтай и растворились в тумане вместе со всей группой ученых—картографов. Меня забрала сестра отца, Глафира.

Снаружи тетя казалась монументальной и пугающей: вечно поджатые губы, строгий пучок волос, стальные пальцы, которыми она могла свернуть шею любому обидчику. Но под этой броней билось огромное, безразмерное сердце. Своих детей у неё не случилось, хотя замужем она побывала трижды, и каждый раз это была отдельная комедия положений.

Прошла на кухню, щелкнула пальцами, зажигая газовую горелку под пузатым медным чайником, и достала с полки жестянку с тётиным «ведьминым сбором». Воспоминания текли сами собой, согревая лучше любого чая.

Первый муж тёти Глафиры, Игнат, был часовщиком. Маленький, суетливый человечек, постоянно пытавшийся научить кукушку в часах петь гимн «Боже, Князя храни» задом наперед. Однажды механизм переклинило, кукушка вылетела в окно и улетела в сторону Воробьевых гор. Игнат так расстроился, что уехал следом за ней в Сибирь строить телеграфную сеть. А квартиру и пару своих патентов, кстати очень прибыльных, оставил Глафире.

Второй, Савва, был кондитером. Человек—праздник. От него нам достался патент на производство леденцов, которые никогда не липнут к зубам, и небольшое состояние. Ушел он тоже эпично — влюбился в цирковую акробатку и сбежал с бродячим цирком, оставив записку в банке с мукой. От него тётке досталась неплохая сумма наличными и кондитерская лавка.

Третий, Аркадий, был фотографом—портретистом. Художественная натура. Тоже ушел сам, заявив, что светотень в браке угнетает его тонкую душу, но оставил тёте огромный дубовый шкаф, набитый идеально рассортированные по алфавиту коробками с пуговицами и ассигнаций почти на триста тысяч золотых рублей — платой за портреты московской знати.

Так что, мы никогда не бедствовали. Пусть до алмазных залежей мужа Велены, Богдана Гордеева, нам было как пешком до Луны, но жили мы сытно, тепло и весело. Тётка умудрялась продавать чертежи первого мужа, леденцы второго и сдавать фотостудию третьего. Она вкладывала в меня всё. Мои рыжие волосы были её гордостью, а мой интерес к механике она поощряла, покупая разобранные будильники, чтобы я училась их собирать.

А потом случились Кавказские горы. Глафира решила, что ей жизненно необходимо покорить Эльбрус, потому что «там, девочка моя, воздух такой — мысли звенят!» Группа попала под внезапную лавину. Нашли только её ледоруб и разбитые очки…

Чайник на плите засвистел пронзительно и одиноко. Звук эхом отразился от пустых стен. Я стояла посреди кухни, сжимая в руках теплую чашку, и впервые за долгое время позволила себе заплакать. Не тихо всхлипывать, а реветь в голос, некрасиво, содрогаясь всем телом. Потому что теперь я осталась совсем одна. Родители — призраки прошлого. А тётка... тётка ушла искать звенящий воздух и нашла вечность.

И завтра в девять утра мне нужно будет улыбаться новой работодательнице, делать вид, что я крепкая, современная девица, готовая печатать протоколы и варить кофе. Ради чего? Чтобы не слышать этот свист чайника. Чтобы заполнить оглушающую тишину пустой квартиры хоть каким—то делом. Тётя всегда говорила: «Дарья, главное в жизни — найти дело, ради которого стоит вставать с печи».

***

Каждому хочется, чтобы его утро начиналось с запаха кофе, солнечного лучика, щекочущего нос, и мурлычущего кота, уткнувшегося в ухо, но моё утро началось с пронзительного, почти ультразвукового воя. Никакие коты меня не будили — у меня вообще нет домашних животных, если не считать засохший кактус на подоконнике, который я забываю поливать со времен первой сессии. Это надрывался мой новенький чаробудильник, встроенный прямо в изголовье кровати.

Я села, пытаясь разлепить глаза. Пять минут под горячим душем, стянула непослушную рыжую гриву в тугой узел на затылке, оставив лишь один локон у виска, быстрый и лёгкий макияж, строгий костюм—тальер2 из темно—сливового сукна, под жакет тонкая белая шелковая блуза с высоким воротом, из украшений скромные серьги с изумрудиками, золотые часики, подаренные тётей на выпускной, и тяжелая брошь—сова на воротнике блузки. Надев тёплые ботиночки на небольшом каблуке, осмотрела себя в зеркале. Отлично. Скромно, сдержанно, по—деловому. То, что нужно для собеседования. Накинула шубку с капюшоном и помчалась вниз, так как извозчик уже прибыл.

Большая Якиманка, 45 встретила меня гулкой тишиной старинного подъезда. Лифт, больше похожий на позолоченную птичью клетку, поднял меня на второй этаж. Двери разъехались со скрипом, напоминающим крик раненой чайки.

Приемная агентства выглядела именно так, как я себе представляла. Стены обшиты темными дубовыми панелями, по углам стоят массивные шкафы—витрины, где за стеклом стояли папки в огромном количестве. Пол устлан толстым ковром цвета мха. Но посреди этого классического великолепия стоял огромный письменный стол из карельской березы, на котором возвышался чарокомп3. Его экран светился глубоким сапфировым светом, а клавиатура была инкрустирована перламутром. Рядом стояла чашка, от которой валил густой пар.

За столом сидел здоровенный лысый детина. Его бычья шея плавно переходила в плечи шириной с дверной проем. На нем была идеально выглаженная белоснежная сорочка, которая, казалось, вот—вот затрещит по швам при малейшем движении мышц. Детина сосредоточенно водил пальцами по воздуху над чарокомпом, выстраивая в трехмерной проекции какую—то сложную схему. В воздухе висели мерцающие графики и таблицы.

— Дарья Шулянская? — пророкотал он, не поворачивая головы. Голос у него оказался неожиданно мягким, рокочущим басом. — Опоздание сорок секунд. Непунктуально.

— Прошу прощения, лифт... — начала оправдываться я.

— Знаю, шестеренка западает, — кивнул он. — Вас ждут.

Я сглотнула и двинулась к двери, которая при моём приближении распахнулась абсолютно бесшумно.

Кабинет Владиславы Гордеевой был полной противоположностью приемной. Огромное пространство, залитое утренним солнцем. Красивые золотисто—бежевые стены, витражное стрельчатое окно, сквозь которое льются разноцветные лучи солнца. Паркет цвета молочного шоколада. Высокие стеллажи из красного дерева вдоль стен, полки которых заставлены всевозможными интересными штучками и книгами. Рабочий стол, заваленный документами, рядом с которым стоит удобное кожаное кресло. Мягкий диван на гнутых ножках и пара кресел к нему в дополнение. Чайный столик, за которым сидели и пили чай две девушки.

Родство между девушками было очевидно: одинаковые скулы, идентичный изгиб бровей и эта фамильная ямочка на щеке. Обе они были ослепительно красивы той спокойной, уверенной красотой, что передается исключительно с хорошей наследственностью.

Первая — шатенка. Идеальная осанка, платье—футляр глубокого изумрудного цвета, спокойный взгляд хозяйки жизни. Это была Владислава. От неё пахло властью, кофе и чем—то терпким, вроде полыни.

Вторая — блондинка. Изящный корсет цвета индиго поверх шелковой блузы, юбка сложного кроя с разрезами в тон корсету, высокие ботинки на шнуровке с латунными пряжками и россыпь карманных часов на тонких цепочках, она теребила симпатичный браслет на запястье. Как только я переступила порог, девушки повернулись ко мне. Глаза блондинки распахнулись настолько широко, что стали похожи на два блюдца. Рот приоткрылся в беззвучном «О». Она смотрела на меня так, словно я вошла в кабинет без головы, держа её под мышкой.

— А как же Супермен? — выдохнула блондинка наконец с таким благоговейным ужасом, будто действительно узрела мужика в синем трико.

В кабинете повисла звенящая пауза. Слышно было только как в углу тихо булькает какой–то алхимический аппарат.

Владислава прикрыла глаза рукой и страдальчески поморщилась, словно у нее внезапно разболелся зуб мудрости.

— Богдана, умоляю, — ровным голосом произнесла она, опуская руку. — Пожалуйста.

Богдана обиженно засопела, скрестив руки на груди, но глаз от меня так и не отвела, продолжая сканировать мое лицо взглядом реставратора, ищущего скрытый слой краски.

Владислава шагнула ко мне навстречу, протягивая ухоженную руку:

— Доброе утро, Дарья. Рада знакомству. Меня зовут Владислава. А эта впечатлительная особа, — она кивнула в сторону блондинки, даже не взглянув на неё, — моя двоюродная сестра Богдана4. Прошу простить её, и не обращайте внимания на такие странные вопросы и выпады моей сестры, — мягко улыбнулась мне Владислава, жестом указывая на глубокое кожаное кресло. — Присаживайтесь, пожалуйста. Располагайтесь удобнее.

Владислава вновь села, а я только—только успела погрузиться в объятия глубокого кожаного кресла, как воздух в кабинете сгустился. Запахло озоном и раскаленным металлом — точь—в—точь как перед грозой высоко в горах.

С громким хлопком, похожим на лопнувший мыльный пузырь, пространство рассекла вспышка. В ворохе серебряных искр, от которых по стенам заплясали причудливые тени, возник он.

Посланник Симаргл. Это был пёс. Огромный, величиной с хорошего першерона5 или даже молодого слона. Его шерсть цвета расплавленного серебра стояла дыбом вдоль мощного хребта, а за спиной тяжело колыхались два белоснежных крыла, каждое из которых могло бы накрыть собой мой диван. Он встряхнулся, осыпав полированный паркет мелкой звездной пылью, которая тут же начала медленно таять.

Владислава, до сего эпичного появления успевшая взять свою чашку, лишь слегка приподняла бровь, глядя на него поверх края чашки. Богдана вообще не повела и мускулом, только поправила съехавший манжет, словно появление гигантских крылатых собак было для неё обычным делом. Я же сидела, вжавшись в спинку кресла, и моя челюсть, кажется, громко стукнула о столешницу. Рот сам собой приоткрылся в беззвучном «О».

Симаргл обвел нас тяжелым, мудрым взглядом янтарных глаз. Осмотрел всех троих сверху вниз. Хмыкнул так, что в шкафу упала одна из фарфоровых статуэток:

— Вот теперь почти правильно. Картинка складывается. Блондинка... — он кивнул на Богдану. — Шатенка... — взгляд переместился на Владиславу. — Рыженькая... — его ноздри затрепетали в мою сторону. — Осталось только брюнетку вам в команду найти для полного комплекта.

Владислава тяжело вздохнула, поставив чашку на блюдце с таким звоном, будто разбила хрустальную вазу. Звук вывел меня из ступора, но понимание ситуации всё ещё не приходило.

— Брюнетка, — сухо заметила она, массируя переносицу, — как раз таки смылась с мужем в неизвестность. Теперь у меня нет толкового секретаря.

Я переводила взгляд с абсолютно спокойной Владиславы на огромного небесного пса. Мой мозг отчаянно пытался сопоставить факты: собеседование, резюме, лысый детина вместо секретаря, вот это лохматое очарование размером с грузовик.

Симаргл снова хмыкнул, проигнорировав сетования шатенки. Он сделал шаг ко мне. Пол под его лапами жалобно скрипнул. Наклонив свою огромную голову, он шумно втянул воздух прямо над моей макушкой.

— Рыженькая вполне подойдёт, — пророкотал он довольно. — От нее пахнет любопытством, осторожностью, умом и имбирными пряниками. И взгляд подходящий. Не истеричный. Идеальный баланс. За сим откланяюсь. Мне нужно забрать Горыню и эту блондинистую паникершу, у нас там небольшой кризис наметился…

Он обернулся к двери и рявкнул во всю мощь своих божественных легких: — Эй, Горыня!

Дверь кабинета распахнулась мгновенно. На пороге стоял тот самый здоровяк из приемной. Лысина его блестела так, что резало глаза, глаза горели фанатичным огнем долгожданного освобождения.

— Я готов! — пробасил он. — Куда угодно!

Не дожидаясь приглашения, он широким шагом пересек кабинет. Богдана, до этого спокойно сидевшая, коротко пискнула, когда огромная ручища детины обвила её талию, легко отрывая от кресла, но ни словом не прокомментировала действия здоровяка, лишь прижалась к нему.

Симаргл подошел к парочке. Детина одной рукой продолжал удерживать Богдану, другой взял и почесал серебристого пса за ухом, которое было размером с хорошую сковороду.

— Вперед, — пробасил лысый великан.

Посланник положил лапу на плечо детине (который, судя по всему, и был тем самым Горыней) и расправил свои исполинские крылья. По кабинету пронесся настоящий ураган, сметя со стола Владиславы стопку бумаг (которые, впрочем, зависли в воздухе и плавно опустились обратно). Пространство вокруг них вспыхнуло ослепительно—белым светом. Раздался мелодичный звон тысячи хрустальных колокольчиков, и они растворились. Просто исчезли в вихре серебряных искр, которые осыпались на дорогой паркет и медленно истаяли.

В кабинете повисла абсолютная, звенящая тишина. Слышно было только, как тихо булькает алхимический аппарат в углу и как бешено колотится мое собственное сердце. Я сидела в кресле, боясь пошевелиться.

Владислава посмотрела на пустое место, где только что была её сестра, потом перевела взгляд на меня. Её идеальная укладка ничуть не растрепалась.

Я медленно повернула голову.

— Это... это считается за первый рабочий день? — просипела я. — Или стажировка начнется после того, как я перестану удивляться?

Владислава помассировала виски, посмотрела на пустую приёмную, потом на меня. Достала из ящика стола новую пачку гербовой бумаги.

— Считается, — сказала она, подвигая ко мне чистый лист. — Заявление о приеме на работу. Шапка уже заполнена, — буднично произнесла она. — Пиши: «Прошу принять меня... дата... подпись».

Я послушно взяла ручку. Чернила пахли чем—то пряным. Вывела свою фамилию, чувствуя себя участницей какого—то абсурдного театрализованного представления. Поставив точку, я подняла глаза на новую начальницу.

— Владислава Богдановна... — начала я осторожно. — Но, прежде чем мы подпишем приказ о приеме... можно вопрос? Чем именно занимается ваша контора?

Владислава Гордеева отодвинула свой чарбук6. Её взгляд стал серьезным, цепким. Она подалась вперед, уперев локти в стол, сцепив пальцы в замок. Дорогое платье, идеальная укладка, бриллиантовые серьги — всё это вдруг показалось лишь хрупкой маской, за которой скрывалось нечто древнее и пугающе могущественное.

— У нас не совсем контора, Даша, — тихо сказала она. — Скорее, особый отдел при одном очень важном ведомстве. И, прежде чем я посвящу тебя в подробности нашей работы, ты должна дать Нерушимое Слово.

Я сглотнула. Воздух в кабинете внезапно потяжелел, словно его заполнили невидимым жидким стеклом.

Владислава чуть наклонила голову, внимательно изучая мое лицо.

— Встань, — приказала она.

Я поднялась из кресла. Мои колени слегка дрожали то ли от страха, то ли от переизбытка кофеина. Владислава тоже встала. Она обошла стол, остановившись прямо передо мной. Девушка была выше меня на полголовы.

— Ты готова дать такое слово?

Моё сердце пропустило удар. Пахнуло озоном сильнее прежнего. Воздух в кабинете стал густым, тяжелым. Я смотрела на её изящную руку с идеальным маникюром и понимала: это не метафора. Это реальный юридический документ мироздания.

— Готова, — выдохнула я, вкладывая свою чуть дрожащую ладонь в её.

В тот момент, когда наши руки соприкоснулись, я поняла то, чего не знала секунду назад. Я кожей, костями, всем своим существом ощутила ауру силы, а по моей коже прошел разряд. Не болезненный удар током, а теплая, ласковая волна, прокатившаяся от кончиков пальцев до самого затылка. Мир вокруг на секунду потерял четкость. Я увидела Владиславу иначе: сквозь дорогой шелк проступил мягкий золотистый свет, окутывающий её фигуру сияющим коконом. Передо мной стояла не просто красивая девушка. Передо мной стояла Наречённая7.

Где—то в глубине памяти всплыли слова тёти Глафиры, читавшей мне старые легенды. Их взаимоотношения с Богами были похожи на связь дальних и любимых родственников, вот только вместо конфеты на день рождения Наречённые имели право просить, например, о сдерживании цунами, и масштаб этой связи порой определял судьбу государств, а то и всего мира. Боги давали им защиту и дар, а Наречённые становились их руками в мире людей. Они были проводниками, адвокатами и иногда няньками для тех, кто создал этот мир.

— Повторяй за мной, — её голос зазвучал низко, вибрирующе, обретая странный металлический оттенок. — «Клянусь Стрибогом—ветродуем и Макошью—пряхой, чьи нити прядут судьбы мира. Клянусь светом Солнца—Ярилы и глубиной Велесовых троп. Я, Дарья Шулянская, по собственной воле и без принуждения, клянусь Нерушимым Словом своим хранить и не выдавать тайну, ту, что откроется мне, и служить делу сохранения Равновесия до последнего вздоха. Словом своим живым, кровью своей горячей, памятью предков моих. Клянусь хранить тайну и служить Руси во плоти и в духе, доколе бьётся моё сердце. Моё слово тверже камня Алатыря, моя печать крепче льда на реке Смородине.»

Текст был красивым, витиеватым и абсолютно жутким. Но отступать было поздно. Я смотрела в спокойные глаза Владиславы и понимала: либо я сейчас это скажу, либо выйду отсюда и навсегда забуду прекрасного крылатого Посланника Богов, и упущу возможность стать частью чего невероятного и грандиозного!