Воспоминания феминистки

Однажды я подошла к зеркалу и заметила, что внезапно стала другим человеком. Из кокона выпорхнула, увы, не прекрасная бабочка, а какая-то жирная моль, какой-то мутант, над которым проказница природа вздумала подшутить. Вот только мне было не до шуток. Когда вокруг меня расцветали мои ровесницы, оборачиваясь прелестными созданиями, у меня справедливо возникал всего один-единственный риторический вопрос: «За что мне это?»

Это было безжалостно, бесчестно. Мне было всего двенадцать, а я уже выглядела ужасно. Весь мир взирал на меня с отвращением. По крайней мере, так мне казалось. Никто не мог мне помочь, я была наедине со своим горем, с которым не знала, что делать, к которому не знала, как подступиться. Я была всего лишь беззащитным ребенком, и вдруг на меня свалилось все это…

Взрослые твердили, что это всего лишь дань возрасту, что я перерасту, что с годами все пройдет, это временно и у каждого происходит по-своему. Врачи обещали, что гормоны вскоре успокоятся и придут в норму, я похудею, а кожа моя разгладится и станет свежей, какой ей и полагает быть. Меня успокаивали, приводя примеры тех, кто был толстым и безобразным в подростковые годы, а затем вдруг вырастал и трансформировался в стройного и прекрасного юного лебедя, и все это случалось легко и просто, словно по мановению волшебной палочки, без каких-либо усилий, по мимолетной прихоти природы.

Я ждала и надеялась, что и со мной будет так же. Но глупо уповать на природу, когда все ее действия не подчинены логике, а являются безжалостной лотереей. Чем она руководствовалась, когда выбирала меня своей жертвой? Это невозможно объяснить. Просто пальцем в небо, наобум. Ибо чем дальше утекало время, тем яснее становилось для меня очевидное: со мной не произойдет чудо. Если я не приложу усилия, то так и останусь толстой девочкой, девушкой, женщиной, и с годами это будет усугубляться.

Но я ни в какую не хотела смиряться с проказами природы. Я хотела быть такой же, как другие: стройной, здоровой, наряжаться в красивые платья, ходить на дискотеки, привлекать мальчиков, переживать любовные волнения, трепетать от первого поцелуя, весело прожигать летние вечера и не упускать ни дня из такого короткого периода беспечности, когда еще не навалились все тяготы суровых взрослых будней и жизнь еще не превратилась в бесконечную гонку за деньгами. Уже тогда я подсознательно понимала, что нельзя лишать себя самых ценных и неповторимых моментов, ведь отрочество уйдет навсегда, и его уже больше не вернуть, не воскресить, как ни пытайся. Оно слишком неуловимо и быстротечно, слишком шатко и хрустально.

Но увы, у меня не было шанса прожить все прелести этого периода. Даже если бы я перестала зацикливаться на своей проблеме и делать вид, будто меня ничего не беспокоит, мне бы все равно напомнили о ней. Напомнило бы плохое самочувствие, напомнили бы красивые платья, которые бы заманчиво висели в шкафу и в которые бы я не могла влезть, напомнили бы одноклассники, которые лишний разок то в шутливой, то в грубой манере намекали бы мне, насколько я отличаюсь от них. Обычно подростки не принимают тех, кто не подпадает под их стандарты, и агрессивно их уничтожают. Я подвергалась такой травле в школе, и это еще сильнее унижало меня, еще больше убивало меня морально, еще глубже опускало в пучину безысходности. Буллинг нанес мне глубочайшую, непоправимую детскую травму, отголоски которой преследуют меня и по сей день, даже теперь, когда моя жизнь достигла своего апогея, а выгляжу я достойнее и краше любого из своих одноклассников. Это очень жестокая обида, больно вонзающая свои копья в самую душу, ведь я никому не сделала ничего плохого, а за свою физиологию я не была ответственна. Я не была в силах отстоять себя, дать отпор обидчикам, ведь обидчиков было чересчур много, а свое тело я и сама презирала, осознавая, что именно оно сделало меня аутсайдером, слабым звеном, изгоем.

Чтобы хоть как-то побороть физиологию, я сидела на жестких диетах и занималась изнурительным бегом дважды в день, желая как можно скорее сбросить ненавистный лишний вес. Но все это дало неоднозначные результаты. Вес снижался, вместе с ним куда-то исчезали волосы и последние силы, и все это вкупе делало меня хронически уставшей и аморфно-равнодушной доходягой. В сузившемся пространстве моей головы помещались лишь мысли о том, как дожить сегодняшний день и не рухнуть от бессилия и апатии, как сэкономить силы на завтрашний, а также предположить, когда же все это закончится, и я, наконец, выйду победителем из этой схватки. Мне мерещился близкий конец мучениям, но я жестоко ошибалась, полагая, что на этом можно поставить точку. Моя наивность позволяла мне думать, будто, единожды сбросив лишнее, можно смело останавливаться и возвращаться к прежнему образу жизни. Поэтому ближе к окончанию работы меня подкарауливал жестокий сюрприз: пищевой срыв от кромешной усталости и набор веса вдвое больше потерянного…

Снова я была безобразна, еще безобразнее, чем прежде. Вдобавок ко всему у меня начались перебои сердечного ритма и нервный срыв. Мое здоровье было расшатано, но отступать я не желала. Снова взяв себя в руки, я принялась за работу, на этот раз усвоив урок, что в этой стезе не все так просто и со здоровьем лучше больше не шутить.

Тогда меня спасла моя молодость. Постепенно я привела в порядок и свое сердце, и свой вес, но для поддержания их в новом состоянии мне по-прежнему приходилось прилагать много усилий. Физически и ментально меня поглотила эта нескончаемая борьба, и мне уже было не до свиданий, танцев и тусовок с беспечной молодежью, которая стала раздражать меня своей легкостью и беззаботностью. Я не могла не исходиться завистью, наблюдая за своими сверстниками, понимая, что им не нужно вкалывать, как проклятым, каждый день, чтобы быть красивыми и свежими. У меня не оставалось ни сил, ни желания для новых знакомств и первых поцелуев, а единственное, что я могла себе позволить, - это носить красивые платья. Это было пока единственное вознаграждение за труды.

Еще не раз я набирала вес заново и снова его сбрасывала. На этих качелях я каталась несколько лет. Я раскачивалась на них, заглатывая стрессы и успокаиваясь, сдавая экзамены и уезжая на летние каникулы за город. У меня развилось расстройство пищевого поведения, и каждый новый стресс одаривал меня новыми килограммами, а каждый отдых позволял мне от них избавляться.

Разумеется, с проблемной, то толстеющей, то худеющей девушкой не жаждал связываться ни один парень. Это был удар по самому болезненному месту, - по моей заживо горящей самооценке. Наблюдать, как мои одноклассницы уже встречаются с парнями, было чудовищно мерзко и несправедливо. Еще чудовищнее было осознавать, что ни один парень не воспринимал меня как женщину, не относился ко мне всерьез, а некоторые даже наградили меня кличкой «булка». Лишний вес был страшным клеймом, из-за которого со мной отказывались дружить, из-за которого не допускали в коллектив и изгоняли, будто я прокаженная. На меня рисовали обидные шаржи, со мной не считались как с человеком, равноправным членом общества, с которым можно точно так же дружить и встречаться. И в этом горе мне не помог никто – ни мать, ни школьный психолог, ведь в головы злых подростков не вобьешь элементарные истины и правила приличия. Их не заставишь поменять свои первобытные повадки на цивилизованные этикет и понимание того, что все люди разные и никто не имеет права кого-то уничтожать, унижать чье-то достоинство, устраивать геноцид, попутно ломая жизнь бедной жертве. Время было упущено, перевоспитывать таких подростков было уже бесполезно, ведь однажды их родители посчитали необязательным привить им основы базовой морали и эмпатии. Как правило, такие подростки вырастают в циничных взрослых, и если с помощью воли, выдержки и высокого интеллекта они не перевоспитаются сами, то такими они и остаются.

Я была озлобленным, отвергнутым и уставшим от невыносимой жизни подростком. К семнадцати годам я словно прожила тяжелую, долгую жизнь. Оканчивая школу, я уже ощущала себя постаревшей и изношенной, прошедшей тяжелейшие испытания и невзгоды женщиной, к которой так никто и не отнесся по-человечески. Мне было жаль потерянной юности, но я по-прежнему не сдавалась. Я хотела все наверстать…

Когда в довершение ко всем обидам один не слишком тактичный и осторожный в выражениях одноклассник намекнул мне, что, если я в будущем забеременею и рожу ребенка, то непременно обернусь толстой и рыхлой мамашей, моя кровоточащая самооценка взбунтовалась не на шутку. Я процедила сквозь зубы что-то вроде:

- Мы еще посмотрим, кто смеется последним!

Сквозь взрыв всеобщего хохота и недоумения по поводу того, какой же беспутный лузер на меня позарится, я четко поставила цель и решила добиться ее во что бы то ни стало: заткнуть всех обидчиков за пояс и доказать себе, а не жадной до сенсаций и одновременно до крайности равнодушной публике, что я лучше их всех!

Бороться с завистью и злобой было еще тяжелее, чем со слабостями и немощами плоти. Душевная травма, нанесенная мне в столь нежном возрасте, еще много лет кровоточила, доверие к людям было подорвано на долгие годы. Буллинг не проходит бесследно и окладывает отпечаток на всю оставшуюся жизнь. Отголоски еще звучат где-то в глубинах моей памяти, хоть жизнь моя уже совсем иная.

И в моей жизни наступили времена, когда я, наконец, смогла почувствовать себя женщиной. Пусть это произошло позже, но я сумела наверстать все, чего была лишена несправедливой судьбой. После восемнадцати лет мой бушующий организм пошел на вынужденную капитуляцию с моими усилиями, мои гормоны пришли в норму, моя фигура обрела вожделенные параметры, и я, наконец, стала лакомым объектом для мужчин. То, что я начала им нравиться, невероятно льстило мне и придавало сил, вдохновляло меня и увлекало с головой настолько, что ни о чем думать, кроме них, я не могла довольно долгий период. Мне так хотелось насытиться этим неземным ощущением желанной женщины, упиться сполна своей победой и востребованностью, этим признанием в мужских кругах. Я стала стройной красоткой и ловила комплименты повсюду, первое время слегка смущаясь и не умея их принимать. Это было настолько лестно и непривычно, точно произошло чудо и мне больше не надо оглядываться позади себя, ища ту, в чей адрес могли посылаться оды восхищения. Теперь эти оды были посланы мне! Часто в такие моменты я вспоминала мерзких одноклассников и воображала их изумленные физиономии, если бы они где-нибудь случайно со мной столкнулись. Да они бы просто меня не узнали!

Однако, чтобы постичь истинную цель такого самолюбования, мне понадобились долгие годы впереди… Когда я поняла, что недалекие мужчины не стоят того, чтобы ради них выпрыгивать из кожи вон, подлинный смысл открылся мне, точно озарение свыше: мужчины найдут, за что уцепиться в поисках недостатков, для них никогда не будешь идеалом, они всегда отыщут, куда больнее уколоть. Гораздо важнее стать идеалом для самой себя! Ведь тогда в одно мгновение меркнет эта химера, в погоне за которой я следовала по ложному пути. Стоило только разрешить себе быть любой, но не в угоду мужчинам, а в угоду себе самой, как в один миг вожделенная идея всем нравиться была предана забвению.

Когда я была беременна Оскаром, в моей памяти часто всплывала колючая фразочка, брошенная невзначай моим не слишком умным одноклассником: «Ты станешь толстой и рыхлой мамашей, и ни один мужик тебя больше не захочет!» Прошло много лет, а эта фраза до сих пор бросала мне вызов. Эхо прошлого не давало покоя. Я хотела доказать самой себе, что этот идиот ошибался.

Моя беременность протекала тяжело из-за токсикоза. Меня жутко рвало от всего, что попадало мне в рот, даже от обычной чистой воды. Я не могла проглотить ни куска пищи, и поэтому таяла на глазах весь первый триместр. Пару особо тяжких недель мне довелось проваляться на больничной койке, где меня пытались внутривенно накормить физраствором, добавляя в капельницу противорвотное средство, дабы мой сопротивляющийся организм усвоил хоть малую толику влаги и поддерживающих жизнь веществ. Мое тело отрицало появление в нем ребенка как инородный, опасный объект с чужой генетикой. Оно, как могло, пыталось отторгнуть его, но ребенок оказался сильнее. Токсикоз отступил ко второму триместру, а организму пришлось смириться с тем, что ближайшие месяцы ему предстоит нелегкий труд по взращиванию нового человека.

Что и говорить, первую половину беременности я стремительно теряла вес и даже отощала, но вслед за токсикозом нагрянуло совершенно противоположное состояние, и вновь мои недружелюбные гормоны решили вдоволь пошалить, как в старые добрые времена. Словно для того, чтобы восполнить запасы, истощенные за несколько предыдущих месяцев, мой организм принялся рьяно требовать еды, будто испуганный голодом. Я пожирала все съедобное, что видела вокруг себя, и мне все время было мало. Мой ребенок требовал невозможного, вдобавок переменив мои собственные вкусовые привычки на свои. Меня выворачивало наизнанку от прежних предпочтений в еде, в то же время у меня появилась странная тяга к тому, на что прежде я не могла и взглянуть. Я резко забраковала некогда горячо любимые морепродукты и арбузы, а вот сливочное масло и груши, когда-то вызываемые во мне приступы апатичного равнодушия, манили меня, как вампира манит кровь. Отныне мое тело не принадлежало мне, оно было сдано в аренду другому человеку, очень требовательному и своенравному. Я не ощущала себя собой, а потакала прихотям маленького существа, которое руководило теперь всеми процессами в моем организме.

Естественно, я быстро добрала вес до изначального, а также перебрала его с лихвой, настолько, что мой врач предостерег меня от грозящих неприятностей и осложнений при родах, если я не усмирю своего маленького лакомку и обжору внутри. А усмирить его было крайне трудно, поэтому я с нетерпением ждала близящихся родов.

В ночь родов все пошло не по плану. Я очень хотела рожать самостоятельно, без медицинских вмешательств и манипуляций, по правилам матери-природы, однако и здесь мой капризный организм дал сбой. Когда пик схваток был подобен облизывающим поясницу язычкам пламени, над которым меня на вертеле подвесило племя голодных людоедов, внезапно случилась отслойка плаценты, и у меня началось кровотечение. То, чего я боялась больше всего, со мной и произошло. С комком кровавых простыней между ног меня экстренно увезли в операционную и произвели кесарево сечение. Казалось, мой живот грубо вспороли, разом вынули оттуда все внутренности, перемешали их, всунули обратно и заштопали брешь (именно это мог бы ощутить кадавр, будь он жив). Лежа остаток той злополучной ночи в реанимации, не чувствуя нижнюю половину туловища и боясь приоткрыть простыню над собой, я сокрушалась над дурацкой ситуацией и над суровой судьбой, которая наотрез не жаловала меня снисхождением и подарками. Мне придется заново принимать свое тело со шрамом на лобке…

Ребенок родился абсолютно здоровым, экстренное родоразрешение никак не повлияло на его развитие и предрасположенности. Несмотря на серьезную патологию в родах, он не отличается от других детей и даже опережает их в умениях. Думаю, это заслуга его уникальной генетики. Его спасло то, что он метис. Азиаты так или иначе выживают и крепнут надежнее других рас.

Мое восстановление затянулось надолго. В ходе операции в мою кровь каким-то образом попала инфекция «неизвестного науке происхождения», и мне еще долго пришлось лежать в больнице, терпя капельницы, уколы и микстуры с убойной дозой антибиотиков. Из-за инфекции шов на моей матке заживал скверно, и через двадцать дней усиленного лечения на ней образовался уродливый рубец с нишей, грозящей нехорошими последствиями при последующей беременности, если я еще раз отважусь стать матерью. Короче говоря, очередное растягивание матки грозило ее разрывом, поэтому мне нежелательно больше вынашивать детей. Меня предупредили, что если я все же решусь на еще одного ребенка, то необходима буду сделать предварительную пластику рубца, а это – очередная полостная операция, при которой вновь рассекаются те же ткани, которые едва срослись и зажили на моем бедном животе. Разумеется, ложиться под нож хирурга повторно я вовсе не жаждала, поэтому оставила все, как есть, тем более что иметь еще детей не входило в мои планы, а уродливый рубец на матке никак не влиял на качество жизни и внешнюю эстетику, так как располагался внутри.

После больничных будней меня ждали будни материнские. Уход за новорожденным малышом поначалу отнимал у меня все время и силы, а прерывистый тревожный сон казался сущим адом. Я была новоиспеченной одинокой мамой, зарытой в пеленках, бутылочках и подгузниках, а не сойти с ума окончательно мне помогло полное отлучение ребенка от моего тела. Теперь он от него не зависел, а мое тело опять всецело принадлежало мне. Отказ от грудного вскармливания – спасительное решение для истощенной матери, прошедшей сквозь агонию боли при высасывании остатка сил и здоровья. Сын с успехом питался искусственной смесью, что дало мне возможность быстрее восстановиться.

Через пару месяцев после родов «неизвестная науке инфекция» вновь дала о себе знать. Контрольное узи показало начавшееся воспаление рубца, и меня снова упекли в клинику. С Оскаром осталась моя мать, вызвавшаяся мне на помощь.

Еще две недели убойных антибиотиков – и инфекция, наконец, сдалась. Пройдя эти больничные круги ада, я смогла, наконец, уделить внимание своему распухшему исстрадавшемуся телу. Все было не столь печально: на моем животе не появилось ни единой растяжки, мой заранее подготовленный мышечный корсет быстро вернул кожу в исходное положение и не дал отвиснуть животу, моя спина больше не болела от тяжести вынашиваемого бремени, а грудь не претерпела и вовсе никаких изменений. То, что я отделалась так легко, не соответствовало моему представлению о силе возраста «за тридцать», которым меня пугали все наперебой: врачи, случайные подружки, неравнодушные советчики и конечно же мужчины… Сколько мне ни внушали опасения, что беременность «за тридцать» чревата бедой, все жуткие и непоправимые неприятности чудным образом обошли меня стороной (как странно!). Меня беспокоил только лишний вес и состояние моего внешнего рубца внизу живота. Рубец был вздут, словно его накачали воздухом. Чтобы исправить эти нежелательные последствия заживления и разрастания келоидных тканей, мне пришлось несколько месяцев колоть в живот рассасывающие инъекции. Наконец, спустя множество таких манипуляций мой шрам превратился в едва заметную белесую полоску, которую я через пару лет покрыла татуировкой в виде перышка.

Сбрасывать набранный вес и восстанавливать тонус мышц мне довелось еще полтора года после операции. Все это далось тяжелее обычного, поскольку уход за ребенком лежал исключительно на моих плечах. Однако я преодолела и это. Когда Оскару стукнуло полтора года, я вышла победителем из эпопеи материнства. У Оскара теперь была красивая, счастливая и сильная мать, а у меня – оставшийся позади крайне тяжелый период, серьезно потрепавший мое здоровье и выстроивший из меня нового человека, человека, прошедшего суровую школу жизни. То, что я воспитывала ребенка одна, почему-то меньше всего беспокоило меня. Нехватка мужской поддержки не была чем-то жизненно необходимым, скорее, наоборот. Я находила явные плюсы в одиночном материнстве, ведь мне не нужно было тратить время и силы на обслуживание мужчины, их я смело могла посвятить ребенку и самой себе. А особенно блаженным было вспоминать едкую фразочку одноклассника и при этом справедливо чувствовать себя на вершине торжества!

Как странно, что в массовой культуре, да и в мужском представлении о мире, как правило, аккуратно замалчивается важная тема послеродового восстановления женщин, словно это недостойная обсуждения проблема, которую принято не замечать, выносить за допустимые рамки приличий. В жизни каждой рожавшей женщины наступает этот период. У одних он проходит легко и быстро, у других – тягостно и муторно. Кто-то сталкивается с необратимыми последствиями, кто-то с длительным лечением, а кто-то вовсе выходит сухим из воды (такие счастливицы, как водится, редки). Эта тема обычно считается личной, интимной и не требующей внимания. Однако она может стать решающей для множества женщин, посвятивших себя целиком важному процессу продолжения рода. Послеродовое восстановление наравне с беременностью и родами является немаловажной частью этого процесса, но почему-то упускается из виду, словно женщина, родившая ребенка, автоматически становится ненужной, выброшенной на обочину. Подобно беременности и родам, восстановление после родов – это лотерея, в которую попадают женщины, это пограничное состояние, случайность, о которых не принято говорить вслух. В мужском мире – это тема, не задевающая умов ученых; однако, это скользкая тема, касающаяся жизни большинства женщин. Когда мужчина хочет ребенка, он, как правило, ничего не теряет и ничем не рискует, ему легко хотеть; тогда как женщине приходится играть со своей судьбой в русскую рулетку, отдавая себя на заклание. Счастливая случайность, позволившая мне избежать необратимых последствий после родов, до сих пор часто наводит меня на мысль, что все могло разрешиться иначе…

Тем не менее, отголоски школьного буллинга после пережитого звучали в моей памяти особенно издевательски. Я утратила долю здоровья, рисковала собой, вынашивая ребенка и производя его на свет. Это происходит повсеместно, со всеми женщинами мира, и подтрунивающие смешки в адрес располневшего женского тела, взрастившего в себе нового человека, являются доказательством глупости и цинизма мужчин, которые ничего не смыслят в данной теме, а также очевидного обесценивания колоссального труда, совершаемого женщинами в период беременности. Замечание одноклассника звучало особенно грубо и мерзко после всего того, что я пережила, став матерью.

Если женщина растворяется в ребенке после его появления на свет, значит, у нее не было своей жизни. Если женщина до появления ребенка имела свою жизнь, значит, она остается при ней даже с рождением ребенка. Я стала матерью в тридцать один год, и за моими плечами уже была уйма жизненного опыта, позволившая мне доказать самой себе, чего я стою, чего я успела достичь, какие уроки усвоила и какие обиды обратила в прах. Совсем недавно я вступила на путь постижения себя, а мой маленький сын напоминал мне об ответственности, свалившейся на мою голову. Но она не была тяжкой ношей, скорее благословением. Появление Оскара ознаменовало новую веху в моей жизни, которая отныне разделила ее на «до» и «после». С этих пор я больше не имела права разбазаривать свои чувства.