Накладная на спасение мира

Вера отломила кусок, протянула ему — Пискля схватил его и засиял в прямом смысле слова.

— Это не чудо, Пискля, — повторила она. — Это логистика.

— А по-моему, логистика и есть чудо, — сказал Пискля с набитым ртом. — Просто без эффектных вспышек. Но зато с хлебом.

На следующее утро пришёл ответ от барона Ульриха. Короткий, написанный твёрдой рукой на хорошей бумаге: «Приезжайте. Поговорим. Сандаловую чернильницу приготовлю».

Вера сложила письмо, положила его в блокнот рядом со схемой замка, на которой все крестики были теперь вычеркнуты, и сказала вслух, хотя в комнате никого не было:

— Пункт семнадцать. Столица.

А за окном, в деревне, где работала мельница, в замке, где дышал очаг, в южном крыле, где готовили комнату для первых гостей за сорок лет, — люди перестали говорить про Героя. Они говорили про женщину с блокнотом, которая за три дня починила то, что не чинили сто лет.

И это, как ни странно, пугало надвигающуюся Тьму куда больше, чем все мечи, которые по ней когда-либо махали.

Вера стояла у окна своих временных покоев — маленькой комнаты в восточной башне, которую ей выделили после подписания договора. За стеклом расстилался замковый двор, где уже разгружали повозки с новыми поставками. Кладовщик — тот самый, с откатами — был отстранён, заменён на молодого парня по фамилии Крост, который вёл учёт с педантичностью, достойной большего применения. Вера сама проверила его первую опись и поставила в блокноте галочку — человек годится.

За её спиной, на столе, лежал свежий лист пергамента с королевской печатью (наконец-то!), дававший ей официальное право «расследовать вопросы оптимизации ресурсов короны». Фелиндор назвал это «самым скучным титулом Героя за восемьсот лет». Вера назвала это «единственным титулом, с которым можно работать».

Но сейчас она смотрела не на пергамент и не на двор. Она смотрела на карту королевства, расстеленную на столе, где красными точками были отмечены места, откуда приходили жалобы на «утечку». Деревни, посёлки, один маленький городок. Все — в радиусе трёх дней пути от шахт. И все — после запуска насоса.

— Моя человек, — сказал Пискля, сидя на подоконнике с миской клубники (новые поставки были щедрыми). — Ты опять думаешь про работу. Это нездоровая привычка. Надо думать про еду.

— Я думаю про то, — Вера ткнула пальцем в центр круга из красных точек, — что если одна точка откачки даёт утечку на три дня пути, сколько таких точек может быть по всему королевству.

Пискля замер с ягодой у рта.

— Много? — тихо спросил он.

— Если система продумана — да. Если кто-то в Палате мер действительно это контролирует, то шахты у нас были просто одним узлом. Локальным. — Она обвела рукой всю карту. — А узлы обычно ставят в сеть.

— И ты хочешь сказать, что мы закрыли один кран, а где-то ещё десять работают?

— Я хочу сказать, что мы даже не закрыли его. Мы просто нашли. Закрыть его можно только остановив того, кто подписывает приёмку. А для этого нужно понять — законно ли это с их точки зрения или нет.

За дверью послышались шаги — тяжёлые, узнаваемые. Гарт. Он стучал редко, предпочитая просто появляться в дверном проёме, когда его звали. Сейчас он постучал — три коротких удара.

— Войдите, — сказала Вера, не оборачиваясь.

Гарт вошёл, прикрывая за собой дверь. Бровь была заклеена пластырем, но в остальном он выглядел как обычно: спокойно, настороженно и готово.

— Новости, — сказал он без предисловий. — Барон Ульрих прислал гонца. Приглашает на ужин. Официально — поблагодарить за решение проблемы с поставками. Неофициально, по словам гонца, хочет поговорить о «чём-то, что его беспокоит».

Вера подняла бровь.

— Чём-то, что беспокоит барона, который два дня назад молча кивал и уверял, что у него всё в порядке?

— Того самого.

— Когда?

— Послезавтра. Замок в двух днях пути на север.

Вера вернулась к карте. Нашла на ней владения барона Ульриха — они были севернее, ближе к границе, и, что важнее, на прямом пути в столицу.

— Мы едем, — сказала она. — Соберите всех. Завтра на рассвете выезжаем. Если барон Ульрих вдруг захотел говорить — значит, он вспомнил что-то, что не рискнул сказать при свидетелях. И если это связано с насосом — нам туда дорога.

Гарт кивнул и уже почти вышел, когда обернулся.

— Вера, — сказал он, и это был первый раз, когда он назвал её просто по имени, без «вы» и без паузы. — Ты правда собираешься идти против Палаты мер?

— Я собираюсь разобраться, что они делают, — ответила Вера. — Если они в порядке — помогу им наладить учёт. Если нет — помогу их остановить. В любом случае это моя работа.

Гарт усмехнулся — коротко, но тепло.

— Вот за это я и согласился остаться после первой недели. Обычно Герои кричат про справедливость. Ты просто делаешь работу. Это... честнее.

Он вышел. Пискля доел клубнику и посмотрел на Веру.

— Он прав, знаешь. Ты не похожа на Героя. Ты похожа на человека, который пришёл разобрать завал. Только завал здесь — целое королевство.

Вера сложила карту, убрала в сумку.

— Завалы разбирают не за день, Пискля. И не в одиночку. Поэтому у нас теперь команда. Поэтому мы едем к барону, потом в столицу, а оттуда — куда выведут документы.

Она поправила сумку на плече, взяла блокнот со стола.

— А пока — ужин. Команда должна быть в форме, если завтра снова в дорогу.

Пискля соскользнул с подоконника, приземлился ей на плечо.

— Мой человек, — сказал он довольно, — ты становишься всё лучше. Теперь ты думаешь про еду почти так же часто, как про работу.

— Пискля, — сказала Вера, уже у двери, — еда — это тоже логистика. Просто самая важная её часть.

Дух-фамильяр задумался.

— Понимаешь... в этом есть смысл. Я никогда не думал о еде как о логистике. Я просто её ел.

— Теперь будешь есть осознанно, — сказала Вера. — Это называется профессиональный рост.

Они вышли в коридор. Впереди ждал ужин, команда, завтра — дорога. И где-то в конце этой дороги — столица, Палата мер и человек, который ставил печать на насос, откачивающий мир.

Вера не знала, кто он. Но она знала, что у каждой печати есть владелец. И у каждого владельца — причина.

Оставалось только дойти до него и спросить.

Глава 5 Барон, чернильница и дорога без героизма

Барон Ульрих жил не в замке, а в усадьбе — той, что построена не для обороны, а для того, чтобы было приятно смотреть на закат с террасы и чтобы гости понимали: хозяин может себе позволить не прятаться за стенами.

К усадьбе подъехали к вечеру третьего дня в пути. Дорога была долгой, пыльной и на удивление спокойной — без нападений разбойников, без встреч с чудовищами, без ничего, что украсило бы героическую балладу. Пискля дважды жаловался, что ему скучно, один раз — что голоден, и три раза предлагал свернуть к придорожной таверне, потому что «там пахнет пирогами, а от пирогов ещё никто не умирал». Вера записала в блокнот: «Дух-фамильяр работает детектором еды лучше, чем детектором угроз. Использовать соответственно».

Усадьба встретила их воротами из кованого железа, аллеей старых дубов и управляющим с лицом человека, который ждал гостей, но не был уверен, что они приедут именно такими.

— Призванный Герой и сопровождающие, — объявил Фелиндор, спешиваясь с достоинством архимага, который забыл, что за последние три дня дважды падал с лошади и один раз терял стремя на ровном месте.

Управляющий окинул отряд взглядом — Веру в пыльной рабочей одежде, Гарта с мечом и молчанием, Асвейг в начищенных, но дорожных доспехах, Писклю, висевшего на плече Веры и с любопытством разглядывающего ворота, — и поклонился ровно настолько, насколько положено, но ни на йоту больше.

— Барон ожидает вас в библиотеке, — сказал он и повернулся, не дожидаясь ответа.

Библиотека оказалась большой, светлой и пахнущей старой бумагой — так пахнет в местах, где книги читают, а не хранят для вида. За широким столом у окна сидел мужчина лет пятидесяти, одетый просто, но дорого, с лицом, которое не пыталось произвести впечатление, потому что не нуждалось в этом.

— Вера Соколова, — сказал он, не вставая, но кивнув в сторону кресел напротив. — Садитесь. Формальности оставим для тех, кто приезжает от короны. Вы приехали напрямую. Я это ценю.

Вера села. Остальные остались стоять — Гарт у двери, Асвейг чуть позади, Фелиндор сбоку с видом человека, готового вмешаться, если разговор пойдёт не туда. Пискля сполз на спинку кресла и замер, вжавшись в дерево, — он чувствовал того, кого лучше не раздражать.

— Спасибо, что согласились на встречу, — сказала Вера. — Я не буду тратить ваше время на длинные речи. Мне нужна сандаловая чернильница для духа-архивариуса в Палате мер. У вас есть роща Тальмерин. Я готова обсуждать условия.

Барон усмехнулся — коротко, без насмешки, с чем-то вроде одобрения.

— Прямо. Мне нравится. — Он налил себе вина из графина на столе, второй бокал пододвинул Вере. Она взяла, но не пила. — Вы знаете, сколько раз ко мне приезжали от короны за сандалом?

— Не знаю. Но судя по тому, что вы до сих пор не жалуете корону, каждый раз они делали это неправильно.

— Дважды, — сказал барон, и голос его стал суше. — Дважды приезжали с предписанием. С печатью, с королевской волей, с угрозами, что если я не отдам, меня объявят мятежником. Оба раза я отказал. Не потому что жадный. А потому что предписание — это бумажка, которая говорит: «Отдай, потому что я сказал». Это не уважение. Это приказ.

Вера кивнула, не перебивая. Она узнавала этот тип — хозяйственник с гордостью, который готов делиться, но только с теми, кто спрашивает, а не требует.

— Вы приехали с письмом, — продолжил барон, глядя на неё внимательно. — Не с предписанием. С просьбой. И написали: «Я понимаю, что это ваша земля и ваше решение». Знаете, как долго я не слышал этого от людей с королевскими делами? Сорок лет. С тех пор как корона решила, что всё, что есть у подданных, принадлежит ей по праву.

Он отпил вина, поставил бокал.

— Чернильницу я вам дам. Бесплатно. Не потому что вы Герой, а потому что вы спросили. Но я хочу понять одно. — Он наклонился вперёд. — Зачем вам Палата мер? Вы же не за пророчествами туда идёте. Фелиндор мне в письме ничего не написал, но я его знаю восемьсот лет. Он бы написал, если б это были пророчества. Значит, вы идёте туда за чем-то другим. За чем?

Вера посмотрела на барона долго. Она решала — не что говорить, а сколько. Потом открыла блокнот и развернула схему с печатью Палаты мер из шахты.

— За этим, — сказала она. — Кто-то воронкой откачивает из королевства волшбу, воду, тепло — всё, на чём оно держится. Аккуратно, равномерно, восемьсот лет. И ставит на этом печать Палаты мер. Я хочу знать, чья подпись стоит на накладных.

Барон смотрел на схему. Молчал. Потом медленно выпрямился.

— Восемьсот лет, — повторил он тихо. — Палата мер. Государственная структура. — Он провёл рукой по лицу. — Господи. Вы хотите сказать, что конец света — это чья-то работа. Оформленная.

— Либо чья-то работа, либо чья-то кража под видом работы. Пока не знаю. Поэтому и иду в архив.

Барон встал, прошёлся к окну. Постоял, глядя на закат. Потом развернулся.

— Вы не похожи на Героев, которых я видел. Те приезжали за благословением, за артефактами, за армией. Вы приехали за чернильницей. — Он усмехнулся. — Знаете что? Мне это нравится больше. Я устал от мечей. Дайте мне того, кто придёт с блокнотом.

Он подошёл к шкафу, открыл ящик и достал небольшую коробку из тёмного дерева. Открыл — внутри лежала чернильница, резная, пахнущая сандалом так, что даже Пискля на спинке кресла принюхался и одобрительно пискнул.

— Это вам, — сказал барон, протягивая коробку. — С одним условием.

Вера подняла взгляд.

— Каким?

— Когда доберётесь до того, чья подпись стоит на накладных, — приедьте и расскажите мне. Лично. Потому что если за конец света отвечает чиновник, я хочу знать его имя. Чтобы в следующий раз, когда корона пришлёт мне предписание, я мог напомнить ей, кого она держит в Палате мер.

Вера взяла коробку, открыла, проверила — чернильница была на месте, целая, пахла правильно. Закрыла.

— Идёт, — сказала она. — Я приеду. Это честный обмен.

Барон кивнул. Потом налил ещё вина — теперь уже всем, включая Гарта, который взял бокал с лицом человека, принимающего оплату.

— За тех, кто спрашивает, а не требует, — сказал барон, поднимая бокал. — И за тех, кто идёт спасать мир не с мечом, а с блокнотом. Может, хоть на этот раз получится.

Они выпили. Вино было хорошее, и Вера впервые за три дня почувствовала, что крайний случай, в который она влипла, стал чуть менее крайним.

***

Ночевали в усадьбе. Утром барон проводил их до ворот лично — не по протоколу, а по-человечески, как провожают тех, с кем дело сделано честно.

— В столице будьте осторожны, — сказал он Вере на прощание. — Палата мер — старая структура. Если там кто-то восемьсот лет воровал мир, он успел обрасти защитой. Не только магической. Бюрократической. А от бюрократии меч не поможет.

— Я знаю, — ответила Вера. — У меня есть блокнот. И печать «ОПЛАЧЕНО». Это лучше, чем меч, когда дело доходит до бюрократии.

Барон рассмеялся — впервые по-настоящему, без иронии.

— Ладно вам, Фелиндор, — бросил он архимагу. — На этот раз вы промахнулись удачно.

***

До столицы было ещё четыре дня пути. Дорога шла через поля, мимо деревень, вдоль реки. На третий день Вера заметила то, что раньше не замечала, потому что не знала, на что смотреть: мельницы стояли, но половина не работала. Колодцы на площадях были глубже, чем должны быть. На полях урожай был, но меньше, чем мог бы.

Утечка была не только в той деревне под замком. Она была повсюду. Просто люди привыкли. Восемьсот лет — это срок, за который к концу света можно привыкнуть настолько, что перестаёшь его замечать.

— Это ведь не только про одну деревню, — сказала она вслух на привале, когда они остановились у ручья.

— Нет, — тихо ответил Фелиндор. — Я чувствую. Фон проседает везде. Неравномерно, но везде. Просто никто не сводил это в схему. Никто не видел общей картины. Каждая деревня думала — это наша беда. Местная. А их тысячи. И у всех — одна.

Вера записала в блокнот: «Масштаб больше, чем думали. Утечка системная, по всему королевству. Значит, и насосов может быть больше одного. Или один, но очень мощный».

— А что, если мы доберёмся до архива, — спросила Асвейг, сидевшая рядом и чистившая меч с обычной методичностью, — и окажется, что подпись на накладных — королевская? Что ты тогда будешь делать?

Вера посмотрела на неё.

— А ты?

Асвейг задумалась. Долго. Потом вытерла меч, вложила в ножны.

— Устав говорит: служу короне. Но корона — это не только король. Это королевство. Если король ворует королевство по накладной… — она помолчала, — …я не знаю, что говорит устав. Это не было предусмотрено.

— Вот поэтому мы сначала смотрим документы, — сказала Вера. — А потом решаем. Потому что пока мы не знаем, чья подпись, мы спорим с призраком.

Гарт, сидевший чуть поодаль, усмехнулся в свою обычную половину улыбки.

— Мне всё равно, чья подпись, — сказал он. — Мне платят за этап. Довести до Палаты — один этап. Прикрыть, пока ты роешься в бумагах, — второй. Дальше посмотрим. Я не служу королям. Я работаю.

— Вот и я работаю, — сказала Вера. — Мы с тобой похожи, Гарт. Просто ты работаешь мечом, а я — блокнотом.

— И леденцами, — вставил Пискля, вылезая из дорожной сумки с крошками на усах. — Не забывай про леденцы. Это важная часть твоей методологии.

***

Столица показалась на пятый день — большая, шумная, окружённая стенами, которые видели столько осад, что перестали их бояться. Ворота были открыты, и поток людей, телег, животных тёк через них ровным, привычным потоком.

Вера въехала в столицу не как Герой, спасающий мир, а как обычный путник с пыльной сумкой и усталым отрядом. Никто не узнал её. Никто не поклонился. Это было даже лучше — она не любила внимание, когда у неё была работа.

— Палата мер, — сказала она, останавливая лошадь у городской площади и глядя на высокие башни в центре. Одна из башен была особенно старой, с узкими окнами и плоской крышей. На шпиле развевался флаг с тем самым знаком — три круга, вписанных друг в друга, чаша в центре.

— Вон та, — сказал Фелиндор, кивнув на старую башню. — Палата мер. Самое древнее здание в столице. Старше самого королевства.

Вера смотрела на башню долго. Где-то в ней, в архиве, лежали накладные. Документы. Подписи. Имена тех, кто восемьсот лет откачивал мир по трубе.

— Завтра, — сказала она. — Сегодня — ночлег, подготовка. Я не захожу в архив без плана. А план начинается с того, чтобы выспаться и составить список вопросов.

Пискля на её плече вздохнул с облегчением.

— Мой человек, — сказал он, — ты самый разумный Герой, которого я встречал. Все остальные ломились бы в башню прямо сейчас, без сна, без еды, с криками про справедливость. А ты говоришь: сначала поспим. Я тебя обожаю.

— Это не героизм, Пискля, — сказала Вера, направляя лошадь к ближайшей таверне с вывеской «Гостиный двор». — Это логистика. Невыспавшийся человек делает ошибки. А ошибка в архиве — это пропущенный документ. А пропущенный документ — это конец света без подписи.

Таверна оказалась чистой, не слишком дорогой и с хозяйкой, которая взглянула на их усталые лица и сказала: «Ужин через полчаса, горячая вода есть, комнаты наверху». Вера заплатила вперёд, без торга — она ценила тех, кто не задаёт лишних вопросов.

Ужинали молча, каждый в своих мыслях. За окном шумела столица — большая, живая, не знающая, что где-то под ней, в архиве старой башни, лежит ответ на вопрос, который никто не задавал восемьсот лет.

Вера легла спать поздно. Перед сном открыла блокнот и записала короткий список:

«Завтра:

Палата мер. Дух-архивариус. Чернильница.

Накладные. Печати. Подписи.

Имя того, кто ставил подпись первым.

План на случай, если это имя окажется тем, которого мы боимся увидеть».

Закрыла блокнот. Погасила свечу.

И впервые за всё время в этом мире подумала не о том, как вернуться домой, а о том, что если завтра в архиве она найдёт то, что ищет, — она станет первым человеком за восемьсот лет, который увидел конец света не как пророчество, а как должностную инструкцию.

А с должностными инструкциями, в отличие от пророчеств, можно работать.

За окном столица шумела, не зная, что завтра кто-то придёт в её самое старое здание не с мечом и не с молитвой, а с сандаловой чернильницей и вопросом, которого боятся все бюрократии мира:

«Покажите мне документы».

***

Рассвет застал их на дороге. Вера не спала — считала в уме, сколько времени уйдёт на дорогу к барону, сколько на переговоры, сколько останется до столицы. В логистике время было таким же ресурсом, как фуры и топливо. Его нельзя было взять в кредит.

— Ты не спала, — констатировал Гарт, подсаживаясь к костру. Он сказал это не как вопрос, а как наблюдение — в его профессии люди, которые не спят, делятся на два типа: те, кто боится, и те, кто планирует.

— Считала маршрут, — ответила Вера, не поднимая глаз от блокнота. — До барона день пути. Переговоры — если он не идиот — час. Обратно в объезд, к столичному тракту — ещё два дня. Итого четверо суток до Палаты мер. Если насос качает стабильно, как выглядело вчера, за это время он выкачает ещё… — она замолчала, подсчитывая.

— Слишком много, — закончил за неё Гарт.

— Слишком много, — согласилась Вера.

Фелиндор проснулся последним, с листком пергамента, прилипшим к щеке. Пискля не просыпался вообще — он провалился в сон сразу после ужина и с тех пор светился ровным довольным светом, свернувшись у огня.

Асвейг проверяла снаряжение — методично, ремень за ремнём, пряжку за пряжкой. Вера смотрела на неё и видела родственную душу: человека, для которого порядок в мелочах был не ритуалом, а страховкой.

— Барон Ульрих, — сказала Асвейг, не отрываясь от ремня, — человек старой закалки. Он не любит королевский двор, потому что считает его декоративным. Он не любит магов, потому что считает волшбу обманом. И он не любит незваных гостей, потому что у него трое сыновей, каждый из которых считает, что заслужил титул больше братьев.

— Ты его знаешь? — уточнила Вера.

— Служила под его командованием десять лет назад. Он был полковником. Хорошим. — Асвейг затянула последнюю пряжку. — Но это было до того, как король дал ему титул за службу. Теперь он — феодал. А феодалы, по уставу, относятся к стражникам как к прислуге.

— А по факту?

Асвейг усмехнулась — коротко, без радости.

— По факту он до сих пор помнит, что я вытащила его из засады под Кремельским бродом. Это либо сыграет, либо наоборот — разозлит. Старые солдаты не любят, когда им напоминают, что они кому-то обязаны.

Вера кивнула и занесла в блокнот: «Не упоминать Кремельский брод. Если упомянёт сам — поддержать».

Они выступили, когда солнце поднялось на ладонь. Дорога шла через перелески и поля — здесь, дальше от шахт, всё ещё выглядело живым. Но Вера, приглядевшись, увидела то же самое, что в деревне: колодец с потухшим голосом колокольчика, мельницу с неподвижными крыльями, хотя ветер был.

— Это распространяется, — тихо сказала она Фелиндору. — Насос качает не из одной точки. Он тянет со всей округи, да?

Архимаг кивнул, не поднимая глаз.

— Чем дальше от источника, тем медленнее уходит волшба. Но уходит отовсюду. Я чувствую — мир стал... тоньше. Будто ткань, которую растянули. Ещё немного, и она порвётся. — Он посмотрел на Веру. — У нас мало времени.

— Знаю, — коротко ответила Вера. — Поэтому мы не останавливаемся.

Замок барона встретил их к вечеру — небольшой, приземистый, больше похожий на укреплённую усадьбу, чем на дворец. Ворота были открыты, но у них стояли двое стражников в потёртых доспехах — не для красоты, а для дела.

— К барону Ульриху, — сказала Асвейг, спешиваясь. — Капитан королевской стражи Асвейг и экспедиционная группа. По делу короны.

Стражник оглядел их — задержал взгляд на Вере, на Фелиндоре, на Гарте с перевязанной бровью — и поморщился.

— Барон не принимает без предупреждения.

— Тогда предупреди его, — сказала Асвейг ровно. — И передай, что речь идёт об угрозе королевству. Если он откажет, я запротоколирую отказ. С последствиями.

Стражник колебался, но в голосе Асвейг было что-то такое, что отступать перед ней не хотелось даже тем, кто был прав. Он кивнул и ушёл.

Вернулся через десять минут.

— Барон примет. Но только капитана и... — он неуверенно посмотрел на Веру, — ...того, кто за дело отвечает.

Вера переглянулась с Асвейг.

— Похоже, он решил, что ты — начальник, — заметила капитан.

— Тогда пошли начальствовать, — сказала Вера и двинулась к воротам.

Внутри замок оказался именно таким, каким она его представляла: чистым, без роскоши, с оружием на стенах, а не гобеленами. Пахло воском, кожей и старым деревом. Барон ждал их в зале — не тронном, а рабочем, за длинным столом, заваленным бумагами.

Ульрих был широкоплечим мужчиной лет шестидесяти, с седой бородой и глазами, которые видели слишком много, чтобы верить на слово. На столе перед ним лежала та самая сандаловая чернильница — тёмная, отполированная, с печатью на донце.

— Капитан Асвейг, — сказал он, не поднимаясь. — Десять лет не виделись. Ты постарела.

— Вы тоже, барон, — ответила Асвейг без улыбки.

— Я заслужил. Ты — нет. — Он перевёл взгляд на Веру. — А ты — та самая «Героиня», которую Фелиндор вызвал по пьяни?

— По кофейной накладке, — поправила Вера. — Но да.

Барон фыркнул.

— Мне нравится, что ты не юлишь. Садись. Говори, зачем пришла. Коротко. Я ужинать собирался.

Вера села, достала блокнот, открыла на странице с печатью Палаты мер и положила перед бароном.

— Эта печать стоит на насосе в заброшенных шахтах. Насос выкачивает из мира волшбу, тепло, воду — всё, что держит королевство живым. Печать означает, что кто-то в Палате мер оформил это как законную операцию. Я хочу знать, кто именно. Для этого мне нужна легитимация — печать короля на моём статусе «Героя». Но король не ставит её без рекомендации феодала. Вы — ближайший феодал, который ещё не спятил. Мне нужна ваша подпись.

Барон молчал. Смотрел на зарисовку, потом на Веру, потом на Асвейг.

— И ты подтверждаешь? — спросил он у капитана.

— Подтверждаю. Я видела насос. Я видела печать. Это не фантазия, барон. Это реальность.

Ульрих откинулся на спинку стула, потёр переносицу.

— Палата мер, значит... — Он помолчал. — Я слышал слухи. Что в столице что-то не так. Что реестры путают, что старые договоры всплывают, а новые исчезают. Но я думал — бардак. Обычный бардак. А ты говоришь, что это не бардак.