Накладная на спасение мира

Она встала, подошла к узкому окну и посмотрела вниз, на деревню, прилепившуюся к подножию замка. Отсюда она казалась игрушечной: кривые крыши, дым из труб, крошечные фигурки, сбившиеся кучками на площади.

— Вопрос в том, — закончила Вера, не оборачиваясь, — почему всё это началось одновременно. Три разных поломки в трёх разных местах за одну неделю — это не три совпадения. Это один общий сбой, который вылезает в разных точках. Как когда на складе падает напряжение, и разом глючат холодильники, весы и ворота. Проблема не в воротах. Проблема в сети.

В комнате стало тихо. Пискля перестал жевать. Фелиндор смотрел на Веру с выражением, которого она у него ещё не видела, — без снисходительной торжественности, с чем-то вроде опасливого интереса.

— Ты говоришь, — медленно произнёс он, — что Тьма — это… неисправность?

— Я говорю, что пока не знаю, что такое Тьма. — Вера вернулась к столу и перевернула блокнот на чистую страницу. — И что все ваши красивые свитки знают это не лучше меня. Поэтому мы сделаем то, чего, судя по вашим лицам, тут не делал никто за восемьсот лет. Мы поедем на объект.

— На… объект? — переспросил Фелиндор так, будто она предложила ему съесть собственную мантию.

— В деревню. — Вера защёлкнула ручку. — Смотреть на скисшее молоко и погасший горн своими глазами. Потому что видение, может, и обесценивать нельзя, а вот скисшее молоко я нюхать умею. И если оно скисло не само по себе — я это пойму быстрее, чем ваш пророк срифмует следующую строчку.

Пискля проглотил остаток хлеба и бодро заявил:

— Я за. В деревне кормят. — Потом подумал и добавил чуть менее бодро: — Правда, если там правда Тьма, нас могут там же и съесть. Но сначала покормят. Я считаю, это справедливый обмен.

Фелиндор ещё с минуту смотрел на разложенные свитки — на золотые виньетки, на зарифмованные ужасы, на силуэты, героически протыкающие копьями неизвестно что. Потом вздохнул, и это был вздох человека, который прожил восемьсот лет, уверенный, что знает, как устроен конец света, и вдруг засомневался.

— За восемьсот лет, — сказал он тихо, — никто ни разу не предложил поехать и посмотреть.

— За восемьсот лет, — отозвалась Вера, закидывая сумку на плечо, — вы одиннадцать раз призывали людей, которые умели красиво умирать. Один раз вы призвали человека, который умеет вести учёт. Давайте проверим, что из этого полезнее для вашего молока.

Она первой шагнула к двери. На пороге обернулась.

— И захватите пустую склянку. Будем брать пробу.

— Пробу… чего?

— Тьмы, Фелиндор. — Вера улыбнулась почти по-доброму. — Начнём с того её образца, который умещается в кувшине с прокисшим молоком.

Внизу, в деревне, у погасшего горна кузнец в сотый раз чиркал кресалом над мёртвым углём. Он не знал, что к нему уже идёт не Герой с мечом, а женщина с блокнотом, которая впервые за тысячу лет собиралась задать его беде один простой вопрос, которого беда очень не любила:

«А теперь по порядку. С чего всё началось?»

Дорога от замка до деревни заняла меньше часа, и за этот час Вера узнала о своём отряде больше, чем за всё предыдущее утро.

Гарт появился у ворот без предупреждения — так, будто стоял там всегда, а они просто раньше не замечали. Широкий, обветренный, с мечом, который висел на спине с небрежностью рабочего инструмента, а не героического атрибута. Фелиндор представил его длинно и с эпитетами. Гарт выслушал, сплюнул и сказал Вере:

— Платят вперёд или по факту?

— По этапам, — ответила Вера. — С актом выполненных работ на каждом.

Гарт посмотрел на неё внимательнее, чем на всех «избранных» за последние десять лет, и коротко кивнул. Это, как она потом поняла, было высшей формой его одобрения.

Деревня встретила их тишиной того особого сорта, какая бывает там, где люди напуганы и ждут беды, но не знают, с какой стороны. На площади у колодца сбились в кучку человек десять. Увидев мантию Фелиндора, они оживились — не с радостью, а с той жадной надеждой, с какой смотрят на любого, кто пришёл сверху и, может быть, заберёт проблему с собой.

— Архимаг! — к ним кинулся грузный мужчина в прожжённом фартуке, тот самый кузнец. — Знамения! Всё как в сказаниях! Горн умер, вода уходит, скотина не…

— По порядку, — сказала Вера.

Два слова. Негромко. Но кузнец осёкся, как будто налетел на стену, — потому что в этих двух словах не было ни страха, ни благоговения, которых он нахватался за неделю паники. В них была только работа.

— Вы — кузнец. Горн у вас. — Вера открыла блокнот. — Ведите к горну. Фелиндор, вы со мной. Гарт, осмотрите площадь и колодец, скажете, что видите. Пискля — слушай, что говорят в толпе, но на веру не бери ничего, просто неси мне.

— А можно я сначала у них спрошу про пирожки, — начал Пискля.

— Можно совмещать.

У горна Вера провела двадцать минут. Она не произносила заклинаний и не искала знамений. Она задавала вопросы, от которых кузнец сначала терялся, а потом начинал вспоминать. Когда именно погас? В ночь на какой день? А накануне что-то было? Уголь откуда брали — тот же, что всегда, или новый завезли? А тяга? Трубу давно чистили?

— Да при чём тут труба! — не выдержал кузнец. — Это ж Тьма!

— Возможно, — согласилась Вера, не отрываясь от блокнота. — Но Тьма, которая выбирает из всего горна именно дымоход, — это очень аккуратная Тьма. Я бы такую сначала проверила на тягу.

Фелиндор, стоявший рядом, вдруг нахмурился и поднёс ладонь к мёртвому горну. Поводил ею в воздухе, прислушался к чему-то, недоступному остальным.

— Странно, — пробормотал он. — Фоновая волшба тут… просела. Как будто кто-то вычерпал её ковшом. По всей деревне ровно столько, сколько осталось в этом горне. То есть почти нисколько.

Вера медленно подняла голову.

— Повторите. Не «просела», а конкретно. Волшбы стало меньше во всей деревне. Везде одинаково.

— Да.

— А колодец ушёл вниз. А молоко скисает за ночь. А горн, которому нужна волшба, чтоб держать жар сорок лет, — встал. — Она записывала быстро, уже не глядя в блокнот, глядя на Фелиндора. — Это не три беды, Фелиндор. Это одна. Из деревни что-то выкачивает ровно то, на чём тут всё держится. Воду. Тепло. Волшбу. Понемногу, отовсюду, равномерно. Как утечка.

Со стороны колодца подошёл Гарт. Остановился. Послушал. И сказал ровно то, что от него требовалось, — одну фразу, которая всё поставила на места:

— Колодец не пересох. Его откачали. Стенки сухие сверху, мокрые по кромке. Вода не ушла в землю. Её вытянули.

На площади стало очень тихо. Даже Пискля перестал жевать выменянный у какой-то бабки пирожок.

— Так, — сказала Вера, и в этом «так» было больше спокойствия, чем имел право испытывать человек, только что заподозривший, что конец света — это утечка в инженерной сети мироздания. — У нас не нашествие. У нас недостача. А недостача, в отличие от Тьмы, всегда куда-то утекает по вполне конкретной трубе.

Она защёлкнула ручку.

— Осталось найти трубу.

Фелиндор смотрел на неё с выражением человека, у которого на глазах восемьсот лет страха аккуратно переписывают в одну строчку акта инвентаризации.

— А потом? — спросил он тихо.

— А потом, — сказала Вера, закидывая сумку на плечо и оглядывая деревню уже не как жертву пророчества, а как склад, на котором кто-то химичит с остатками, — потом мы выясним, кто на другом её конце подписывает приёмку. Потому что если что-то отсюда уходит — значит, где-то оно приходит. И этот кто-то очень не захочет показывать нам свои накладные.

Инвентаризация деревни заняла остаток дня, и Вера вела её так, как вела бы приёмку товара на незнакомом складе: двор за двором, вопрос за вопросом, без пропусков.

Доярку звали Марта, и первые пять минут она отвечала не Вере, а Фелиндору — всё норовила заглянуть архимагу в лицо, будто надеялась прочесть там приговор. Вера терпеливо развернула разговор на себя.

— Марта. Молоко. Когда вы заметили, что оно скисает за ночь?

— Да с седмицы, госпожа. Как есть за ночь. Вечером надоишь — утром хоть выливай.

— Все коровы разом или сначала одна?

Марта запнулась. Этого вопроса ей никто не задавал — все сразу говорили «Тьма», и она привыкла, что думать дальше не нужно.

— Сперва… сперва Пеструха, у плетня которая. Потом остальные, одна за одной. От плетня вглубь двора.

Вера записала и подчеркнула дважды. «От плетня вглубь». Направление. У беды, которую все называли Тьмой, обнаружилось направление — а у знамений направления не бывает. Знамения приходят отовсюду сразу. Направление бывает только у утечки.

— А плетень, — сказала она негромко, больше себе, чем Марте, — выходит куда?

— К старому руслу, госпожа. Ручей там был, высох ещё при деде.

Гарт, стоявший в воротах, перехватил её взгляд и коротко кивнул — он уже понял, куда она клонит, и пошёл смотреть русло, не дожидаясь просьбы.

К вечеру картина сложилась. Вера обошла девять дворов и на чистой странице блокнота начертила то, чего в этой деревне не рисовал никто за восемьсот лет, — простую схему. Крестики — где сильнее всего «просело»: молоко, горн, колодец, мёртвый ручей. И все крестики, если провести по ним линию, выстраивались в одну дугу, уходящую за околицу, в сторону холмов.

— Не по всей деревне равномерно, — сказала она Фелиндору, разворачивая блокнот. — Это я вчера ошиблась, пока не было данных. Равномерно казалось сверху. А на объекте видно: сильнее всего тянет вот здесь, по краю, и слабеет к центру. Как воронка. Как сток.

Фелиндор смотрел на схему так, будто она была написана на незнакомом языке, который он вдруг начал понимать.

— Я чувствую фон восемьсот лет, — проговорил он. — И ни разу не догадался его… нарисовать.

— Потому что вы его чувствовали, — сказала Вера. — А чувства не складываются в стрелку. Цифры складываются.

Именно в этот момент на деревенскую площадь въехала неприятность — верхом, в начищенных доспехах и с лицом человека, который приехал наводить порядок и очень недоволен, что кто-то навёл его раньше.

— Кто здесь выдаёт себя за призванного Героя?

Голос был молодой, звонкий и твёрдый, как устав, зачитанный вслух. Всадница спешилась, не дожидаясь ответа, и пошла к ним, держа руку на эфесе — не угрожающе, а по привычке, как держат папку с документами.

— Леди Асвейг, капитан стражи, — представилась она, останавливаясь напротив Веры и меряя её взглядом с головы до рабочей сумки. Взгляд был не впечатлён. — Мне донесли, что архимаг призвал Героя. Я прибыла засвидетельствовать подлинность статуса. — Пауза. — Покажите знак призвания.

— У меня его нет, — спокойно сказала Вера.

— Тогда у меня нет оснований признавать за вами статус.

— А у меня нет оснований его доказывать, пока я не вижу, по какому регламенту вы его оспариваете. — Вера закрыла блокнот. — Вы приехали засвидетельствовать подлинность. Хорошо. На каком основании, в какой форме и кому вы подаёте заключение? Потому что если вы составляете официальный акт, я хочу знать, что в нём будет написано про меня, прежде чем вы это подпишете.

Асвейг моргнула. Эфес под её ладонью остался на месте, но пальцы чуть разжались. Она явно готовилась к одному из двух сценариев: самозванец начнёт юлить или начнёт угрожать. Третьего — встречная ссылка на регламент — устав не предусматривал.

— Статус Героя, — произнесла она чуть менее уверенно, — подтверждается знаком призвания или свидетельством призвавшего мага.

— Фелиндор, — не оборачиваясь, сказала Вера. — Вы меня призвали?

— Призвал, — скорбно подтвердил архимаг. — Хотя целился, строго говоря, в несколько иной…

— Этого достаточно. — Вера снова повернулась к Асвейг. — Свидетельство призвавшего мага у вас есть. Устно. Письменно оформим, когда у вас будет бланк. У вас же есть бланк?

— Бланк свидетельства о призвании не выдавался уже… — Асвейг осеклась, и на её лице впервые проступило что-то человеческое — растерянность профессионала, у которого спросили документ, которого не существует. — С последнего призвания. Сорок лет.

— Значит, составим прецедент. — Вера достала чистый лист из блокнота и протянула ей ручку. — Вы же любите, когда всё по форме. Я тоже. Думаю, мы сработаемся.

Асвейг взяла ручку с таким лицом, будто ей вручили не ручку, а приговор здравому смыслу. Но взяла.

— Вы странный Герой, — сказала она наконец.

— Мне это уже говорили сегодня. — Вера кивнула на схему в блокноте. — А пока вы здесь, капитан, — у меня для вас настоящая работа, а не бумажная. Видите эту дугу? Что находится за околицей, в той стороне, куда она показывает?

Асвейг посмотрела — профессионально, не на самозванку больше, а на карту.

— Холмы. Старые шахты. — Она нахмурилась. — Заброшенные. Корона закрыла их век назад, когда порода иссякла.

— Иссякла, — повторила Вера. И почувствовала то знакомое, холодное и ясное, что приходило к ней всякий раз, когда концы наконец сходились с концами. — Или кто-то очень хотел, чтобы все думали, будто иссякла, и перестали туда ходить.

Над деревней садилось солнце, подсвечивая холмы ровно в той стороне, куда указывала нарисованная в блокноте дуга. Пискля, пристроившийся на плече у Гарта, перестал жевать и тихо сказал то, что все уже думали:

— Так. У меня две новости. Кажется, мы нашли, куда утекает конец света. И кажется, нам теперь туда идти.

Назад к замку возвращались в темноте, и всю дорогу Вера думала не о Тьме, а о сборах.

— Выходим завтра на рассвете, — сказала она, когда огни замка показались впереди. — К заброшенным шахтам. Сегодня — подготовка. Я не выхожу на объект без снаряжения и без списка.

— Я не могу просто так покинуть пост, — отозвалась Асвейг, ехавшая рядом, прямая, как всегда. — Устав требует предписания на выезд за пределы деревни.

— А устав предусматривает графу «сопровождение призванного Героя на запретный объект при угрозе короне»?

Асвейг помолчала. Было слышно, как она листает в голове свод, который знала наизусть.

— Предусматривает, — призналась она наконец. — Капитан стражи вправе сопровождать и обязан засвидетельствовать. — Пауза. — Строго говоря, я даже обязана. Я нашла угрозу. Бросить её незасвидетельствованной — нарушение.

— Вот и славно, — сказала Вера. — Значит, едешь не потому, что я прошу, а потому, что тебе так велит устав. Все довольны.

— Я бы не сказала «довольна», — проворчала Асвейг, но повод остаться у неё теперь был, и это, кажется, успокаивало её больше, чем сам отъезд тревожил.

Вечер в замке прошёл не героически, а хозяйственно. Вера села в гостевых покоях и расписала сборы по пунктам, как расписывала бы погрузку: что берём, кто за что отвечает, в каком порядке выходим. Гарт без лишних слов перебрал оружие и притащил ей моток верёвки, флягу и два факела — молча положил на стол, будто отчитался. Асвейг раздобыла в арсенале фонарь и подробную, пусть и вековой давности, карту шахт, которую развернула перед Верой с видом человека, предъявляющего козырь. Фелиндор собрал полный короб артефактов «на все случаи», из которого к утру половина необъяснимо исчезла в недрах его же мантии. Пискля всю подготовку посвятил одному вопросу — хватит ли в дорогу еды, — и, выяснив, что хватит, впервые за день успокоился.

Перед сном Вера собрала всех в покоях и провела то, что про себя назвала инструктажем, а вслух — «коротким разговором по делу». Говорила недолго, по пунктам, с занесением в блокнот: порядок движения, сигналы, кто кого слушает в темноте. Никто не возражал — отчасти потому, что возражать было нечему, отчасти потому, что все слишком устали.

А на рассвете у ворот стоял отряд. Не блестящий, не героический — заспанный, навьюченный, собранный на живую нитку из пяти чужих друг другу существ. Но стоял. И это, по меркам Веры, уже было половиной успеха.

Глава 3 Команда по остаточному принципу

Отряд выступил к шахтам на рассвете, и Вера впервые в жизни поняла, что значит выражение «собрать команду по остаточному принципу».

Никто из них друг друга не выбирал. Её саму выбрал пролитый отвар бодрости. Фелиндор прилагался как виновник. Пискля — как недоразумение, которое чувствует еду. Гарт пришёл за деньгами. Асвейг — за актом о подлинности, да так и осталась, потому что устав не предусматривал графу «уехать, когда запахло настоящей работой». Пять человек, которых не связывало ничего, кроме дуги, нарисованной в блокноте, и общего направления — на холмы.

— Для протокола, — сказала Асвейг, когда деревня скрылась за спиной. Она ехала впереди, прямая, как древко знамени. — Я сопровождаю экспедицию в заброшенные шахты короны. Это объект под запретом. Вход разрешён только при наличии предписания.

— У нас есть предписание? — уточнил Пискля с плеча Гарта.

— Нет.

— А что у нас есть?

— Я, — сказала Асвейг. — Я и есть предписание. Капитан стражи вправе входить на запретный объект при угрозе короне. Я только что постановила, что угроза есть. — Она чуть помолчала и добавила, будто ставя печать: — Запишите, что я это постановила. Для порядка.

Вера, не глядя, достала блокнот и записала. Она начинала понимать Асвейг так же, как понимала Гарта: одна говорит уставом, другой — молчанием, но обе работают честно, а это в её системе ценилось выше, чем манеры.

Шахты открылись к полудню — чёрные дыры в боку холма, заложенные когда-то балками, которые давно просели. Над входами ещё держались выцветшие королевские знаки: «Закрыто. Порода иссякла».

— Иссякла, — повторил Гарт, глядя на знак. Это было самое длинное, что он сказал за всё утро. В его устах одно слово весило как чужая обвинительная речь.

Вера подошла ближе. Воздух у входа был не такой, как положено заброшенному руднику. Из тёмного зева тянуло не затхлостью и сыростью, а чем-то сухим и неправильным — так тянет от прибора, который работает, когда давно должен был умереть.

— Пискля, — сказала она. — Что чувствуешь?

Дух-фамильяр сполз с плеча Гарта, подобрался к краю темноты и замер. По его полупрозрачному тельцу прошла рябь.

— Холодно, — сказал он тихо, без обычной болтовни. — Вот тут, под рёбрами. Очень. Я такого давно не чувствовал. — Он сглотнул. — Мой человек, по инструкции мне сейчас полагается бежать. Но я, как ты просила, сначала говорю: оттуда что-то тянет. Много. И оно живое ровно настолько, чтоб быть голодным.

— Молодец, — сказала Вера, и это было не поощрение, а благодарность. — Сказал первым, побежишь вторым. Прогресс.

Фелиндор тем временем поднёс ладони к входу и побледнел.

— Вся пропавшая волшба, — выдохнул он. — Она здесь. Деревенская, из колодца, из горна — всё здесь, внизу. Я чувствую её, как чувствуют запах из кладовой. Её сюда стянули. Всю. По нитке.

— Вот и труба, — тихо сказала Вера. — Нашлась. Осталось пройти по ней до того, кто подписывает приёмку.

И вот тут команда, которая до сих пор двигалась слаженно, впервые встала поперёк самой себя.

— Я иду первым, — сказал Гарт, скидывая меч со спины в руку.

— Вы пойдёте по моему порядку следования, — отрезала Асвейг. — Устав сопровождения: впереди — лицо при исполнении. Это я.

— В дыру, из которой тянет голодным, по уставу не ходят, — буркнул Гарт. — По уму ходят. Впереди — тот, кто умеет не умереть в темноте.

— Я предлагаю не ходить туда вообще, — вставил Пискля. — Как промежуточный вариант.

— Стойте. — Фелиндор замахал рукавами, из которых немедленно посыпались искры и выпал тот самый сушёный жук. — Там внизу концентрация волшбы такая, что любое заклинание может сработать втрое сильнее или наоборот погаснуть. Нельзя идти, не рассчитав…

— Да некогда рассчитывать! — рявкнул Гарт.

— Именно поэтому и надо! — вспыхнула Асвейг.

И они заговорили все разом. Гарт — про темноту и опыт. Асвейг — про регламент и ответственность. Фелиндор — про концентрацию волшбы и три поправочных коэффициента. Пискля — про то, что голодным он не нравится и, кстати, не пора ли пообедать перед смертью. Пять человек, пять языков, и ни один не слышал остальных — потому что каждый был по-своему прав, а быть правым вместе они ещё не умели.

Вера дала им ровно десять секунд. Потом закрыла блокнот — громко, одним хлопком. Звук в тишине холма получился как выстрел.

— Так, — сказала она. — Все замолчали. По очереди.

И, что удивительно, они замолчали. Не потому что она была Героем. А потому что это был единственный голос, который не доказывал свою правоту, а наводил порядок.

— Проблема не в том, кто прав, — сказала Вера. — Вы все правы. Проблема в том, что вы правы каждый про своё и пытаетесь делать это одновременно. Так поставки и срывают — не потому что люди плохие, а потому что никто не свёл их в один маршрут. — Она открыла чистую страницу. — Поэтому сводить буду я. По порядку.

Она ткнула ручкой в каждого — не как командир, а как диспетчер, расписывающий смену.

— Гарт идёт первым, потому что он прав: в темноте выживает тот, кто умеет. Но идёт не вслепую, а по разметке. Асвейг идёт второй и ведёт счёт: шаги, повороты, развилки — чтобы мы знали обратную дорогу и чтобы всё было, как ты любишь, запротоколировано. Фелиндор идёт третьим и на каждой развилке говорит мне одно: больше здесь волшбы или меньше. Не лекцию. Одно слово: «больше» или «меньше». Мы идём туда, где больше, — к стоку. Пискля идёт при мне и делает то, что уже умеет: чувствует холод и говорит раньше, чем бежит. Я иду последней и свожу всё в схему. Вопросы?

Повисла пауза. Гарт первым кивнул — коротко, одобрительно, как кивал ей на площади.

— Разумно, — проворчал он. — Платят по этапам — и идём по этапам.

Асвейг посмотрела на расписанный порядок следования с выражением человека, который всю жизнь искал устав, который не стыдно исполнять, и вдруг нашёл.

— Это… — она подобрала слово, — …хороший регламент. Я его запротоколирую.

— Я по-прежнему против того, чтобы туда идти, — сказал Пискля. — Но раз уж идём, мне нравится, что я иду при той, у кого еда. Это стратегически грамотно.

Фелиндор ничего не сказал. Он смотрел на Веру с тем же опасливым интересом, что и в деревне, — на человека, который берёт пятерых чужих друг другу людей и за десять секунд превращает их свару в маршрут.

— Знаешь, — произнёс он тихо, пока остальные готовились, — за восемьсот лет Герои водили за собой армии. Но я ни разу не видел, чтобы кто-то вот так… построил из людей механизм. Это ведь тоже волшба. Только без заклинаний.

— Это не волшба, Фелиндор, — сказала Вера, пропуская Гарта вперёд, к чёрному зеву шахты. — Это логистика. Просто она так похожа на чудо, что вы тут за восемьсот лет её не заметили.

Они вошли в темноту — не толпой, не отрядом героев, а колонной по разметке: впереди меч, за ним счёт, за счётом слово «больше», при Вере — холод под рёбрами, и замыкающей — женщина с блокнотом, сводящая пять языков в одну схему.

Чем глубже они спускались, тем чаще Фелиндор говорил «больше». Волшба сгущалась, воздух тяжелел, и сухое неправильное тепло становилось сильнее. Асвейг считала вслух, ровно: сорок два шага, развилка, правый ход, восемнадцать шагов, развилка. Гарт вёл по той, где темнота дышала голоднее.

А потом ход вывел их в пещеру, и все остановились разом — без команды.

Посреди пещеры стояло сооружение. Не древний алтарь, не логово чудовища. Что-то вроде огромной воронки из тёмного металла и камня, оплетённой трубами, по которым еле видно текло бледное сияние — та самая деревенская волшба, вода, тепло, стянутые сюда по нитке. Воронка уходила вниз, в темноту, и там, в глубине, что-то мерно гудело, принимая всё это в себя.

Это не было похоже на конец света. Это было похоже на насос.

— Я же говорила, — тихо сказала Вера, глядя на трубы, сходящиеся в одну точку. — Не нашествие. Недостача. Кто-то выкачивает мир по трубе — аккуратно, равномерно, чтоб не заметили сразу.

— Но насос, — медленно проговорил Гарт, не опуская меча, — кто-то должен был построить. И кто-то должен его обслуживать.

— И кто-то, — добавила Вера, подходя ближе к воронке, где на боку металла она разглядела то, от чего у неё внутри знакомо похолодело — не по-пискляному, а по-рабочему, — ставит вот это.

На тёмном металле, аккуратно, явно не древней рукой, был оттиснут знак. Печать. Ровная, официальная, с бортиком по краю — такая, какую ставят не колдуны, а канцелярии.

— На другом конце трубы, — сказала Вера, и голос её был очень спокоен, — кто-то подписывает приёмку. Регулярно. Этот конец света, друзья мои, кем-то оформлен.

Пискля на её плече тихо сглотнул и озвучил то, что все уже поняли:

— Так. Две новости. Мы нашли, куда утекает мир. И у него, кажется, есть бухгалтерия.

Вера подошла ближе к печати, присела на корточки и достала блокнот. Остальные остались позади — каждый держал дистанцию по-своему: Гарт с мечом наготове, Асвейг с рукой на эфесе, Фелиндор с поднятыми ладонями, из которых сочилось бледное свечение, Пискля — вжавшись в плечо Веры так, будто собирался в неё врасти.