Кто я?..

Гольхён с церемонной важностью достал спички. Он прикурил, затянулся. Дым вырвался из его ноздрей мутными струйками. Он сделал это слишком естественно, будто делал уже это раньше. Потом протянул сигарету мне.

– Втягивай дым из сигареты, а затем резко вдохни,1 – проинструктировал он.

Я взял её. Бумага была шершавой, фильтр слегка влажным. Я поднёс к губам, затянулся, как сделал он, и резко вдохнул.

Горло обожгло едкой горечью, в лёгких взорвался ураган кашля. Мир на секунду поплыл. Гольхён и Исон смотрели на меня, а потом рассмеялись – не злорадно, а с облегчённым смехом, который возникает, когда кто-то разделяет твою глупость. Я, откашлявшись, тоже хрипло рассмеялся. Голова была лёгкой, пустой, в висках гудело. Это было не больно. Это был маленький, личный бунт, который никто не видел.

Мы просидели там ещё, передавая сигарету по кругу, пока от неё не остался лишь крошечный, обжигающий пальцы окурок.

Возвращались мы уже затемно. Дорога шла через узкую аллею между двумя высокими домами. Мы шли, толкаясь плечами, и я всё ещё чувствовал во рту противный привкус табака.

Из-за угла вдруг выбежал мужчина. Он появился так внезапно, что мы едва успели отпрянуть. Он был лысый, в рваной, грязной одежде. И на его голове, на блестящей от пота коже черепа, был размазан тёмный рубец – запёкшаяся кровь. Он пробежал мимо, не глядя на нас, грубо оттолкнув плечом, чтобы расчистить путь. Резкий запах пота ударил в нос. Он исчез в темноте следующего переулка так же внезапно, как и появился.

Мы замерли, уставившись в пустоту, где он скрылся.

– Мы вчера фильм смотрели… – Тихо, после паузы, сказал Гольхён. Его голос звучал задумчиво, без прежней ехидцы. – Там тоже пацаны вот так вот шли, и мимо них пробежал избитый мужик, толкнув их. Потом у них появились силы.

– Какие силы? – Спросил я. В голове ещё гудело от дыма, и реальность смешивалась с киношной картинкой.

– Ну, суперсилы. Один там огнём управлять начал, другой ветром. Пробудились, короче.

Я вспомнил фильмы по телевизору. Яркие, громкие истории об Охотниках, о вспышках света, о том, как обычные люди в один миг становились сильнее. Обретали мощь. Чтобы больше никогда не стоять на коленях.

– И что? У нас теперь тоже есть силы? – Мой голос прозвучал серьёзно, почти деловито.

– Ну, проверь. Попробуй управлять ветром.

Я задумался на секунду. Потом решительно махнул рукой вперёд, как будто отталкиваю невидимую стену.

И в тот же миг с крыши сорвался порыв ветра, закружив в воздухе сухие листья. Он был сильным, неожиданным.

Конечно, это было совпадение. День был ветреным. Но мой детский, впечатлительный мозг, сдобренный лёгким никотиновым головокружением, не искал причинно-следственных связей. Он видел факт. Я махнул рукой – ветер ответил.

Мы дошли до развилки почти молча. Гольхён и Исон свернули к себе, я пошёл прямо. Оставшийся путь я проделал в каком-то странном, взвинченном полусне. Мысли путались, но в центре всего была одна, кристально ясная: «Теперь у меня есть сила? Теперь меня никто не посмеет обидеть?» Я представлял, как останавливаю На Мёна взглядом. Как отец замирает на месте, не в силах поднять на меня руку. Как мы с Лордом, настоящие Охотники, идём по улицам, и все расступаются.

Я не заметил, как дошёл до дома. Во дворе, услышав мои шаги, зашевелился Лорд. Он радостно завилял хвостом, потянулся, чтобы встретить меня. Я подошёл, опустился перед ним на корточки, протянул руку, чтобы почесать за ухом. Он потянулся носом, обнюхивая, и вдруг резко чихнул. Потом ещё раз. Он отстранил голову, замотал мордой, фыркая, и сделал шаг назад. Его умные глаза смотрели на меня с лёгким недоумением. Нет, не может быть. Но он явно отстранялся от запаха, который я принёс с собой.

– Не нравится? – Тихо спросил я. Внезапное, острое разочарование пронзило меня. Этот запах, эта маленькое изменение во мне – и даже он, самый верный, отступает. – Прости, друг… – Прошептал я, гладя его по холке. – Обещаю, больше не повторится.

Вечером я поужинал в тишине. Родители молчали, погружённые в свои мысли. Потом я лёг спать. Но заснуть не мог. За закрытыми веками снова и снова проносились картины: мой взмах руки, порыв ветра… Фантазии переплетались с обрывками дневных впечатлений, становясь ярче, реальнее. Я уже почти проваливался в сон, где я был всемогущ.

И тогда прозвучал голос.

– Хочешь обладать силой? А духу хватит?

Я резко открыл глаза. В комнате было темно, только слабый свет фонаря с улицы пробивался сквозь щели в шторах, отбрасывая на стену длинные, искажённые тени. И в одной из этих теней, в углу, у шкафа, стояло Оно.

Я не видел деталей. Только силуэт. Высокий, мужской силуэт. И из спины у него выступали два огромных, неровных крыла. Его длинные руки были опущены вдоль тела, и на фоне слабого света я видел отчётливые, заострённые контуры пальцев. Лица разглядеть было нельзя – только сгусток глубокой темноты.

Оно не двигалось. Не дышало. Просто стояло. И смотрело. Я чувствовал его взгляд на своей коже – холодный, изучающий, лишённый всего человеческого.

Я не закричал. Не позвал родителей. Я просто лежал, не в силах пошевелиться, вцепившись пальцами в край одеяла, и смотрел в эту точку в комнате. Вопросы накрыли с головой: «Что со мной?», «Кто это?».

С этого дня моя жизнь начала стремительно меняться.

Глава 3. Точка невозврата

Точка невозврата

2004 год. Прошла пара недель с той ночи, когда я его увидел. Я не знал, что это было. Призрак, галлюцинация, болезнь – никакого объяснения не находилось. Но его голос. Он пробирал до костей. «Хочешь обладать силой? А духу хватит?»

Эти слова впились в память и не отпускали. После того раза оно не появлялось. Я не стал рассказывать родителям. У них и без того хватало проблем.

Они стали часто ругаться. Поводы были разные, но суть сводилась к одному – деньгам и отцу. Сначала он купил сотовый телефон. Через месяц принёс домой компьютер – громоздкий системный блок, монитор, клавиатуру, мышку. Мама не выдержала.

– У нас последние деньги уходят на еду, а ты спускаешь всё на этот хлам! – Кричала она, тыча пальцем в сторону техники, стоявшей на столе в гостиной.

Отец отмалчивался, сидя на диване и уставившись в стену. Его молчание раздражало её ещё больше. Не скажу, что мы жили в бедности, но каждый вон был на счету. Мамину позицию я понимал. Понимал и её новый страх, когда отец начал пить. Он стал приходить домой пьяным почти каждый день. Иногда он едва держался на ногах, спотыкаясь о порог, иногда вползал в прихожую, тяжело дыша и распространяя вокруг себя запах перегара.

Последней каплей для мамы стал вечер в декабре. На часах было восемь. Отец должен был вернуться с работы в пять. Мы с мамой ужинали в тишине. Потом она убрала со стола, а я сел на кровать у себя в комнате, почитать книжку. В половине девятого дверь распахнулась.

Он ввалился в прихожую, почти не держась на ногах. Отец тяжело дышал, опираясь о косяк. Я замер, стараясь не шевелиться, не привлекать внимания. Отец, пошатываясь, прошёл на кухню. Я слышал, как он уселся на стул. Было тихо несколько минут. Потом он заорал. Голос был хриплым.

– Где еда? Что я должен жрать? Я с работы пришёл, а жрать нечего!

Мама не отвечала. Тогда он заорал снова, ещё громче, и начал хлопать дверцами кухонного гарнитура. Удары отдавались в моей комнате, прямо напротив кухни. С каждым ударом во мне поднималась волна страха. Я съёжился на кровати, вжавшись спиной в стену, стараясь стать меньше, незаметнее. Отец не унимался. Он кричал бессвязные обвинения, бил кулаком по столу. Мама продолжала молчать.

Потом я услышал, как он встал, прошёлся по кухне тяжёлыми шагами. Дверь на улицу распахнулась и захлопнулась. Он ушёл. Мама быстро подбежала к двери и повернула ключ.

Тишина длилась минут десять. Потом снаружи послышались шаги. Отец попытался открыть дверь, но она оказалась закрыта. Удар.

– Открывай! – Орал отец.

Ещё удар.

– Слышишь? Сона? Открывай!

Он колотил в дверь. Я сидел, обхватив колени, и смотрел на тонкую перегородку, за которой царило это безумие. Удары были сильными, яростными.

– Думаешь, закрыла, и я не зайду? – Его голос стал тише. Стук прекратился.

Я понял, что он отошёл, но облегчения не почувствовал.

Раздался новый удар. Глухой, раскалывающий дерево, удар. Топор.

Мама крикнула:

– Минхо! Живо сюда!

Я выбежал в гостиную. Мама стояла там, бледная, но собранная. Она схватила меня за руку и затолкала за свою спину. Ещё один удар топора – и в двери появился острый кончик лезвия, а за ним – щель. Ещё удар – и щель стала больше. Через неё я увидел безумное лицо отца.

Он перестал рубить, сунул руку в дыру, нащупал замочную скважину изнутри. Мама, запирая дверь, оставила ключ с внутренней стороны. Щелчок. Дверь распахнулась.

Он стоял на пороге, с топором в руке. Его глаза скользнули по маме, потом по мне, сжавшемуся за её спиной. В них не было ни осознания, ни раскаяния. Потом он просто развернулся и, тяжело ступая, пошёл на кухню.

– Быстро собирайся к бабушке, – прошептала мама, не оборачиваясь. Её голос дрожал.

Я побежал в комнату, натягивая первое, что попалось под руку: джинсы, кофту, куртку. Руки тряслись. Я слышал, как мама делает то же самое. Выбежав в коридор, я бросил взгляд на входную дверь, распахнутую настежь. Потом мы выскочили на улицу, мама захлопнула калитку. Холодный воздух обжёг лёгкие.

Я вспомнил про Лорда. Он стоял у конуры, натянув цепь, его уши были прижаты, а в глазах – беспокойство. Он видел, как мы бежим. Мне захотелось вернуться, отстегнуть его, взять с собой.

– Нет времени! – Резко сказала мама, сжимая мою руку. Она потянула меня за собой. Я оглянулся в последний раз. Лорд смотрел нам вслед, не лая, просто смотря. Его силуэт растворялся в темноте.

Мама молча шла, крепко держа меня за руку. Лишь когда мы свернули на вторую улицу, я услышал тихие, прерывистые всхлипы. Она плакала. Я старался не думать. Не думать о топоре. О его глазах. О том, что могло бы случиться, если бы он пошёл не на кухню, а к нам.

Дорога до бабушки заняла пятнадцать минут. Дом был старым, одноэтажным. Бабушка открыла дверь почти сразу, как будто ждала. Её лицо было напряжённым. За ней в коридоре маячила фигура дедушки. Они молча впустили нас внутрь. В доме пахло пирогами и лекарствами.

– Иди в гостиную, – сказала мама, и её голос снова обрёл твёрдость. – Всё будет хорошо.

Я прошёл в знакомую комнату с большим диваном, застеленным вязаным покрывалом. Лёг, уставившись в потолок. Тревога медленно отступала, оставляя после себя пустоту и тяжёлую, навязчивую мысль. Я снова и снова прокручивал в голове последние минуты: топор, дыра в двери, его взгляд. Что было бы, если бы он сразу пошёл в гостиную? Если бы…

– Он бы размозжил твою черепушку тем топором.

Голос прозвучал чётко, прямо у меня в голове. Я не пошевелился, не подал вида. Но внутри всё сжалось. Мысль пронеслась, быстрая и ясная: «Неужели он слышит мои мысли?»

– Да.

Ответ пришёл мгновенно. Это был тот же голос, что спрашивал о силе. В комнате было тихо, только тикали старые часы. Никого вокруг не было.

– Удобно, правда? – Продолжил голос, и в его интонации проскользнула едва уловимая насмешка. – Никто, кроме тебя, не слышит меня. И самому не нужно разговаривать вслух.

Я лежал неподвижно, глядя в потолок, но всё моё внимание было сконцентрировано на этом внутреннем диалоге. Страха не было. Было любопытство. Я подумал, тщательно подбирая слова:

– Кто ты?

– Называй как тебе удобно. Я пойму, что ты обращаешься ко мне, – ответил голос, игнорируя суть вопроса.

– Я не об этом спрашивал. Но…

Я задумался. Как назвать Это? Призрак? Голос? Существо? В голове всплывали обрывки имён из книг, фильмов, случайно услышанные где-то. Но одно возвращалось снова и снова, настойчиво. Джинхо. Звучало странно, незнакомо, но в то же время – правильно. Как будто это имя и должно быть у существа.

– Я буду звать тебя Джинхо, – мысленно сказал я.

– Хорошо, – немедленно отозвался голос. – Ну, раз ты дал мне имя, я отвечу на твой вопрос. Я – то, что ты так упорно пытаешься подавить в себе.

Ответ повис в тишине моего сознания. Он ничего не объяснял, но в нём было что-то пугающее. Я чувствовал, как под спокойствием, которым я окутал себя после побега, шевелятся тёмные чувства. Злость на отца. Равнодушие, с которым я смотрю на будущее. Та самая часть, что шептала у забора, глядя на Лорда и моих обидчиков.

– И как мне это понимать? – Спросил я, стараясь сохранить внутреннюю дистанцию.

– Как хочешь… – Ответил Джинхо, и на мгновение мне показалось, что он фыркнул.

***

В следующий раз я увидел отца весной 2005 года. Мы с мамой так и остались жить у бабушки с дедушкой. И с той самой ночи Джинхо не уходил. Он стал моим постоянным спутником. Моя жизнь незаметно перестраивалась вокруг него. Любой конфликт, малейшее разногласие он тут же предлагал решить с жестокостью, просто и быстро. Иногда его доводы казались такими логичными, что сопротивляться было трудно. Я научился игнорировать его. Но слышал всегда.

И каким бы отец ни был, я по нему скучал. Сейчас я даже не понимаю, почему. Возможно, по тому призраку отцовства, который когда-то маячил где-то на горизонте, по иллюзии нормальной семьи, которую не смогли сохранить. В апреле он связался с мамой и сказал, что хочет провести со мной время. Мама спросила у меня, хочу ли я этого. Я ответил, что не против. В основном потому, что соскучился по Лорду.

Когда я вошёл во двор нашего дома, сердце сжалось. Место казалось одновременно знакомым и чужим. И тогда из конуры вылез он. Мой Лорд. Он на секунду замер, уставившись, потом рванул с цепи так, что она чуть не лопнула, и упёрся передними лапами мне в грудь, облизывая лицо короткими, быстрыми движениями языка. Он скулил, вилял хвостом. В его глазах я прочитал то же самое, что чувствовал сам – скуку, одиночество. Я обнял его, уткнулся лицом в грубую шерсть, пахнущую пылью и солнцем.

Часа два мы провели во дворе. Я кидал ему потрепанный мяч, он приносил, мы сидели на ступеньках крыльца, и я тихо рассказывал ему обо всём, что случилось за это время. О жизни у бабушки, о Джинхо. Он слушал, положив голову мне на колени, и внимательно смотрел мне в глаза.

– Ты думаешь, он понимает тебя? – Усмехнулся Джинхо. Его голос прозвучал громко, нарушая умиротворение.

– Я уверен в этом. Не нравится – не слушай, – парировал я мысленно, продолжая гладить Лорда.

Потом отец позвал обедать. Он сварил рамён, дешёвую лапшу. Разлил по тарелкам. Мы ели на кухне, за столом, за которым когда-то собирались втроём. Молча. Отец избегал моего взгляда, уставившись в тарелку.

– Даже не постарался… И он называет себя отцом? Так он хотел провести время? – Возмутился Джинхо.

Я ничего не ответил. Но внутри кипело. Я был согласен с Джинхо. Эта встреча была пустой, бессмысленной формальностью. Вечером, попрощавшись с Лордом, я ушёл обратно к бабушке. Ничего необычного в тот день, казалось, не произошло. Но трещина, пролегавшая между мной и отцом, стала шире.

В мае, когда я в следующий раз пришёл по его просьбе, я увидел в доме незнакомую женщину. Она сидела на нашем диване в гостиной. Одета слишком нарядно для этого места. Отец, застигнутый врасплох, засуетился, попытался что-то объяснить, бормоча про «друга», про «случайный визит». Я не стал слушать. Развернулся и вышел, хлопнув дверью. Его голос, звавший меня, остался за спиной.

По дороге к бабушке я думал, стоит ли рассказывать маме. Мысли путались. Но мама, будто почувствовав неладное, сама спросила, едва я переступил порог:

– Как там отец? Нашёл себе кого-нибудь?

Её вопрос повис в воздухе. Я удивился, как безошибочно она угадала. Не думая, не пытаясь смягчить, я честно ответил:

– Да… Мам…

Больше я не знал, что сказать. Реакция мамы была мгновенной. Она молча прошла в комнату, быстро переоделась в уличное и, не сказав ни слова бабушке, почти побежала. Я кинулся за ней, но не мог угнаться.

Когда я, запыхавшись, подбежал к нашему дому, мама уже колотила кулаком в дверь, требуя, чтобы отец открыл. Её удары были сильными, отчаянными.

– Открой! Немедленно открой, я знаю, что ты там!

Дверь распахнулась. Отец, красный от гнева и смущения, грубо оттолкнул её.

– Убирайся! Не твое дело!

Дверь захлопнулась перед её лицом. Мама снова начала бить в неё, сдавленно рыдая.

– Он перешёл границы… – Прошипел Джинхо, и его голос стал низким, вкрадчивым. – Мы должны оторвать ему руки и заставить его их сожрать, чтобы в следующий раз думал, куда их тянет.

Меня охватил ужас. Не столько за маму, бьющуюся в истерике у двери, сколько за то, что я был согласен с Джинхо. Эта жестокая, изуверская картина казалась ему справедливым наказанием. И часть меня, ожесточённая и раненная, кивала в такт его словам.

Я видел, как Лорд, испуганный криками, забился в самую глубь конуры, свернувшись клубком. Он, как и я, был бессилен перед этим безумием.

Пока я стоял в оцепенении, не заметил, как сзади, бесшумно подъехав, появились двое в тёмно-синей форме с нашивками в виде перекрещённых клинков. Охотники. Специальный отряд по поддержанию правопорядка. Их вызвала бабушка, пока мы с мамой бежали сюда. Они действовали быстро, без лишних слов. Один мягко, но неумолимо оттеснил маму от двери, другой, проникнув в дом – вывел отца на крыльцо. Тот выглядел жалко, его бравада испарилась, сменившись испугом и злостью.

И тогда его взгляд упал на меня. Глаза, полные ненависти и обвинения. Он не сказал ничего маме. Он сказал мне, чётко, со злобой в голосе:

– Спасибо тебе… Сынок…

Эти слова, пропитанные упрёком и ядом, ударили в самое сердце. Что-то внутри, долго сдерживаемое, сломалось. Гнев, всепоглощающий, захлестнул меня. Чего он ждал? Что я буду молчать? Буду прикрывать его измены? Встану на его сторону, чего он сам для меня никогда не делал?

Я не почувствовал вины. Только ярость.

И в этот момент я поддался уговорам Джинхо. С диким криком я бросился на отца, сжимая кулаки, желая разорвать, стереть с лица земли этот взгляд, эти слова, его самого. Один из Охотников перехватил меня на лету, оттащил в сторону и поставил рядом с рыдающей мамой. Я орал, брыкался, но его хватка была железной.

С тех пор я отца не видел. Они с мамой быстро развелись. Дом по решению суда достался маме, но, как выяснилось позже, этот выродок успел вынести из него всё, что не было прибито гвоздями. Мы не вернулись туда жить. Мама сказала, что не сможет. Мы остались у бабушки, пока шла продажа дома.

Я отстранился ото всех. От мамы, погружённой в свою депрессию. От бабушки с дедушкой, чьи жалостливые взгляды стали меня раздражать. Даже от Ю Гольхёна, его я просто игнорировал. Единственным моим связующим звеном с миром был Лорд. Каждый день я ходил к пустующему дому, проносил с собой еду. Мы сидели в пустом дворе, и я говорил с ним. Рассказывал о Джинхо, о своей пустоте, об озлобленности на мир, которая теперь жила во мне постоянно. Он слушал. Он был единственным, кто слушал, не осуждая, не давая советов, просто принимая.

Я до последнего надеялся, что, когда дом продадут, нам удастся забрать Лорда к бабушке. Умолял маму об этом. Но ничего не вышло. Старые хозяева, те самые, которые оставили его нам, согласились забрать назад. Мама сказала, что так будет лучше, что у них есть двор, что они друг друга знают.

В тот день, когда они пришли за ним, я стоял в стороне и смотрел, как незнакомый мужчина отстегивает цепь от ошейника. Лорд не сопротивлялся. Он обернулся, посмотрел на меня. И я увидел, как по его тёмной шерсти на морде скатилась слеза. И по моему собственному лицу текли такие же предательские, горячие слёзы. Мы смотрели друг на друга, и оба понимали, что это – конец. Последняя нить, связывающая меня с чем-то тёплым и живым, обрывалась. Я почувствовал, как внутри что-то щёлкнуло. Отчётливо.

После этого я остался наедине с Джинхо. По-настоящему наедине. И он стал нашёптывать громче. Подначивать воровать у бабушки мелкие деньги из шкатулки, где она хранила сбережения «на чёрный день». Я поддавался. Потом украденное шло на сигареты, которые теперь курил уже не из любопытства, а чтобы заглушить внутренний гул. Я ввязывался в драки, уже не защищаясь, а нападая первым, с жестокостью, которой учил меня Джинхо.

Не было Лорда, чтобы заставить меня всё это бросить. Не было никого, чтобы удержать. Я буквально чувствовал, как эмоции во мне угасают. Как я перестаю испытывать жалость или сострадание к кому-либо. Со дня побега от отца во мне копилось слишком много боли, злости, разочарования. Теперь всё это превращалось в равнодушную, тяжёлую пустоту. Даже когда дедушка, обнаружив пропажу денег, впервые в жизни ударил меня – шлёпнул ладонью по лицу так, что в ушах зазвенело, а на скуле расцвел синяк, – я не почувствовал ни стыда, ни обиды.

Я перестал ходить в школу. Дни напролёт слонялся по улицам, курил в подворотнях, иногда с Гольхёном, чаще один. Вспоминая то время теперь, я даже удивляюсь, как в итоге смог закончить школу. Мастера и наставники звонили, мама ходила на унизительные беседы. Но внутри я уже был не тем мальчишкой.

Жизнь с того момента была пустой. Бесцветной. Джинхо стал единственным спутником. Но в 2012 году, спустя долгие семь лет этого внутреннего распада, появился первый проблеск. Случайный, как и всё в этой жизни.

***

В 2012 году мама, исчерпав все аргументы и терпение, применила последнее средство. Она записала меня на вступительные экзамены в Академию Прикладного Мастерства. Не спрашивала. Просто поставила перед фактом:

– Или учишься, или ищешь работу и съезжаешь.

В её глазах, я наконец увидел не боль или разочарование, а решимость. Даже Джинхо на время притих, почуяв в этой решимости силу, с которой пока что было бесполезно бороться.

Академия готовила кадры для рудников мана-камней – станового хребта экономики. Профессии были разные: от смотрителей и учётчиков до ремонтников тяжёлой техники. Я, почти наугад, ткнул в графу «Инженерная подготовка». Звучало солидно. На деле же программа сводилась к изучению и починки примитивных устройств, конвейерных лент, проходческих щитов и систем вентиляции – всего того, что копошилось в земле, добывая драгоценные камни.

Мана-камни. К тому времени я уже давно перестал воспринимать их как чудо или магию. Они были такой же обыденной и грязной реальностью, как уголь когда-то. Сначала Охотники – элита, в детстве я представлял их себе титанами, – зачищали обнаруженные пещеры или шахты от тварей. Туманные резчики, летучие мыши-кровососы размером с собаку, пещерные ящеры с невероятно крепкими хвостами. Зачистка никогда не была одной единственной. Монстры возвращались, приползали на запах концентрированной маны, как мухи на мёд. Это был бесконечный, изматывающий цикл: кровь, смерть – ради камней. Потом приходили искатели жил, отмечали самые насыщенные участки. И уже затем – горняки. Люди в промасленной робе, с лицами, навсегда испачканными пылью и усталостью. Их труд считался низкоквалифицированным, почти каторжным. Нас, «инженеров», готовили быть чуть выше в этой цепочке – теми, кто чинит инструменты для рабочих. Мир, который когда-то манил меня суперсилами и справедливостью, предстал гигантской, бездушной машиной по перемалыванию жизней.

Первый день учёбы начался с провала. Я опоздал на автобус. Пришел на остановку как раз в тот момент, когда задние огни автобуса растворялись в утреннем тумане. Я прислонился к стене павильона, достал сигарету. Внутри была привычная пустота. Джинхо молча наблюдал.

Тогда ко мне подошёл парень. Высокий, чуть сутулящийся, в новенькой куртке. У него было открытое, немного простодушное лицо и непринуждённая улыбка, которая сразу вызвала во мне глухое раздражение.

– Привет! Тоже опоздал? – Спросил он, глядя в сторону пустой дороги.

Я молча кивнул, затягиваясь, давая понять, что не настроен на разговор. Но он не уловил сигнала или проигнорировал его.

– Может, пойдём кофе купим? А то двадцать минут торчать тут… – Он махнул рукой. – Я вчера тут ларёк приметил, там вроде недорого.

Я хотел отказаться. Просто отвернуться. Но что-то в его навязчивой непринуждённости, в этой глупой улыбке задело меня. Было проще кивнуть, чем вступать в препирательства. Я бросил недокуренную сигарету под ноги.

– Меня, кстати, Ким Томин зовут, – сказал он, шагая рядом. И, после паузы, протянул руку. Жест был настолько неестественно-формальным для этой грязной остановки, что я на секунду застыл.

– Не трогай его. Какой-то придурок… – Прошипел у меня в голове Джинхо, его голос внезапно стал острым, как лезвие. Но я уже автоматически, почти против воли, протянул свою. Рукопожатие было крепким.

– Я – Ан Минхо.

– Приятно познакомиться, Минхо! – Томин, казалось, искренне обрадовался, как будто мы заключили важный союз, а не просто представились друг другу из вежливости.