Кто я?..

Dante OUR

Кто я?..

Глава 1. Вопросы без ответов

Вопросы без ответов

Кто я? Я задаю себе этот вопрос сколько себя помню. Кто я? Для чего появился на свет? Очень много вопросов, на которые у меня до сих пор нет ответов.

Первое моё воспоминание: конец 2002 года. Я нахожусь в Доме Гильдейского Потомства – Чанё-вон. Мне пять лет. Я повздорил с мальчишкой моего возраста, уже не вспомню из-за чего. Помню только, что он назвал меня отщепенцем. Слово повисло в воздухе, оно начало чем-то колоть мне по нутру, прежде чем я успел его осмыслить. А потом моя рука сама сжалась в кулак и рванулась вперёд. Удар пришёлся точно в нос. Хруст. И сразу же – кровь. Алая, тёплая, она залила всё его лицо, закапала на чистый кафельный пол.

Тут же сбежались воспитатели. Их голоса слились в тревожный гул: охи, ахи, тяжёлые вздохи. Руки тянулись к тому мальчишке, вытирали кровь, прижимали тампоны к носу, успокаивали. Ни один взгляд не упал на меня с вопросом. Ни один. Абсолютно все они принялись жалеть его, а меня – ругать. Слова сыпались на меня, как холодный дождь, заставляя съёживаться:

– Как ты мог?

– Дикарь!

– Немедленно извинись!

«За что?» – промелькнуло у меня в голове. Я ведь защищал свою честь. Я был оскорблён, и обидчик получил по заслугам. Это казалось мне логичным. Но их лица, искажённые непониманием и осуждением, говорили об обратном. Их интересовал только разбитый нос того сопляка. Моя причина, моя обида – это было никому не нужно. Я был для них пустым местом.

Родителей вызвали на Совет. Я знал, что это такое – специальное собрание за закрытыми дверями, где решали судьбу провинившихся. Я ждал в пустом коридоре, прислонившись лбом к холодной стене напротив двери. За мной пришла только мама – Ан Сона. Отец, Ан Санхёль, не пришёл. Сквозь приоткрытую дверь доносились обрывки фраз, строгий, методичный голос заведующей. Голос моей матери звучал тихо, почти беззвучно. Её отчитывали, будто это она врезала тому выродку.

Когда она вышла, её лицо было бледным от усталости. Она молча взяла меня за руку. Её пальцы были холодными. Мы молча пошли домой, и это молчание давило на меня сильнее любых криков. Лишь на полпути она сказала, глядя прямо перед собой:

– Лучше бы обошёлся словами. Кулаки – выбор слабого духом человека.

Я ничего не ответил. Что я мог сказать против этой несправедливости? Я не чувствовал вины. Внутри было только острое, режущее чувство обиды. Чувство, что тот выродок получил гораздо меньше, чем того заслуживал.

По пути мы встретили отца. Он шёл нам навстречу, его шаги были чёткими и быстрыми. Увидев нас, он замедлил ход, губы приоткрылись, чтобы что-то сказать. Мама сделала вид, что не замечает его, чуть прибавив шаг. Я опустил глаза и сделал то же самое. Он стал причиной моей второй, ещё более горькой обиды в тот день. Он не пришёл. Не встал на мою защиту. Я чувствовал его взгляд на своей спине, тяжёлый, пока мы не завернули за угол.

Вечером я лежал в кровати и смотрел в потолок, по которому ползли тени от фонаря за окном. Я снова и снова прокручивал в голове тот удар, тот хруст, лица воспитателей. Был ли я прав? Да. Я был уверен в этом. Но почему тогда всё пошло не так? Почему жалели его, а не меня? Может, потому что ему была нужна помощь? Но разве я не заслужил хоть толику понимания? Ещё вопросы. И снова – ни одного ответа.

В голове чётко сформировалась мысль: «Система». Им всё равно. Им не нужно вникать. Раз им всё равно, то и я не буду ломать голову. Это решение принесло странное, пустое облегчение. Я повернулся на бок и закрыл глаза, пытаясь заснуть под шум лёгкого ветра за окном.

Следующее моё воспоминание относится уже к шести годам. 2003 год. Школа Нефритового Клинка. Средняя школа по качеству обучения. Не самая лучшая в моём родном городе Кисане, но и не самая худшая – так мне сказала мама, когда мы покупали форму. Тёмно-синий китель с нефритовой пуговицей у воротника. Помню, как этот воротник натирал шею.

В первый день я стоял у двери первого курса и чувствовал, как на меня смотрят. В группе было тридцать детей, считая меня, и я был единственным новеньким. Они уже были знакомы друг с другом. Сидели сбившись в кучки, перешёптывались, перебрасывались записками. Их смех звучал как единый, чуждый мне гул. Возможно, они были из одного Дома Гильдейского Потомства. Мне было неинтересно выяснять. Их лица казались подозрительно похожими – одинаково оживлёнными, одинаково чужими. Никто из них не внушал мне доверия.

И я оказался прав. Спустя несколько дней, на перерыве, когда я подошёл к учительнице спросить о задании, кто-то сильно толкнул меня в спину. Я едва удержал равновесие. Обернувшись, я увидел его – Хан Вачжина. Он был крупнее большинства наших одногодок, с толстым, непропорциональным подбородком. Он попытался сделать вид, что это было случайно, разводя руками в наигранном недоумении. Но его лицо – а именно ухмылка, кривая и самодовольная, которая так и не смогла спрятаться в уголках рта, – всё выдавала.

Ярость, до боли знакомая, вскипела во мне. Без раздумий я шагнул вперёд, схватил его за воротник сзади и рванул на себя. Хотел, чтобы он упал, чтобы потом нанести удар. Но он не упал. Он развернулся с неожиданной проворностью, и его толстая рука потянулась к моей шее. Резкий запах пота ударил в нос. Я инстинктивно вывернулся, ударил по его руке, сделал подножку и толкнул что есть силы в сторону доски.

У доски снизу была приколочена металлическая плашка для мела. Он ударился об неё щекой. Раздался глухой стук, а затем – его крик. На его щеке красовался неглубокий, но кровавый порез. Крови было не так много, как тогда, в Чанё-воне, но её было достаточно.

Последовала знакомая суета. Снова вызов родителей. Отец снова не пришёл. Снова мама, бледная, с плотно сжатыми губами, слушала о том, какой я плохой, но уже от наставника нашего курса. Мама Вачжина тоже пришла. Она была удивительно маленькой и хрупкой рядом со своим сыном. «Как у такой женщины родился такой кабан?» – пронеслось у меня в голове с отстранённым любопытством. Но больше всего меня удивило её поведение. Она не кричала, не возмущалась. Она тихо подошла ко мне, опустилась на корточки, чтобы быть на одном уровне, и спросила спокойным, усталым голосом:

– Почему ты это сделал?

Я молчал. Что я мог сказать? Что её сын начал первым? Это уже не имело значения. Мой поступок был фактом. Их фактом.

Мамы извинились друг перед другом за поведение своих детей. Наставник смотрел на меня с нескрываемым раздражением. Дети в классе перешёптывались, бросая в мою сторону взгляды – любопытство к изгою.

И снова, уже в который раз, всплыли те же вопросы: «За что?», «Почему я?». Но к ним прибавился ещё более важный: «Почему за несправедливость по отношению ко мне, остаюсь виноватым я?»

В тот вечер я сделал вывод. В том возрасте он казался мне логичным. Если система всегда принимает сторону того, кто громче кричит или выглядит более пострадавшим, если сопротивление только усугубляет вину, то, может быть, нужно перестать сопротивляться? Может, стоит принять эти правила?

Проверка теории не заставила себя ждать. Через неделю в школу приехал передвижной зоопарк. Нас рассадили в общем холле на складных стульях. В воздухе пахло звериным запахом. Рядом со мной, к моему удивлению, сидел отец. Он молчал, уставившись куда-то в пространство перед собой.

Я пытался наблюдать за зверями: обезьянкой в красной жилетке, попугаем, повторяющим бессмысленные слова. Но внимание моё рассеивалось. Мальчишка, сидевший прямо передо мной, что-то оживлённо обсуждал со своим соседом. И вдруг тот обратился к нему, явно коверкая имя:

– Эй, Рамён, смотри!

Имя прозвучало нелепо, как название лапши. Я фыркнул. Всего лишь короткий, непроизвольный выдох. Но этого хватило.

Мальчишка резко обернулся. Его лицо исказилось от мгновенной злости.

– Надо мной смеёшься? – Прошипел он. Его глаза сузились. – Я тебе челюсть выбью, урод!

Я инстинктивно повернулся к отцу. Ждал, что он что-то скажет. Хоть слово. Хоть окрик. Он должен был защитить. Ведь он был рядом. Он точно слышал.

Но отец не шелохнулся. Он не отвёл взгляда от сцены с дрессировщиком, его лицо оставалось абсолютно бесстрастным, каменным.

В тот момент внутри что-то окончательно рухнуло. Я отчётливо помню это чувство. Сковывающая обида, разлилась по всему телу, достигнув сердца. Я понял. Я был совершенно один. На этого человека, что звался моим отцом, нельзя было положиться. Он не станет меня защищать. К сожалению, я потратил слишком много лет, чтобы понять, насколько этот человек чужой для меня. Но эта часть истории ещё наступит.

Я медленно перевёл взгляд обратно на мальчишку. Смотрел на него уже не со страхом или гневом, а с холодным безразличием. Он что-то ещё бормотал, тыча в мою сторону пальцем, но его слова теперь доносились как сквозь толстое стекло.

Он гнобил меня после этого каждый день. Колкие слова, подножки, украденный из сумки завтрак. Я не реагировал. Просто принимал это как факт, наблюдая за ним, как за насекомым под стеклом, отмечая методы, повторы, реакцию окружающих. Никто не вмешивался. Система молчала.

А потом наступило лето. Школа опустела. И гнёт временно отступил, оставив после себя лишь тишину, тяжёлую и полную новых, невысказанных вопросов. Вопросов, к которым я уже не искал ответов. Всем было плевать на меня. Никто не хотел помочь, защитить, предостеречь. Все просто наблюдали за тем, как я медленно и неотвратимо становлюсь монстром.

Глава 2. Тот, кто наблюдал за мной

Тот, кто наблюдал за мной

2004 год принёс перемены. Мы переехали из тесной квартиры в Кисане в небольшой дом на окраине города. Но главным для меня стало то, что в нём было – это Лорд.

Он остался от прежних хозяев. Немецкая овчарка. Когда я впервые увидел его, он лежал на потёртом коврике у конуры, прикованный цепью к толстому железному пруту. Он поднял голову, и его взгляд встретился с моим. Карие, умные глаза, в которых не было ни капли рабской покорности. Лишь спокойное, выжидающее наблюдение. Я замер на пороге. Родители обсуждали что-то, жестикулируя.

– Оставим. Для мальчика будет хорошо. – Сказала мама. Отец молча кивнул, его взгляд скользнул по псу без интереса.

Сначала я боялся его. Мне было семь, а он казался гигантом. Его холка была мне почти по грудь, а лапы – с мою руку. Цепь, пристёгнутая к ошейнику, звякала при каждом его движении, но по тому, как он вилял хвостом, едва заслышав мои шаги, казалось, он её просто не замечает.

Мы привыкли друг к другу постепенно. Сперва я осторожно протягивал руку, позволяя обнюхать. Потом приносил еду с кухни. Через неделю я уже сидел на корточках рядом с его конурой, читая вслух какую-то книгу, а он лежал, положив тяжёлую голову мне на колени, и слушал. Его дыхание было глубоким и ровным. В его присутствии, внутри меня утихала та самая, вечная тревожная какофония вопросов. Мне не нужны были другие друзья. Самый преданный из всех ждал меня дома. Он никогда не обидит и всегда будет рядом.

С того момента я понял: собака – это лучшее создание в мире. В их верности нет обмана. В их преданности – никаких скрытых условий. Они любят не за что-то, а вопреки. И ничего не просят взамен. Только такую же, простую и безоговорочную преданность.

Но родителей это беспокоило. Вернее, их раздражало, что я не стремлюсь к «нормальному» общению. Что я не бегу гулять на улицу с другими детьми, а сразу иду к Лорду.

– Ты должен общаться со сверстниками, – говорила мама, устало протирая лицо ладонями после долгой смены. Она и отец работали Охотниками, были часто на выездах.

– Не хочу, – был мой неизменный ответ.

Этот аргумент не имел для них веса. Он был ребяческим, а значит – несерьёзным. Мне всё время велели «выйти на воздух». Я брал велосипед – старый, с потёртым седлом – и просто катался по нашей длинной, ухабистой улице от одного конца до другого. Туда-обратно. Монотонный ритм, свист ветра в ушах, пыль из-под колёс. Это была не прогулка, а отбывание наказания.

В один из таких дней, возвращаясь к дому, я увидел отца. Он выходил из калитки, что-то поправляя на рубашке. Я хотел подъехать, спросить, куда он собрался. В этот момент навстречу мне шли двое. Два мальчишки. Один – моего роста и возраста, с дерзко вздёрнутым подбородком. Второй – мельче, младше, года на четыре, копия первого, только в миниатюре.

Я прижался к краю дороги, чтобы их объехать. Когда я поравнялся со старшим, он, не меняя выражения лица, резко и сильно толкнул меня в плечо. Всё произошло слишком быстро. Велосипед рухнул набок. Я полетел, инстинктивно закрывая голову руками. Грубая, шершавая дорога, врезалась в руки, в ноги. Кожа сильно ободралась. Боль, жгучая, пульсирующая в содранных до мяса местах.

Я лежал, оглушённый падением. Первое, что я увидел, подняв голову, – их лица. Они смеялись. Искренне, от души. Младший даже притопывал от восторга. Злость ударила в виски. Но затем мой взгляд, против моей воли, метнулся в сторону калитки.

Отец стоял там. Он видел. Он наблюдал за всей сценой от начала до конца. Его руки были в карманах. Его лицо не выражало ровным счётом ничего. Ни гнева, ни беспокойства, ни даже простого удивления. Просто смотрел.

В горле встал ком, невыносимый, перекрывающий дыхание. Слёзы хлынули сами, противные, предательские, смешиваясь с пылью на лице. Я встал, поднял велосипед. Колени дрожали, по рукам стекали тёмные полосы. Я подкатил велосипед к отцу, остановившись перед ним.

– Чего ты смотришь? – Мой голос сорвался на крик, хриплый от слёз. – Ты же мой отец… Ты должен меня защитить, если я сам не могу!

Он медленно перевёл взгляд на меня. Его глаза были пустыми.

– Надо было встать и дать сдачи, – произнёс он ровным, будничным тоном. Развернулся и пошёл прочь, в сторону.

Я остался стоять на улице, с окровавленными руками, с велосипедом, который вдруг стал невыносимо тяжёлым. Мысли в голове не то, что роились – они бились, как пойманные птицы: «Неужели таким должен быть отец? Неужели так у всех? Всем отцам плевать на своих детей?»

Дома было пусто. Мама была на работе, а потом на учёбе – она пыталась получить повышение. Жаловаться было некому. Я промыл раны под ледяной водой, шипя от боли, перевязал их и вышел во двор. Лорд, заслышав мои шаги, встал. Я сел рядом с ним. Он обнюхал мои перевязанные бинтами руки, потом ткнулся холодным носом мне в щёку, уловив запах слёз. Я смотрел в его глаза и видел в них то, чего не видел в глазах отца: сострадание. Обиду за меня. «Неужели собаке я более неравнодушен, чем отцу?» – промелькнула мысль.

На следующее утро я не собирался никуда выходить. Пусть родители делают что хотят. Я вышел во двор чтобы поиграть с Лордом. И застыл на месте.

На земле, у конуры, лежала разомкнутая цепь. Пса не было.

Сердце заколотилось так быстро, что я перестал его чувствовать. Паника, острая и слепая, сжала горло. Я обернулся, озирая двор – может, он спрятался? Нет. Калитка была приоткрыта. Родителей дома не было, они уехали на смену ещё затемно.

Я выбежал на улицу. Солнце било в глаза, мир казался слишком ярким и безразличным. Мой единственный друг пропал. Я метался по знакомым местам: пустырь за домом, кусты акации у забора соседей, тёмный проулок между гаражами. Уже сорванным голосом звал: «Лорд! Лорд!» В ответ – лишь шум ветра и гул где-то вдали. Ком в горле рос, слёзы застилали взгляд. Я боялся этой пустоты. Боялся, что больше никогда не увижу этих умных карих глаз, не почувствую тяжёлую голову на коленях. Я безумно испугался, что потерял своего единственного друга навсегда.

И тогда я услышал. Сперва – детский крик, полный настоящего ужаса:

– Уйди! Фу! Отстань! – А за ним – низкий, яростный, узнаваемый до мурашек лай.

Я побежал. Ноги сами несли меня, спотыкаясь о кочки, не чувствуя боли в содранных коленях. Я не дышал, в ушах стучала кровь. За поворотом, я увидел их.

Лорд. Он стоял, широко расставив лапы, ощетинившись. Зубы были обнажены, из горла вырывалось непрерывное рычание. А перед ним, прижавшись спиной к ржавому забору, были те двое. Те самые мальчишки. Лицо старшего было бледным от страха, младший плакал, уткнувшись брату в бок. Лорд не нападал. Он лишь блокировал им путь, не давая сдвинуться с места, и его рык был предвестником беды, которая вот-вот должна была случиться.

Облегчение, хлынувшее на меня, было таким сильным, что на мгновение потемнело в глазах. Он здесь. Он цел. И тут, совсем чётко, прямо у меня за спиной, прозвучал голос.

– Пусть он порвёт их. Отгрызёт им руки, которыми они толкнули тебя. Пусть они вопят от боли. Пусть сдохнут.

Я резко обернулся. Никого. Но слова повисли в воздухе, ядовитые и соблазнительные. На секунду я представил это: хруст, кровь, крики. И… Справедливость.

Но тут же, следом, пришёл ужас. Если Лорд это сделает… Его пристрелят… Как бешеную собаку… Его отнимут навсегда…

– Лорд! – Позвал я, но голос сорвался на шёпот.

Пёс не отреагировал, всё его внимание было приковано к мальчишкам.

Я сделал шаг вперёд, потом ещё один, медленно, осторожно.

– Лорд… Друг… Это я… Слышишь? Всё хорошо…

Я приблизился почти вплотную, протянул дрожащую руку. Коснулся его шерсти на загривке. Он вздрогнул, на мгновение прервав рык, и повернул голову. Его взгляд встретился с моим. В глазах ещё бушевала ярость, но в их глубине я увидел, что он узнал меня. Он коротко вильнул хвостом, ткнулся носом в мою ладонь, и снова рявкнул в сторону мальчишек, но уже не так грозно.

– Всё хорошо… – Бормотал я, опуская руку на его ошейник. Я потянул. Он сопротивлялся ещё пару секунд, ещё раз оскалившись на них, но потом позволил себя увести. Мы пошли прочь, оставив мальчишек у забора. Я не взглянул на них. Всё моё существо было сосредоточено на тяжёлой, тёплой шерсти под ладонью, на ритмичном звуке его шагов рядом. Он решил меня защитить. Наказать моих обидчиков. В отличие от отца.

Вернувшись домой, я пристегнул цепь к его ошейнику. Лорд лёг, тяжко вздохнул, как после тяжёлой работы, и закрыл глаза. Я гладил его по голове, когда услышал робкий стук в калитку.

Пёс мгновенно вскочил, залаял, натягивая цепь.

Я подошёл к воротам.

– Кто?

Пауза.

– Это мы… – Дрожащий голос. – На кого лаял твой пёс.

Что-то внутри, какая-то тёмная любопытность, заставила меня отодвинуть засов, а не просто послать их. Я открыл калитку.

Передо мной стояли они. Бледные, испачканные пылью, глаза, ещё распухшие от слёз. На их лицах теперь не было и тени насмешки, только подавленная вина и страх.

– Меня зовут Ю Гольхён, – сказал старший, запинаясь. Он указал на младшего, который прятался у него за спиной. – А это мой младший брат, Ю Исон. Прости… За то, что толкнул тебя. И… Спасибо, что оттащил своего пса.

Я смотрел на них, пытаясь понять подвох. Они не выглядели способными на искреннее извинение. Скорее, как те, кто усвоил урок только под страхом. Гольхён переступил с ноги на ногу.

– Давай дружить? – Выпалил он.

И я, к собственному изумлению, услышал свой голос:

– Хорошо.

Это слово вылетело само, против моей воли. Внутри всё кричало против. Одна часть, тёмная и холодная, шипела, что они этого не заслуживают. Другая, уставшая от одиночества, тупо молчала.

Гольхён и Исон с облегчением пробормотали «пока» и почти побежали прочь. Я закрыл калитку и вернулся к Лорду. Он смотрел на меня, и в его взгляде, мне казалось, было непонимание. Я опустился рядом, обнял его за шею, прижавшись лицом к грубой шерсти.

– Не вздумай больше так делать, хорошо? – прошептал я. – Понял?

Лорд тихо вздохнул, высунул язык и лизнул мне щёку. Он всё понял. Он был единственным, кто понимал меня по-настоящему.

Оставшиеся летние дни текли медленно, однообразно. Я просыпался, завтракал, шёл во двор поиграть с Лордом. Потом приходили Гольхён и Исон, и мы уходили на заброшенную стройку. Мы прыгали по крышам низких гаражей, слушали, как мнётся под ногами ржавый профнастил, прятались в тёмных подвалах. Вечером я возвращался, снова играл с Лордом, умывался, ужинал, смотрел что-то по телевизору и ложился спать. В этой рутине было какое-то успокоение. Я выполнял программу. Не думал.

Потом лето кончилось. В Школу Нефритового Клинка я шёл без энтузиазма, но и без прежнего отчаяния. Одиночество было теперь не абсолютным – были Гольхён и Исон. Была уверенность, что после уроков мы встретимся и пойдём куда-нибудь. Но в первый же день, на перерыве между уроками, он снова появился. На Мён. Тот самый, с прозвищем «Рамён». Он подошёл ко мне, когда я один стоял у окна, и толкнул плечом.

– Что, опять один, ублюдок?

Старая, знакомая злость шевельнулась внутри, но я уже знал, что отвечать – бесполезно. Я просто смотрел на него, стараясь, чтобы лицо ничего не выражало. Вдруг сбоку возникла тень. Гольхён. Он молча встал между мной и На Мёном, не говоря ни слова. Просто посмотрел на того. Его взгляд не был злым, скорее оценивающим, как будто он прикидывал вес и прочность. На Мён что-то пробормотал, брезгливо скривился и отошёл. Больше он не осмеливался ко мне подойти.

– Я в его группу перевёлся, – пояснил Гольхён, когда На Мён скрылся за поворотом. – Я с ним поговорю. Будет знать, как себя вести.

Я кивнул. Благодарить словами не стал. Но внутри появилось ощущение, что есть хоть какая-то защита, хоть и не от мира взрослых, а от такого же, как я.

Первые месяцы учёбы прошли в этом новом равновесии. Потом Гольхён начал предлагать сбегать с уроков. Сначала это казалось приключением. Мы заскакивали в маленький магазин у дороги, покупали пакетики с солёными сухариками, бутылки газировки. Бродили по немноголюдным улицам, и Гольхён говорил. Обо всём. О глупых учителях, о скучных родителях, о фильмах, которые он смотрел. Я в основном молчал, кивал, жевал сухари. Было странно. Я бы не назвал это дружбой, как в книгах. Это было скорее совместное времяпровождение. Но оно было лучше, чем полная изоляция.

Потом начались жалобы. Учителя звонили родителям. Вечером меня вызвали на «разговор».

– Почему ты сбегаешь? – Спросила мама. Её лицо было бледным от усталости, под глазами – тёмные, чёткие полукруги.

Я молчал. Что я мог сказать? «Мне скучно»? «Гольхён позвал»? Это не было веской причиной. Для них были важны лишь долг, дисциплина, прилежание.

– Ты должен учиться, – сказал отец, не глядя на меня, перелистывая какую-то бумагу. – Иначе ничего не добьёшься.

Я молчал. Моё молчание их раздражало. Оно было стеной для них. И они не знали, как её сломать.

Когда побеги продолжились, разговор сменился криком. Резкий голос отца резал воздух. Мама хваталась за голову. Потом были наказания. Отец велел встать на колени посреди гостиной и держать над головой сумку, набитую учебниками. Сначала было легко. Потом руки начали ныть. Потом – гореть. Потом – дрожать. Мускулы вздрагивали сами по себе. Я смотрел в одну точку на обоях, стиснув зубы. Падающие руки означали, что всё начнётся сначала. В какой-то момент слёзы текли по лицу сами, от боли и унижения, но я даже не мог их вытереть. Лорд, слышав шум, рвался с цепи во дворе, глухо и тревожно лаял.

После пары таких вечеров я отказался от следующего побега. Спустя несколько дней, мы стояли у школы.

– Не могу, – сказал я Гольхёну, глядя куда-то в сторону.

Он усмехнулся. Улыбка у него была какая-то ехидная.

– Зря, – протянул он. – Такое пропустишь…

– Что я могу пропустить? – Я попытался вложить в голос ту же насмешку, но получилось плохо. – Ещё один вечер тренировки рук?

– Нет… – Он огляделся, сделал шаг ближе и понизил голос. Его глаза блестели. – Гляди, что у меня есть.

Он полез во внутренний карман своей поношенной куртки и достал сигарету. Смятую, чуть надломленную. Он держал её осторожно, как некий трофей, как ключ.

– Ты куришь? – Спросил я. Никогда не видел, чтобы он курил.

– Старшие угостили, – ответил он, и в его тоне сквозила гордость от приобщения к чему-то взрослому, запретному. – Если тоже попробовать хочешь, пошли…

Внутри снова поднялся знакомый хаос. Две бури. Одна – осторожная, та, что наблюдала за отцом с пустыми глазами и выстаивала на коленях с тяжёлой сумкой. Другая – тёмная, любопытствующая, та, что представляла, как Лорд рвёт обидчиков. Они столкнулись в борьбе. Гольхён смотрел на меня, ожидая ответа, улыбка не сходила с его лица. Он был проводником в другой мир, где не было ни наказаний, ни этой давящей школьной тоски.

– Ладно, – ответил я наконец.

Мы снова сбежали. Отойдя метров пятьдесят от школы, к нам присоединился Исон, всегда следующий за братом. Мы пошли на наше место на заброшке. Это был полуразрушенный гараж, стены были исписаны грубыми граффити, пол усыпан битым стеклом и окурками, оставленными кем-то постарше. Здесь никогда не было взрослых.