Комната 1407

Денью купил ей зелёный чай. Холодный, сладкий, в бутылке с зелёной крышкой. Себе — ничего. Нои пила маленькими глотками, держа бутылку двумя руками, сидя у него на коленях на пластиковом стуле, завёрнутая в его объятия.

Её трясло. Долго. Он не отпускал.

— Водой, — сказала она наконец. Голос был хриплым. И вдруг она засмеялась — нервно, сквозь слёзы. — Ты проверил меня водой.

— Ты единственная тайка на свете, которая не пьёт воду, — сказал Денью. — Мама твоя ругается. Врачи ругаются. Я ругаюсь. А ты — нет и всё. Даже когда жарко. Даже когда болеешь. — Он помолчал. — Она этого не знала. Это не говорят вслух. Это просто… видно. Если смотришь.

— А ты смотришь?

— Всё время.

Нои повернулась к нему. Посмотрела долго.

— Ты всё помнишь? — спросила она. — Всё, что я не люблю? Весь список?

— Шестьдесят пунктов, — сказал Денью. — Бананы — можно, запах бананов — нельзя. Кокос — только смузи. Сыр — нет. Лук — нет. Чеснок — нет. Мятные конфеты — нет. Когда исчезают без объяснений — нет. Когда кричат — нет. Когда не верят — нет. — Он помолчал. — Хочешь, дальше?

Нои не ответила. Она уткнулась лицом ему в шею. И он почувствовал, как его кожа стала мокрой. Тёплой. Живой.

Продавец за кассой сделал музыку чуть громче. И отвернулся.

* * *

На рассвете они вернулись в гестхаус за вещами.

Хозяин-немец ещё спал. Коридор был пустым и серым. Дверь их комнаты — закрыта, как Денью её захлопнул.

Он открыл.

Внутри было сухо. Никаких луж. Пол — чистый. Полотенце на дверце шкафа, перевёрнутый чайник. Всё как было.

Только кровать.

На простыне, на той стороне, где спала Нои, темнело пятно. Мокрое. Большое. Оно повторяло очертания тела — плечи, бёдра, раскинутые руки, голову на подушке. Как будто кто-то лежал там, промокший насквозь, — долго, всю ночь, — на её месте. Пока их не было.

А на подушке лежали волосы.

Две пряди. Одна — длинная, чёрная, тонкая, ещё влажная. Другая — её. Нои узнала свою прядь сразу: чуть короче, чуть темнее у корней, с тем изгибом, который оставляет резинка.

Две пряди были заплетены вместе. Аккуратно. В тонкую косичку. Туго, плотно, как заплетают сёстрам.

Нои смотрела на подушку и не могла пошевелиться.

У Денью в кармане завибрировал телефон.

Он достал его. Новое сообщение. В LINE. Не от Нои, не от мамы, не от сестры. Аккаунт без фотографии, только серый кружок. Имя — тайскими буквами.

พิม

Сообщение было одно. Короткое. Тоже по-тайски. Он не мог его прочитать. Протянул телефон Нои.

Она прочитала.

И уронила телефон на пол.

— Что там? — спросил Денью.

Нои подняла на него глаза. Белые губы. Белое лицо.

— «อีกสามคืน», — сказала она. — «Ещё три ночи».

Глава 5. Столик на троих

— Мы идём на свидание, — сказал Денью.

Нои подняла голову от телефона. Она сидела на кровати у бабушки Бунмы — они вернулись к ней после гестхауса, потому что идти больше было некуда, — завёрнутая в полотенце после душа, с мокрыми волосами, и в сотый раз перечитывала то сообщение. «อีกสามคืน». Серый кружок вместо фотографии. Имя, от которого холодели пальцы.

— Какое свидание?

— Обычное. Ресторан. Свечи. Ты в платье. Я в рубашке. Музыка. — Он забрал у неё телефон, выключил экран и положил на полку, лицом вниз. — Год я мечтал сводить тебя в ресторан. Не в экране. По-настоящему. И я не позволю какой-то мёртвой девушке отнять у меня это.

— Денью…

— Она хочет, чтобы мы боялись. Чтобы сидели в углу, дрожали и считали ночи. — Он сел перед ней на корточки. — А мы пойдём ужинать. Назло.

Нои посмотрела на него долго. На синяки на запястье. На пластыри на ладонях. На красные от бессонницы глаза.

И вдруг улыбнулась.

— Назло, — повторила она.

* * *

Платье у неё было одно — привезённое на всякий случай, лежавшее на дне чемодана в пакете. Светлое, лёгкое, на тонких бретельках, цвета кокосового молока. Она надевала его в ванной у бабушки Бунмы и долго не выходила.

Денью ждал у двери. В новой рубашке — светло-голубой, льняной, которую Нои купила ему после смены на рынке взамен сожжённой, торговалась за неё десять минут и сбила цену вдвое. Бабушка Бунма молча отобрала рубашку у него из рук и отгладила утюгом, пока Нои была в душе.

Нои вышла.

Он ничего не сказал. Вообще ничего. Просто смотрел.

— Что? — Она потянула бретельку. — Плохо?

Денью медленно покачал головой.

— Повернись, — попросил он.

Она повернулась. Медленно. Платье чуть качнулось.

— Я год смотрел на тебя в экране, — сказал он тихо. — В форме. В пижаме. С полотенцем на голове. Сонную. Злую. Плачущую. Я думал, что знаю, какая ты красивая. — Он сглотнул. — Я ничего не знал.

Бабушка Бунма, сидевшая у алтаря, громко хмыкнула и что-то сказала.

— Что она говорит? — спросил Денью, не отводя глаз.

Нои покраснела до ключиц.

— Что если ты так и будешь стоять с открытым ртом, мы опоздаем.

* * *

Ресторан Нои нашла сама — ещё полгода назад, в интернете, и сохранила в закладках с подписью «когда он приедет». На сваях над водой, в Бангсарае, в двадцати минутах на юг. Деревянный настил прямо над морем, столики с белыми скатертями, фонарики на верёвках и живая музыка по вечерам.

Ехали на скутере. Нои сидела сзади боком, по-женски, как ездят тайские девушки в платьях, — одной рукой придерживала подол, другой держалась за него. Денью ехал ещё медленнее, чем утром. На каждом повороте его рука на секунду опускалась с руля и ложилась на её колено. Проверял — на месте ли.

Дорога шла вдоль моря. Слева — тёмная вода с огнями рыбацких лодок. Справа — бесконечные лавки, массажные салоны, бары с неоном, домики для духов с гирляндами. Ветер был тёплым и пах солью. Нои положила подбородок ему на плечо, прямо на шлем, и смотрела на огни.

На красном светофоре у поворота на Бангсарай она увидела женщину.

Женщина стояла на обочине, под фонарём, у столба. Мокрая. Длинные волосы. Короткая юбка. Босая. Стояла и смотрела на дорогу — на них. Неподвижно.

Нои вцепилась в Денью так, что он вздрогнул.

— Что?

— Там… — Она показала. И замолчала.

Под фонарём никого не было. Только столб. И лужа под ним — свежая, блестящая. В сухой вечер, когда дождя не было с утра.

Денью посмотрел на лужу. Потом обернулся к ней. Ничего не спросил. Только снял руку с руля, нашёл её ладонь у себя на талии и сжал.

Загорелся зелёный. Он поехал.

На следующем светофоре, через километр, под фонарём снова была лужа. Чуть ближе к дороге.

На третьем — у самого бордюра.

Нои больше не смотрела на обочины. Она закрыла глаза, прижалась лбом к его спине и считала его вдохи.

* * *

Ресторан был таким, как на фотографиях. Даже лучше.

Деревянный настил скрипел под ногами. Под ним, сквозь щели между досками, было видно море — чёрное, живое, плескавшееся о сваи. Фонарики качались на ветру. На каждом столике — свеча в стеклянном стакане и маленькая вазочка с жасмином. На маленькой сцене в углу пожилой мужчина в гавайской рубашке настраивал гитару, а девушка рядом с ним проверяла микрофон.

Официант — молодой, улыбчивый, с белым полотенцем через руку — провёл их к столику на самом краю настила, у перил, с видом на воду. Отодвинул стул для Нои.

И положил на стол три меню.

Нои посмотрела на меню. Потом на официанта.

— Нас двое, — сказала она по-тайски.

Официант растерянно моргнул. Посмотрел на третий стул. На неё. На Денью.

— Простите, — сказал он. — Я думал… ваша подруга подойдёт.

— Какая подруга?

— Которая пришла с вами. — Официант показал на третий стул. — Она же сидела тут. Когда вы поднимались по лестнице. Я видел… в белом… — Он запнулся. — Мокрые волосы. Я думал, она из бассейна…

Нои медленно повернулась к третьему стулу.

Стул был пустым. Но сиденье — плетёное, из ротанга — было тёмным. Влажным. И на белой скатерти перед ним, у края, расплывалось маленькое пятно, как будто кто-то поставил мокрый локоть.

Денью встал.

Он ничего не стал спрашивать у официанта. Он взял третий стул за спинку — спокойно, как берут чужую сумку, которую забыли, — отнёс к соседнему пустому столику и поставил там. Спинкой к их столу. Потом вернулся. Забрал третье меню и отдал официанту.

— Two, — сказал он по-английски. Твёрдо. — Only two. Thank you.

Официант кивнул, побледнев, и ушёл.

Денью сел. Взял её руку через стол.

— Это наш ужин, — сказал он. — Наш. Её здесь не приглашали.

Нои смотрела на него. Её пальцы были ледяными. Он грел их в своих ладонях, пока они не потеплели.

* * *

Они заказали. Она — курицу в зелёном карри на кокосовом молоке, клейкий рис, жареные куриные крылышки и шейк из кокоса. Без овощей. Денью проследил, чтобы официант записал «без овощей» дважды, и ещё раз переспросил по-английски: «No vegetables. Nothing green. Really nothing».

— В зелёном карри нельзя без зелёного, — сказала Нои. — Оно же зелёное.

— Пусть будет зелёное, — сказал Денью. — Главное, чтобы без зелени.

Нои засмеялась. Первый раз за вечер.

Себе он взял креветки на гриле и кальмара. Она смотрела, как он чистит креветку — неумело, ломая панцирь, пачкая пальцы, — и в конце концов отобрала у него тарелку и почистила все сама. Быстро, ловко, как дома.

— Ты же не ешь морепродукты, — сказал он.

— Я не ем. А чистить умею, — сказала Нои. — Мама научила. Открывай рот.

Он открыл. Она скормила ему креветку прямо с пальцев. Он поймал её пальцы губами. Она отдёрнула руку и покраснела. Пожилая пара за соседним столиком — немцы, судя по сандалиям с носками — переглянулась и заулыбалась.

Пока она чистила следующую, Денью откинулся на стуле, посмотрел на тёмное море, на огни лодок, — и, забывшись, засвистел. Тихонько. Ту самую мелодию, которую только что играли на сцене.

Нои шлёпнула его по руке. Сильно. Так, что он ойкнул.

— ห้าม! — Глаза у неё были круглыми. — Нельзя! Ночью нельзя свистеть! Бабушка же говорила! Ты их зовёшь!

— Прости, — сказал Денью. — Забыл. Я не…

Свеча на их столе погасла.

Без ветра. Просто — погасла. Фитиль задымился тонкой серой ниточкой.

Денью достал зажигалку — он не курил, но носил её с первого дня, «на всякий случай», с тех пор как бабушка Бунма сказала, что духи не любят огонь. Зажёг. Свеча загорелась.

Через секунду погасла снова.

Он зажёг ещё раз.

Погасла.

— Не надо, — тихо сказала Нои.

— Надо, — сказал Денью. И зажёг в четвёртый раз. И не убрал зажигалку — держал её рядом с фитилём, пламя к пламени, пока свеча не разгорелась. Пока огонёк не выпрямился и не замер — ровный, жёлтый, упрямый.

— Видишь? — сказал он. — Я тоже умею не сдаваться.

* * *

Музыка заиграла около девяти.

Сначала что-то весёлое — тайская попса, под которую подпевали официанты. Потом медленное — старый английский хит, и несколько пар вышли танцевать на пятачок у сцены.

— Пойдём, — сказал Денью.

— Я не умею.

— Я тоже. Пойдём.

Он вывел её за руку на середину. Положил её руки себе на плечи. Свои — ей на талию. И они просто качались. Медленно. Под чужую песню, на скрипучих досках, над тёмной водой. Нои положила голову ему на грудь и закрыла глаза. Его сердце стучало ровно и сильно. Его рубашка пахла утюгом бабушки Бунмы и им самим.

— Я год мечтал об этом, — сказал он ей в волосы.

— О танце?

— О том, чтобы держать тебя и никуда не торопиться.

Песня кончилась. Гитарист поправил микрофон. Девушка-певица отошла попить воды.

И гитарист, не дожидаясь её, вдруг начал играть что-то другое.

Медленное. Тоскливое. Старое. Нои подняла голову. Она знала эту мелодию. Её все знали — песня лет пятнадцать назад звучала из каждого радио в каждом сонгтэо. Песня про девушку, которая каждый вечер стоит на берегу и ждёт лодку, которая не вернётся.

Гитарист пел. Тихим, хриплым голосом. Глаза у него были закрыты.

А девушка-певица стояла у стойки с бутылкой воды в руке и смотрела на него с недоумением. Как будто впервые слышала, чтобы он играл это.

Нои почувствовала, как Денью напрягся.

— Что? — шепнула она.

Он смотрел на воду. Через её плечо. Сквозь щели между досками настила, туда, где внизу, под ними, плескалось море.

— Не смотри вниз, — сказал он.

Нои посмотрела вниз.

Сквозь щель между досками, прямо у неё под ногами, в чёрной воде, она увидела лицо.

Белое. Запрокинутое. Глаза открыты. Мокрые волосы колышутся вокруг, как водоросли. Лицо было под водой, в метре под поверхностью. Неподвижное. И смотрело вверх. Прямо на неё. Сквозь доски, сквозь щель, сквозь подол её светлого платья.

И губы шевелились. Подпевали.

Нои не закричала. Она не смогла. Воздух застрял в горле.

Денью поднял её. Просто — поднял на руки, прямо посреди танцпола, под взглядами немцев, официантов, всех. Прижал к себе так, чтобы её лицо оказалось у него на плече — подальше от досок, от щелей, от воды. И понёс к столику. Ровно. Спокойно. Не торопясь, как будто так и было задумано — как будто он просто устал танцевать и решил отнести свою девушку на место.

Немцы зааплодировали. Кто-то из официантов засвистел.

Гитарист допел последнюю строчку. Открыл глаза. И растерянно посмотрел на свои руки — как будто не помнил, что играл.

* * *

Потом ей понадобилось в туалет.

Она долго терпела. Не хотела вставать от стола, не хотела отпускать его руку. Но шейк из кокоса и холодный чай сделали своё дело.

— Я с тобой, — сказал Денью.

— В женский туалет?

— До двери. И буду стоять у двери. Если что — кричи. Если не кричишь, но я ничего не слышу больше минуты — я захожу. Мне всё равно, что там женский.

— Денью…

— Минута, — сказал он. — Я считаю.

Туалет был в конце настила, в маленьком деревянном домике с табличкой. Внутри — две кабинки, раковина, зеркало над ней, тусклая лампочка. Пахло хлоркой и жасмином из освежителя.

Нои зашла в кабинку. Закрыла задвижку.

Тихо.

Где-то за стеной играла музыка. Плескалась вода под полом.

А потом в соседней кабинке кто-то заплакал.

Тихо. Жалобно. Женский голос. Всхлипы, прерывистые, как у человека, который плачет давно и уже устал.

Нои замерла.

Она не слышала, чтобы кто-то заходил. Когда она вошла, дверь соседней кабинки была открыта. Пустая. Она видела.

Плач продолжался.

Нои медленно, очень медленно опустила глаза.

Под перегородкой между кабинками — щель, сантиметров двадцать. И в этой щели, на мокром кафельном полу соседней кабинки, она увидела ноги.

Босые. Белые. Мокрые. Пальцами к ней.

С них капало. Лужа медленно ползла под перегородку — на её сторону. К её туфлям.

Плач оборвался.

И в наступившей тишине голос из-за перегородки сказал — тихо, совсем рядом, почти ласково:

— เขาเต้นกับเธอ… เขาไม่เคยเต้นกับฉัน…

«Он танцевал с тобой… Со мной он никогда не танцевал…»

Мокрые пальцы показались из-под перегородки. Белые. Длинные. Медленно потянулись по полу к её ноге.

Нои рванула задвижку. Выскочила из кабинки.

И увидела зеркало.

В зеркале над раковиной отражалась она — бледная, с огромными глазами. А за её спиной, в отражении, у двери туалета, стоял Денью. В голубой рубашке. Улыбался.

Она обернулась.

Дверь была закрыта. В туалете, кроме неё, никого не было.

Она снова посмотрела в зеркало.

Денью в отражении всё ещё стоял за её спиной. Всё ещё улыбался. Только улыбка была слишком широкой. Слишком. От уха до уха. И с его волос — светлых, сухих, — капала вода.

Дверь распахнулась.

На пороге стоял настоящий Денью. Запыхавшийся. Бледный. С телефоном в руке, на экране которого бежал секундомер.

— Пятьдесят восемь секунд, — сказал он. — Ты не кричала. Но ты перестала дышать. Я слышал через дверь, как ты перестала дышать.

Нои бросилась к нему.

Он подхватил её. Развернул. Вывел наружу, спиной вперёд, закрывая её собой от двери, от зеркала, от всего, что там было. А на пороге обернулся сам. Посмотрел в зеркало.

В зеркале были только они двое.

И на кафельном полу — две лужи. Одна — у кабинки. Другая — за тем местом, где стоял отражённый он. В форме босых ступней.

* * *

Он не дал ей идти до столика. Нёс. Расплатился одной рукой, не глядя на счёт, оставил сдачу. Официант догнал их у лестницы и молча сунул Нои в руку гирлянду из жасмина — свежую, белую, тугую, — и сказал по-тайски:

— Это от заведения. Повесьте дома. Над дверью.

Потом посмотрел на Денью и добавил, уже тише, глядя в сторону:

— Она сидела с вами весь вечер. На том стуле, который вы унесли. Я видел.

* * *

Домой они ехали медленно.

На каждом светофоре, под каждым фонарём на обочине Нои видела лужи. Она уже не вздрагивала. Сидела, прижавшись к его спине, сцепив руки у него на животе в замок, и смотрела только на его затылок. На шлем. На светлые волосы, выбившиеся из-под него на шее.

У самого поворота к кондоминиуму Денью вдруг остановился.

Заглушил мотор. Слез. Снял шлем — с себя, потом с неё. Взял её лицо в ладони.

— Послушай меня, — сказал он. — Сегодня я хотел, чтобы у тебя был обычный вечер. Красивый. Как у всех. Платье, свечи, танец. И она отняла его. Опять.

— Не отняла, — сказала Нои.

— Отняла. Я видел твоё лицо в туалете.

— Не отняла, — повторила она упрямо. — Ты же видел её сам. Ты унёс её стул. Ты зажёг свечу четыре раза. Ты танцевал со мной. Ты поднял меня на руки при всех. — Её голос дрогнул. — Она плакала, Денью. Там, в кабинке. Она плакала, потому что с ней так никто никогда не танцевал. А со мной — танцевали. Это у меня был вечер. Не у неё.

Денью долго смотрел на неё.

Потом поцеловал.

Посреди пустой ночной дороги, у скутера, под фонарём, у которого не было лужи.

Сначала медленно. Потом — нет.

Он подхватил её под бёдра и усадил на сиденье скутера — она ахнула, платье задралось, она вцепилась ему в плечи, — и встал между её коленей, вплотную, и целовал так, будто они не на обочине шоссе, а одни во всём мире. Её губы. Её шею под ухом, где пахло жасмином от гирлянды. Ямочку над ключицей. Его ладони — на её спине, на голой коже над вырезом платья, горячие. Её пальцы — в его волосах, на его затылке, тянут к себе, ещё ближе.

Мимо проехал грузовик и длинно, весело посигналил.

Они не оторвались.

— Если бы мы были не на дороге… — выдохнул он ей в губы.

— Знаю, — прошептала Нои. — Поехали домой. Быстро.

— Я вожу как бабушка.

— Сегодня, — сказала она, — води как фаранг.

Когда он оторвался, она стояла на цыпочках, вцепившись в его голубую рубашку, и не могла отдышаться.

— Это был лучший ужин в моей жизни, — сказала она.

— Врёшь.

— Совсем чуть-чуть, — сказала Нои. — Самую капельку.

* * *

Дома у бабушки Бунмы был только один угол — за старой бамбуковой ширмой, у алтаря, на циновке. И бабушка Бунма — в трёх метрах, по ту сторону ширмы, на своей кровати.

Им пришлось быть очень, очень тихими.

Это оказалось почти невозможно. Нои закусывала губу. Потом его плечо. Потом подушку. Он шептал ей «тсс» в шею — и от этого шёпота ей становилось только хуже. Циновка шуршала. Ширма качнулась один раз, и они оба замерли, глядя друг на друга в темноте круглыми глазами, — а потом Нои уткнулась лицом ему в грудь и затряслась от беззвучного смеха, и он тоже, и это было самое смешное и самое горячее, что было у них за всю жизнь.

Бабушка Бунма за ширмой громко, демонстративно храпела.

Слишком громко. И слишком ровно. Как храпят люди, которые всё слышат и великодушно делают вид, что спят.

Ночью, в 03:13, в дверь бабушки Бунмы не постучали.

Нои не спала — лежала на циновке у Денью на руке и ждала. Он тоже не спал. Часы на его правом запястье светились в темноте: 03:12. 03:13. 03:14.

Тишина.

03:20. 03:30.

Ничего.

— Может, она устала, — прошептала Нои.

— Может, — сказал Денью. И не закрыл глаз.

В четыре утра у него на часах беззвучно засветилось уведомление. Сообщение в LINE. Серый кружок.

Он не стал открывать. Повернул часы экраном к себе, прочитал превью — тайские буквы, которые он уже научился узнавать, — и выключил экран.

Нои всё равно увидела.

«อีกสองคืน»

«Ещё две ночи».

А ниже — вторая строчка. Новая. Которой раньше не было:

«แต่คืนนี้ ฉันอยากให้เธอมีความสุข»

Нои перевела её про себя. И не сказала ему.

«Но сегодня я хотела, чтобы ты была счастлива».

Глава 6. Что прячет зеркало

Хлуанг По вернулся на шестой день.

Последняя смена Нои перед отпуском закончилась в три. В три пятнадцать Денью уже ждал её у служебного выхода со шлемом в руке. В три двадцать они ехали по шоссе за город, к храму, — и Нои впервые за неделю ехала, не глядя на обочины. Сидела, прижавшись к его спине, и думала только об одном: сейчас всё кончится. Сейчас старый монах скажет, что делать, и всё кончится.

Храм стоял в стороне от дороги, за рисовыми полями, за рощей старых деревьев с огромными стволами, обмотанными трёхцветными лентами — красной, жёлтой, зелёной. Под одним деревом стояли маленькие фигурки танцовщиц и бутылки красной фанты. «Там живёт нанг май, — шепнула Нои. — Дух дерева. Женщина. Мимо таких деревьев надо проходить тихо и просить разрешения». Золотые крыши. Белые стены. Собаки, спящие в тени. Тишина — такая плотная после Паттайи, что звенело в ушах.

Послушник, тот самый, что записывал их имена, узнал их сразу. Ничего не спросил. Провёл через двор, мимо колокольни, мимо статуи сидящего Будды, к маленькому деревянному домику в глубине, под деревом.

— Ждите здесь, — сказал он. — Хлуанг По спит после обеда. Он сам вас позовёт.

Они сели на скамейку в тени. Денью достал из рюкзака бутылку зелёного чая — уже открытую, чтобы ей не надо было крутить крышку, — и протянул ей. Потом достал маленькое полотенце, намочил его водой из своей бутылки и положил ей на шею сзади. Было жарко — тридцать четыре, и Нои после восьми часов на ногах была бледной, как бумага.