Комната 1407

Danoey

Комната 1407

Комната 1407

Денью

Глава 1. Комната 1407

Год.

Ровно год Нои ждала этого дня. Считала его на пальцах, в календаре телефона, в сообщениях, которые писала Денью перед сном: «ещё 200 дней», «ещё 100», «ещё 30». А теперь стояла в зале прилёта Суварнабхуми, в толпе таксистов с табличками и туристов с чемоданами, и не могла вспомнить, как дышать.

Табло мигнуло. «Москва — Бангкок. Прибыл».

Она увидела его первой.

Высокий, светлый, с рюкзаком на одном плече — он вышел из стеклянных дверей, огляделся поверх голов и тоже увидел её. И остановился. Посреди потока людей, которые обходили его с двух сторон и ругались на трёх языках.

Нои хотела побежать. Хотела закричать. Хотела хотя бы помахать рукой.

А вместо этого заплакала.

Денью бросил рюкзак прямо на пол. Прошёл через толпу, не замечая её, — и подхватил Нои на руки. Не обнял — поднял. Целиком, как ребёнка, так что её ноги оторвались от пола, а лицо оказалось у него на плече.

— Всё, — сказал он ей в волосы. — Всё, малышка. Я здесь. Я приехал.

Она не могла ответить. Только держалась за его шею так крепко, будто он мог исчезнуть, если она хоть чуть-чуть ослабит руки.

Он не отпускал её долго. Люди обходили их. Охранник у дверей сначала нахмурился, потом отвернулся и улыбнулся в сторону.

— Ты поел? — спросила она наконец, мокрым голосом, в его футболку.

Денью рассмеялся — так, что она почувствовала это всем телом.

— Год не виделись. И первое, что ты спрашиваешь…

— Поел или нет?

— Нет.

— Тогда поставь меня. Пойдём есть.

— Не поставлю, — сказал Денью. — Ещё минуту. Я год ждал.

И не поставил.

* * *

С жильём вышла история.

Отель, который они забронировали в Паттайе ещё весной, за три дня до приезда написал: перебронирование, извините, номеров нет, деньги вернём. Нои тогда проплакала полночи — четырнадцать дней, их первые четырнадцать дней вместе, и негде жить. Подруга из ресторана скинула номер: кондоминиум у Джомтьена, сдают посуточно, хозяйка своя, дёшево.

Слишком дёшево. Нои это сразу заметила. Но в июле, в сезон, другого не было.

* * *

Такси нашлось не сразу.

Сначала их пытался увезти улыбчивый дядька с табличкой «Pattaya 1500», потом другой, «Pattaya 1200», потом третий, который вообще не говорил цифр, а просто хватал чемодан. Нои отбила их всех — коротко, по-тайски, тем самым деловым голосом, которым на работе отвечала начальнице, — и повела Денью вниз, на первый этаж, к официальной стойке такси, где надо было взять номерок из автомата.

Денью шёл следом и смотрел на неё с восхищением.

— Ты сейчас кого-то убила?

— Нет. Просто сказала, что мы не туристы.

— А мы не туристы?

— Ты — турист, — сказала Нои. — А я — нет. И ты со мной. Значит, ты тоже нет.

Машина была старой «Тойотой» цвета выцветшего банана. Водитель — пожилой, худой, с седым ёжиком — молча загрузил чемоданы в багажник. Денью сел сзади, рядом с Нои, хотя по-хорошему ему бы влезть вперёд — ноги не помещались. Он сложился, как раскладной нож, колени упёрлись в спинку переднего сиденья, и Нои смеялась над ним первые десять минут дороги.

Над приборной панелью у водителя висело целое царство. Три маленькие фигурки Будды, приклеенные в ряд. Гирлянда из засохшего жасмина на зеркале. Связка амулетов на красном шнурке — они покачивались и тихо постукивали друг о друга на каждой кочке. А на потолке, прямо над водителем, белой краской был нарисован какой-то узор — квадраты, буквы, точки.

— Что это? — тихо спросил Денью.

— ยันต์, — сказала Нои. — Янт. Защита. Монах рисует. Чтобы в дороге ничего не случилось.

— Со всеми?

— С машиной. И с теми, кто внутри.

Денью посмотрел на узор долго и внимательно. Потом — Нои заметила — едва заметно перекрестился. Как будто здоровался с чужим охранником на своём языке.

* * *

Дорога до Паттайи шла по скоростной трассе — широкой, ровной, бесконечной. Справа и слева тянулись рекламные щиты с огромными лицами: певцы, банкиры, улыбающиеся девушки с бутылками воды. Потом щиты кончились, и начались поля — плоские, зелёные, залитые водой, с белыми цаплями, стоящими на одной ноге. Небо было тяжёлым и низким. Июль. Сезон дождей.

Нои прислонилась к его плечу.

Она собиралась рассказывать. Целый год она копила, что расскажет ему в первый час: про работу, про девочек в общежитии, про новую начальницу, про кошку, которая жила у них под лестницей. А теперь сидела, прижавшись щекой к его руке, и молчала. Ей не хотелось говорить. Хотелось просто чувствовать, что он настоящий. Тёплый. Пахнет самолётом и немножко собой.

Он гладил её по пальцам. Перебирал их — один за другим, как будто пересчитывал. Задержался на кольце.

— Носишь, — сказал он.

— Каждый день.

— На работе нельзя же.

— В кармане, — сказала Нои. — А сегодня — на пальце. Сегодня можно.

Где-то после Чонбури пошёл дождь.

Сразу, без предупреждения, как всегда здесь бывает, — стеной. Дворники не успевали. Мир за стёклами превратился в серое пятно с размытыми красными огнями. Водитель сбросил скорость, наклонился вперёд к стеклу, и амулеты под зеркалом закачались сильнее.

Нои задремала под шум воды. Денью не спал. Смотрел на дождь, на её макушку у себя на плече, на свои руки: на левом запястье — зелёная нитка сай син, на правом — часы, тёмный экран которых отражал серое небо, — и чувствовал себя так, будто год шёл по пустыне и наконец дошёл.

* * *

Один раз водитель удивил Денью.

На длинном повороте после Си Рачи, у обочины, стояли зебры. Десятки пластиковых зебр в человеческий рост — белых, полосатых, с облупившейся краской, — тесно, плечом к плечу, вокруг маленького домика для духов, заваленного гирляндами. Как стадо, которое кто-то остановил посреди дороги.

Водитель коротко посигналил. Два раза. Не кому-то — просто в сторону зебр. И сложил ладони у лба, не отрывая одну руку от руля.

— Что это? — шёпотом спросил Денью, когда зебры остались позади.

Нои проснулась от гудка и долго смотрела назад.

— Там кто-то погиб, — сказала она. — Здесь, на повороте. Много аварий. Люди ставят зебр, чтобы… чтобы души переходили дорогу по зебре. Безопасно. И сигналят, чтобы поздороваться. Чтобы они знали, что их видят.

— А если не посигналить?

Нои помолчала.

— Тогда они могут обидеться, — сказала она. — И пойти за тобой.

Денью посмотрел в заднее стекло. Зебры стояли неподвижно в сером дожде. Ему показалось — на секунду, — что среди них стоит кто-то ещё. Не полосатый. Тёмный. Но дождь смазал всё в одно пятно, и поворот кончился.

* * *

Водитель заговорил только на въезде в Паттайю.

Спросил что-то у Нои по-тайски — куда именно. Она назвала адрес. Название кондоминиума.

И водитель вдруг замолчал. Посмотрел на неё в зеркало заднего вида. Долго. Слишком долго для человека, который ведёт машину под дождём.

— Этаж какой? — спросил он.

— Четырнадцатый.

— Комната?

Нои удивилась, но ответила:

— Тысяча четыреста семь.

Водитель отвёл глаза от зеркала. Ничего не сказал. Только поднял правую руку от руля и коснулся пальцами амулетов под зеркалом — быстро, легко, как трогают голову ребёнка на удачу.

У входа в кондоминиум он выгрузил чемоданы, не дав Денью к ним прикоснуться. Взял деньги. Отказался от сдачи. А когда Денью протянул ему ещё сто бат сверху — «спасибо, хорошая дорога», — водитель покачал головой и вдруг полез в бардачок.

Достал оттуда что-то маленькое. Сунул Нои в ладонь. Сжал её пальцы своими — сухими, тёплыми.

И сказал тихо, по-тайски, глядя только на неё:

— ระวังตัวด้วยนะหนู

«Береги себя, дочка».

Сел в машину и уехал. Быстро. Не оглядываясь.

Нои разжала ладонь.

Там лежал крошечный амулет — потёртая глиняная фигурка Будды в пластиковой оправе, на чёрном шнурке.

— Что он сказал? — спросил Денью.

— Чтобы я была осторожна.

— Почему?

Нои посмотрела на здание. Двадцать два этажа светлого бетона под серым небом. Мокрые пальмы у входа. Маленький золотистый домик для духов на столбе у клумбы — пыльный, с почерневшими цветами.

— Не знаю, — сказала она.

И надела амулет на шею.

* * *

Здание оказалось высоким, светлым, почти новым — двадцать два этажа, бассейн на крыше, вид на море. Хозяйка, полная женщина лет пятидесяти с золотыми браслетами, встретила их в лобби, отдала ключ-карту и почему-то очень торопилась уйти.

— Четырнадцатый этаж, комната 1407, — сказала она по-тайски, не глядя Нои в глаза. — Всё есть. Вода, полотенца. Если что — пишите в «Лайн».

— А почему так дёшево? — спросила Нои.

Хозяйка поправила браслеты.

— Не сезон для этого дома, — сказала она. И ушла, почти побежала, к своей машине.

Денью проводил её взглядом.

— Что она сказала?

— Что сейчас не сезон.

— В июле? В Паттайе?

Нои пожала плечами. Ей не хотелось думать об этом. Он был здесь. Остальное не имело значения.

* * *

В лифте Денью держал оба чемодана — свой и её, — пакет с едой из «Севен», её сумку и ещё умудрялся держать её за руку.

— Дай мне хоть пакет, — сказала Нои.

— Нет.

— Ты не донесёшь.

— Донесу.

— У тебя руки заняты.

— Одна свободна, — сказал Денью и сжал её пальцы. — Она для тебя.

Нои фыркнула и отвернулась, чтобы он не видел, как она улыбается.

— Четырнадцатый, — тихо сказала Нои, нажимая кнопку. И поморщилась.

— Что?

— Ничего. Просто… хозяйка — китаянка, ты видел? Браслеты, красное на двери. А у китайцев «четырнадцать» звучит как «обязательно умрёшь». Они такие этажи никогда не берут себе. Сдают другим.

— А ты в это веришь?

— Нет, — сказала Нои. И посмотрела на номер на ключ-карте. «1407». Единица и четвёрка в самом начале. — Немножко.

Лифт ехал медленно. Цифры над дверью сменялись — 10, 11, 12…

И на табло мелькнуло «13».

Нои моргнула.

В тайских домах тринадцатого этажа обычно нет. Его пропускают, как пропускают несчастливые числа. После двенадцатого сразу идёт четырнадцатый — или «12А». Она видела это сотни раз. Так было в общежитии, так было в отеле.

Лифт остановился.

Двери открылись.

За ними был коридор. Тёмный. Совсем тёмный — ни одной лампы, только в дальнем конце, у окна, слабо серел вечерний свет. Пахло пылью и чем-то сладким. Жасмином. Увядшим жасмином.

Двери стояли открытыми. Никто не входил.

— Мы не нажимали тринадцатый, — тихо сказала Нои.

Денью посмотрел на панель. Кнопки «13» на ней не было. После «12» шла «14».

Он протянул руку и нажал «закрыть». Двери не шелохнулись.

Нажал ещё раз.

Где-то в глубине тёмного коридора — далеко, у окна, — скрипнула дверь. Медленно. Как будто кто-то выглянул, чтобы посмотреть, кто приехал.

Денью шагнул вперёд. Встал между Нои и открытыми дверями. Чемоданы — один у ноги, другой у стены. Свободной рукой он завёл Нои себе за спину, и она почувствовала, как напряглась его спина под её ладонью.

— Не смотри туда, — сказал он спокойно. — Смотри на меня.

Она смотрела на его затылок. На светлые волосы. На зелёную нитку сай син у него на левом запястье — ту самую, которую когда-то завязал монах.

Двери лифта дрогнули — и закрылись.

Лифт поехал вверх. Тихо загорелось «14».

Они вышли в обычный, светлый коридор с ковролином и пластиковым фикусом. Денью первым делом обернулся и посмотрел на Нои — внимательно, с головы до ног, как будто проверял, вся ли она на месте.

— Ты как?

— Нормально, — соврала она.

— Врёшь, — сказал он. И притянул её к себе, прямо там, в коридоре, с чемоданами. — Ничего. Это просто старый лифт. Сбой.

— В лифте нет кнопки тринадцать.

— Значит, очень старый сбой, — сказал Денью. И поцеловал её в макушку. — Пошли. Я с тобой.

* * *

Комната 1407 оказалась в самом конце коридора.

Денью уже приложил ключ-карту, когда Нои поймала его за руку.

— Подожди.

Она подошла к двери сама. Постучала. Три раза, костяшками, негромко. Потом наклонилась к щели и сказала по-тайски — вежливо, как говорят старшим:

— ขออนุญาตนะคะ. Простите, мы войдём. Мы ненадолго. Мы никого не обидим.

Денью смотрел на неё с ключом в руке.

— Это кому?

— Тому, кто там живёт, — сказала Нои. — В пустую комнату нельзя входить без стука. Особенно в отеле. Никогда не знаешь, кто там остался от прошлых гостей. Мама так учила.

Денью кивнул. Помолчал. Потом тоже постучал — три раза — и сказал по-русски, серьёзно, глядя на дверь:

— Добрый вечер. Мы с миром.

Нои фыркнула. Он открыл.

Внутри было чисто, прохладно и пусто. Большая кровать. Шкаф. Маленькая кухня. Балкон с видом на море, на котором уже зажигались огни. Всё обычное.

Только одно было странным, и Нои увидела это сразу.

Напротив кровати, во всю стену, висело зеркало.

Огромное, в тёмной деревянной раме, старое — совсем не подходящее к новой мебели. Оно отражало кровать целиком. Каждую подушку. Каждую складку на покрывале.

У тайцев нельзя ставить зеркало напротив кровати. Это знает любой ребёнок. Мама говорила ей это сто раз: душа ночью выходит из тела, видит себя в зеркале, пугается — и не может вернуться. Или кто-то другой видит тебя через зеркало, когда ты спишь.

Нои остановилась на пороге.

— Что? — спросил Денью.

— Зеркало.

Он посмотрел. Потом на неё.

— Плохо?

— Очень, — сказала Нои тихо.

Денью ничего не стал спрашивать. Не стал говорить «это суеверие». Он поставил чемоданы, подошёл к шкафу, достал запасное покрывало — большое, плотное, — и завесил им зеркало целиком. Аккуратно, чтобы ни одного уголка стекла не осталось открытым. Подоткнул края за раму.

Потом вернулся к ней.

— Так лучше?

Нои кивнула. Почему-то у неё щипало в глазах — не от страха. От того, что он даже не спросил почему.

— Ты не веришь в это, — сказала она.

— Ты веришь, — ответил Денью. — Мне этого достаточно.

* * *

Они поели прямо на полу у балконной двери — курица из «Севен», клейкий рис, её зелёный чай со льдом, его кола. Нои ела мало — она всегда ела мало, когда волновалась, — и Денью молча подкладывал ей лучшие куски. Без лука. Без чеснока. Он помнил.

— Ты похудела, — сказал он.

— Ты тоже.

— Я — от тоски. А ты?

— Тоже от тоски, — сказала Нои. — И от работы.

Он взял её руку. Посмотрел на ладонь — бледную, с тонкими пальцами.

— Голова кружится?

— Иногда.

— Таблетки пьёшь?

Нои поджала губы.

Денью вздохнул. Не стал ругаться. Он вообще за этот год научился не ругаться — она это заметила. Он просто поднёс её ладонь к губам и поцеловал.

— Четырнадцать дней, — сказал он. — Четырнадцать дней ты ничего не носишь, никуда не ходишь пешком, если устала, и ешь три раза в день. Это не просьба. Это мой ультиматум.

— Ты меня не контролируй.

— Я тебя не контролирую. Я тебя люблю. Это разное. — Он подумал. — Хотя иногда похоже.

Нои рассмеялась. Впервые за весь вечер — по-настоящему.

* * *

Потом она пошла в душ, а он сказал: «Подожди».

Она стояла под горячей водой, уставшая так, что дрожали колени, — смена, такси до аэропорта, аэропорт, лифт, — и вдруг почувствовала, как сзади открылась дверца душевой.

— Денью!

— Ты еле стоишь, — сказал он серьёзно. — Я видел. Повернись.

Она хотела возмутиться. Хотела выгнать его. А вместо этого почему-то повернулась.

Он мыл ей волосы. Медленно, осторожно, как будто это было что-то очень хрупкое и очень дорогое. Пальцы скользили по её голове, по затылку, разминали шею — там, где за смену всегда собиралась боль. Шампунь пах кокосом. Вода шумела. Нои закрыла глаза и прислонилась к нему спиной, и ей было так хорошо, что хотелось плакать во второй раз за день.

— Год, — прошептала она.

— Год, — согласился он. Его руки перешли на её плечи. Потом ниже, на спину. Тёплые, сильные, уверенные. — Я каждую ночь думал, как это будет. Вот так. Просто — ты рядом. Не в экране.

— И как?

— Лучше, — сказал он ей в ухо. — Намного лучше.

Она обернулась.

И пар, и вода, и его руки, и его губы — всё смешалось.

Он целовал её так, будто год копил эти поцелуи и теперь отдавал все сразу. Жадно. Глубоко. Не давая вдохнуть. А она отвечала так, будто год училась этому по ночам, глядя в потолок общежития и представляя именно это — его, мокрого, горячего, настоящего, его руки на своей коже. Она вцепилась пальцами ему в волосы и потянула к себе — ещё ближе, хотя ближе было некуда.

Он развернул её и прижал спиной к кафельной стене. Холодная плитка — сзади. Он — горячий — спереди. Она ахнула от этой разницы, и он поймал этот вздох губами. Его ладони скользили по её телу под струями воды — по плечам, по спине, по талии, ниже, — уверенно, медленно, как будто он год составлял карту и теперь проверял каждую линию. Её колени подогнулись. Он подхватил её — легко, одним движением, — и она обхватила его ногами, повиснув на нём, и вода лилась на них обоих, и она уже не понимала, где кончается вода и начинается он.

— Денью… — выдохнула она ему в шею.

— Год, — прошептал он ей в губы. — Год, малышка. Я год этого ждал.

Он вынес её из душа на руках. Мокрую, не вытирая, не выпуская, оставляя на полу дорожку воды, — и она даже не подумала спорить, что дойдёт сама. Она целовала его в шею, в ключицу, в плечо, куда дотягивалась, — и он сбился с шага у самой кровати, и они упали на неё вместе, смеясь и задыхаясь.

Простыни были прохладными от кондиционера. А он — горячим. Весь.

Его губы — на её шее, на ключицах, ниже. Медленно. Так медленно, что она начала злиться и тянуть его к себе за плечи, а он смеялся ей в кожу и не торопился, назло, потому что год — это слишком долго, чтобы спешить. Её ногти у него на спине. Её шёпот на тайском — сбивчивый, горячий, слова, которых нет ни в одном учебнике, — и он понимал каждое. Его имя. Снова. И снова. И снова — так, как она никогда не произносила его ни в одном видеозвонке.

Год расстояния сгорел за одну ночь. До пепла. До самого последнего сантиметра.

* * *

Где-то внизу, во дворе, завыла собака.

Потом вторая. Потом третья. Долго, протяжно, на одной ноте — так воют собаки, когда видят то, чего не видят люди. Нои сквозь сон услышала этот вой и, не просыпаясь, прижалась к Денью крепче.

Нои проснулась от стука.

Сначала она не поняла, где она. Темно. Прохладно. Чужой потолок. Потом почувствовала его руку у себя на талии, его дыхание в волосах — и вспомнила. Улыбнулась в темноте.

И тут стук повторился.

Тук. Тук. Тук.

Три удара. Медленных. Ровных.

В дверь.

Нои замерла.

Телефон на тумбочке светился: 03:13.

Тук. Тук. Тук.

— Денью, — шёпотом. — Денью…

Он проснулся сразу. Так, как просыпаются люди, которые спят чутко. Сел. Посмотрел на неё, потом на дверь.

Тук. Тук. Тук.

— Кто там? — громко спросил он по-английски.

Тишина.

А потом из-за двери — тихо, нежно, совсем близко, у самой щели — раздался голос. Женский. Молодой. На тайском.

— Дорогой… — позвал он. — Открой. Это я. Я вернулась. Я же говорила, что вернусь.

Нои вцепилась в его руку.

Это был не её голос. Это был чужой голос. Но звал он не её.

Он звал Денью.

— Открой, — повторил голос, и в нём появились слёзы. — Ты же обещал, что будешь ждать. Ты обещал. Почему ты пустил её? Кто она?

Денью медленно встал с кровати. Нои схватила его за запястье — за то, где сай син.

— Не открывай, — прошептала она. — И не отвечай. Только не отвечай. Если ответишь — она запомнит твой голос.

Он посмотрел на неё. Кивнул. Не пошёл к двери.

Он сделал другое — сел обратно на кровать, спиной к двери, лицом к Нои, и притянул её к себе. Обнял. Целиком, вместе с одеялом. Закрыл собой.

— Я здесь, — сказал он тихо, только ей. — Слышишь? Я никуда не пойду. Пусть стучит.

Тук. Тук. Тук.

— Дорогой… — заплакал голос за дверью. — Ну пожалуйста…

Денью начал шептать что-то. На русском. Ровно, тихо, не останавливаясь. Нои не понимала слов. Но она знала — это его молитва. Та, которую он читает каждый вечер, сложив руки, когда думает, что она не видит в видеозвонке.

И она — сама не зная почему — сложила ладони у груди и начала шептать свою. Ту, которой учила её мама.

Две молитвы. Два языка. Одна темнота.

Стук прекратился.

Тишина.

Долгая, звенящая тишина.

А потом с той стороны комнаты, у стены, раздался тихий звук. Шорох ткани.

Нои медленно, очень медленно повернула голову.

Покрывало, которым Денью завесил зеркало, лежало на полу.

А в зеркале, в темноте, отражалась кровать. Они двое — обнявшиеся, неподвижные.

И третья фигура. У изножья кровати. Женская. С длинными мокрыми волосами, закрывающими лицо.

Она стояла в отражении — там, где в комнате не было никого.

И смотрела не на Денью.

На Нои.

Глава 2. Та, что ждёт

Утро пришло так, будто ночи не было.

Солнце било в балконную дверь. Внизу шумело море, кричали продавцы, где-то сигналил мотоцикл. Покрывало лежало на полу у зеркала. А в зеркале отражалась самая обычная комната — неубранная кровать, два чемодана, пакет из «Севен» на полу.

И они двое. Только они.

Нои не спала с трёх часов. Денью — тоже. Он так и просидел до рассвета, обнимая её, спиной к зеркалу, лицом к ней, и ни разу не разжал рук. Когда за окном посветлело, она наконец задремала у него на груди — минут на сорок, не больше.

Проснулась от того, что он гладил её по голове.

— Доброе утро, — сказал он. Голос был хриплым. Глаза — красными.

— Ты не спал.

— Немного.

— Врёшь.

— Совсем чуть-чуть вру, — согласился Денью. — Есть хочешь?

Нои посмотрела на зеркало. Потом на него.

— Денью. Ты видел?

Он помолчал. Потом кивнул.

— Видел.

— И что ты думаешь?

— Я думаю, что ты была права насчёт зеркала, — сказал он. — И что я больше никогда не буду спорить с тобой о таких вещах. — Он помолчал, и лицо у него стало жёстким. — И ещё я думаю, что нам надо узнать, кто она. Потому что она смотрела на тебя. А на тебя так смотреть я не разрешаю никому. Даже мёртвым.

* * *

Соседка жила напротив — в 1408.

Нои заметила её ещё вчера: маленькая, сухая старушка в цветастом саронге, которая стояла в приоткрытой двери, когда они шли по коридору с чемоданами, и смотрела им вслед. Тогда Нои подумала — просто любопытная бабушка.

Теперь старушка открыла им сразу, как будто ждала.

Посмотрела на Нои. На Денью. На его покрасневшие глаза.

— Стучала? — спросила она по-тайски.

Нои кивнула.

Старушка вздохнула, отступила в сторону и впустила их.

Её звали бабушка Бунма. Она жила в этом доме с тех пор, как его построили, — одиннадцать лет. В её комнате пахло благовониями, на полке стоял маленький алтарь с фигуркой Будды и фотографией мужа, а на двери изнутри висели три белые нитки, завязанные узлом.

Она налила им чаю. Себе. Нои. Денью — тоже, хотя он не понимал ни слова.

А потом рассказала.

* * *

Девушку звали Пим.

Восемь лет назад она снимала 1407. Молоденькая, из Исана, как Нои. Работала в баре на Уокинг-стрит. Красивая, весёлая, со смехом, который был слышен на весь этаж.

А потом у неё появился фаранг.

Высокий, светлый. Из какой-то холодной страны — бабушка Бунма не помнила, из какой. Он приехал в отпуск на две недели, а остался на три месяца. Они жили в 1407 вместе. Он носил ей пакеты с рынка. Встречал после смены. Бабушка Бунма часто видела их на балконе — как они стоят, обнявшись, и смотрят на море.

Потом он уехал. Сказал: «Я вернусь. Жди меня».

Пим ждала.

Месяц. Два. Полгода. Год. Она перестала ходить на работу. Перестала выходить из комнаты. Каждый вечер стояла на балконе и смотрела на море, откуда прилетают самолёты. Каждую ночь писала ему сообщения. Он перестал отвечать на втором месяце.

— Она говорила: «Он обещал», — сказала бабушка Бунма. — Каждый день. «Он обещал. Он вернётся».

Через три года её нашли в ванной. В три часа тринадцать минут ночи соседи снизу услышали, как льётся вода через потолок. Дверь пришлось ломать.

На зеркале напротив кровати — тогда оно уже висело там, Пим купила его на рынке старых вещей, — губной помадой было написано: «Я жду».

— Хозяйка хотела снять зеркало, — сказала бабушка Бунма. — Двое рабочих пришли. Один упал с лестницы и сломал руку. Второй отказался заходить. Так оно и висит.

Нои переводила Денью шёпотом. Голос у неё дрожал.

— С тех пор, — продолжала старушка, — она стучит. Каждому мужчине, который живёт в этой комнате. Особенно — светлому, высокому. Иностранцу. Она думает, что это он. Что он вернулся. Что она дождалась.