Комната 1407

И улыбалась.

Потом лампа под потолком мигнула, загорелась — и у стены никого не было. Только мешки со льдом. Мокрые следы на полу. И надпись на инее, которая уже начинала таять.

* * *

Скандал был, конечно.

Прибежал старший повар, прибежала менеджер ресторана, прибежал охранник, у которого Денью снёс фуражку. Все кричали одновременно. Нои, закутанная в пиджак Денью, сидела на табуретке у плит, держала двумя руками стакан горячей воды — да, горячей воды, которую она ненавидела, но сейчас пила, потому что зубы стучали, — и переводила.

Дверь заклинило. Она не могла выйти. Пробыла внутри почти шесть минут. Он заметил, что её нет. Прибежал. Открыл.

Менеджер — строгая женщина в очках — посмотрела на Денью. На его руки: на ладонях содрана кожа о металл рычага. На дверь холодильника — рычаг погнут.

Потом посмотрела на Нои.

— Шесть минут при минус восемнадцати, — сказала она тихо. — Ещё десять — и мы бы тебя нашли на обходе в одиннадцать.

Помолчала.

— Иди домой, — сказала она. — Сегодня засчитаю. Иди.

А когда Денью уже выводил Нои через служебный выход, менеджер вдруг окликнула её. Тихо. По-тайски. Так, чтобы никто не слышал.

— Нои. Ты в каком доме живёшь?

Нои назвала.

Менеджер побледнела. Посмотрела на амулет у Нои на шее. На трещину, которая теперь шла через глиняную фигурку Будды сверху вниз, ровно посередине.

— Сходи в храм, — сказала она. — Сегодня. Не жди.

* * *

В храм они не попали.

Монах, к которому их направила бабушка Бунма, — старый хлуанг по, который, по её словам, «знает про воду», — уехал на церемонию в другую провинцию. Вернётся через три дня. Молодой послушник у ворот храма записал их имена в тетрадку, дал Нои две белые нитки, а Денью — одну, взамен лопнувшей сай син. Сам завязал их — три узла — и что-то пробормотал над каждой.

Потом сходил в маленькую пристройку и вернулся с двумя вещами.

Пластиковая бутылка из-под питьевой воды, в которой плавали лепестки жасмина и лотоса. น้ำมนต์ — святая вода. Хлуанг По освятил её перед отъездом, сказал послушник, — читал над ней сутры три часа.

И квадратный кусок белой ткани, исписанный красными знаками — квадраты, круги, тайские буквы, похожие на тех, что были нарисованы на потолке у таксиста. ผ้ายันต์. Защитный янт.

— Повесить над кроватью, — перевела Нои. — А водой — сбрызнуть порог и углы. И себя. Если она придёт — плеснуть в неё. Не убьёт. Но ей будет больно.

Денью взял бутылку. Повертел. Посмотрел, как кружатся лепестки.

— Святая вода против утопленницы, — сказал он задумчиво. — Логично.

— Три дня, — перевела Нои, когда они вышли. — Три ночи.

— Справимся, — сказал Денью.

Она посмотрела на его ладони. Содранные, в пластыре, который наклеила ей медсестра в отеле.

— Тебе больно.

— Нормально.

— Врёшь.

— Совсем чуть-чуть, — сказал он. — Пошли есть. Ты с утра съела два тоста. Это не еда.

Он купил ей курицу-гриль на палочках, клейкий рис в пакетике, манго — она ела сидя на скамейке у храма, а он стоял рядом и следил, чтобы она съела всё. Потом купил ещё бутылку зелёного чая. Потом — новую гирлянду для домика духов у кондоминиума. Потом вторую бутылку красной фанты. Нёс всё сам, все пакеты, в содранных руках, и не дал ей даже воды.

Вечером она лежала у него на груди, а он гладил её по волосам. Медленно. Один и тот же путь — от макушки до кончиков, снова и снова. Так гладят детей, которым приснился кошмар.

— Как ты узнал? — спросила она. — Что я там?

Денью долго не отвечал.

— Ты не посмотрела на меня через стекло, — сказал он наконец. — Четыре минуты. Ты всегда смотришь через две-три. Я считал.

— Ты считал?

— Я всегда считаю, — сказал он. — С того дня, как тебя увидел. Сколько секунд ты смотришь на меня. Сколько минут не пишешь. Сколько часов спишь. Я не специально. Оно само. — Он помолчал. — А потом просто почувствовал. Как будто ты дёрнула за нитку. Вот здесь. — Он взял её руку и положил себе на грудь, под рёбра. — И я пошёл.

Нои ничего не сказала. Только прижалась щекой к его груди — туда, где под её ладонью ровно и сильно стучало сердце.

* * *

Около двух ночи над крышей кто-то закричал.

Не человек. Птица. Резкий, хриплый, скрежещущий крик — как будто кто-то провёл ножом по стеклу. Один раз. Потом ещё. Прямо над их окном.

Нои села на кровати. Лицо у неё было белым.

— Что это? — спросил Денью.

— นกแสก, — прошептала она. — Сова. Белая. Мама говорила… если она кричит над домом ночью — в этом доме кто-то скоро умрёт.

Денью посмотрел на окно. Потом встал, взял бутылку со святой водой, открыл балконную дверь и, не говоря ни слова, плеснул воду в темноту — туда, наверх, откуда шёл крик.

Птица замолчала.

Он вернулся, закрыл дверь, лёг рядом и притянул её к себе.

— В этом доме никто не умрёт, — сказал он. — Я не разрешаю.

— Ты не можешь не разрешать сове.

— Могу, — сказал Денью. — Видишь — она заткнулась.

Нои засмеялась ему в плечо. Нервно, сквозь слёзы. Но засмеялась.

В три часа тринадцать минут в ванной включилась вода.

Нои проснулась от звука. Ровный, сильный шум — как будто кто-то открыл кран до упора. Денью уже сидел на кровати. Уже смотрел на дверь ванной. Его рука уже лежала поперёк неё, прижимая её к матрасу.

Из-под двери ванной на пол комнаты медленно выползала вода.

Тонкая тёмная полоска. Потом шире. Ещё шире. Она растекалась по плитке, к кровати, к чемоданам, и в свете уличного фонаря из окна блестела чёрным.

— Сиди, — сказал Денью тихо. — Держи амулет. Не вставай.

— Не ходи туда.

— Надо выключить. Иначе затопим нижних.

— Денью…

Он наклонился. Поцеловал её в лоб — быстро, крепко.

— Две минуты, — сказал он. — Считай. Если через две минуты я не выйду — беги к бабушке Бунме. Не ко мне. К ней. Обещай.

— Нет.

— Обещай.

— …Обещаю, — соврала Нои.

Он открыл дверь ванной.

* * *

Внутри было темно и полно пара. Горячего, душного — хотя из крана должна была идти холодная вода, он сам перекрыл бойлер вечером. Ванна была полна до краёв и переливалась через бортик. Кран ревел.

Денью шагнул внутрь. Вода на полу была по щиколотку. Тёплая. Как кровь.

Он протянул руку к крану.

И увидел зеркало над раковиной.

Оно запотело целиком. А на запотевшем стекле — изнутри, с той стороны стекла, будто кто-то писал пальцем из зеркала наружу, — проступали буквы. Медленно. Одна за другой. Он не умел читать по-тайски. Но эти буквы он знал. Нои написала их ему однажды на салфетке в видеозвонке, смеясь, — «это я, запомни».

เนย

Её имя.

А под ним — линия. Длинная, горизонтальная. Медленно, с визгом, перечёркивающая имя.

Денью закрутил кран. Тот не поддавался — вращался вхолостую, а вода всё ревела. Тогда он сунул руку в ванну, чтобы выдернуть пробку.

Вода была горячей. Чёрной. Он нашарил на дне цепочку пробки.

И в этот момент под водой что-то схватило его за запястье.

Пальцы. Тонкие, длинные, ледяные — посреди горячей воды. Сжали так, что хрустнули суставы. И потянули. Вниз. В ванну.

Денью упёрся коленом в бортик. Его рука ушла в воду по плечо. Лицо оказалось в двадцати сантиметрах от чёрной поверхности.

И из этой поверхности, медленно, как поднимается утопленник, всплыло лицо.

Женское. Белое. Распухшее. С открытыми глазами — белыми, мутными, без зрачков. Мокрые волосы колыхались вокруг него в воде, как водоросли. Губы шевельнулись.

Звука не было. Но он понял. Он прочитал по губам. На ломаном английском, на том английском, которым, наверное, она говорила с тем, кого ждала:

— You… came… back…

«Ты… вернулся…»

Денью перестал тянуть.

Он сделал наоборот — опустил вторую руку в воду, прямо к её лицу. И, глядя в эти белые глаза, сказал. Медленно. Твёрдо. По-английски, чтобы она поняла:

— I am not him.

«Я — не он».

Лицо в воде замерло.

— I am not him, — повторил Денью. — He is not coming. I am sorry. I am hers.

«Он не придёт. Мне жаль. Я — её».

Пальцы на его запястье разжались.

Лицо медленно, медленно опустилось обратно в чёрную воду. Глаза до последнего смотрели на него. Не зло. Удивлённо. Как будто ей впервые за восемь лет кто-то сказал правду.

Пробка вылетела у него в руке. Вода с рёвом ушла в слив. Кран замолчал сам.

* * *

Нои стояла в дверях ванной. Босиком в луже. С амулетом в кулаке.

Две минуты прошли давно. Она не побежала к бабушке Бунме.

Денью сидел на полу у ванны, мокрый по плечо, и смотрел на свою руку. На запястье, прямо поверх новой белой нитки из храма, медленно проступали синяки. Пять. Тонкие. Длинные. Следы пальцев.

Нитка из храма была цела.

— Ты обещала, — сказал он, не поднимая головы.

— Я соврала, — сказала Нои.

Он поднял на неё глаза. И вдруг засмеялся — тихо, устало, нервно. Встал. Прошёл через лужу. И обнял её — мокрый, дрожащий, тёплый, — так крепко, что у неё хрустнула спина.

— Что ты ей сказал? — шёпотом спросила Нои в его плечо. — Я слышала. По-английски.

— Правду, — сказал Денью. — Что я не он.

— И что она?

Он долго молчал.

— Она удивилась, — сказал он наконец. — Мне кажется, ей никто никогда этого не говорил. Все, кто тут жил, — бежали. Кричали. Уезжали. А она всё ждала. И никто ни разу не сказал ей, что он не придёт.

Нои подняла голову. Посмотрела на него.

— Тебе её жалко?

— Да, — сказал Денью честно. — Немного. — И его руки сомкнулись у неё на спине железным кольцом. — Но если она ещё раз тронет тебя — мне будет всё равно, жалко или нет.

* * *

Остаток ночи они провели у бабушки Бунмы.

Старушка открыла на первый же стук — в три двадцать, в ночной рубашке, — посмотрела на мокрого Денью, на босую Нои, на синяки на его запястье, и молча отступила в сторону. Постелила им циновку на полу у своего алтаря. Зажгла благовония. Завязала каждому на запястье ещё по нитке — уже третьей.

Нои уснула сразу, как только легла, — у Денью на руке, лицом к алтарю, где горели палочки и улыбался маленький Будда.

Денью не спал.

Он лежал и смотрел в потолок. И думал о лице в воде. О том, как оно опускалось обратно. О глазах, которые до последнего смотрели на него — удивлённо.

И о том, что бабушка Бунма сказала про первую ночь: «Ни одна девушка не прожила в этой комнате дольше семи дней».

Сегодня была третья ночь.

Глава 4. Две Нои

Утром Денью вышел на балкон бабушки Бунмы за своей рубашкой.

Белая, та самая, в которой он собирался вести Нои в ресторан, — вечером он постирал её в раковине и повесил сушиться на перила. Ночью дождя не было. Небо было чистым, звёздным, сухим.

Рубашка висела на перилах мокрая насквозь. Тяжёлая. С подола капало. И пахла она не порошком — стоячей водой и увядшим жасмином.

А на плечах — там, где ткань обычно ложится на кости, — были две вмятины. Маленькие. Узкие. Как будто кто-то всю ночь стоял в ней.

Бабушка Бунма вышла на балкон следом. Посмотрела на рубашку. Ничего не сказала. Сняла её с перил двумя пальцами, как дохлую крысу, отнесла вниз, во двор, к железной бочке у мусорных баков. Полила чем-то из бутылки. И подожгла.

Денью смотрел сверху, как горит его единственная белая рубашка.

— Она её надела, — тихо сказала Нои у него за спиной. — Бабушка же говорила. Не оставлять одежду на ночь.

— Я забыл.

— Я знаю. — Она обняла его сзади, прижалась щекой к лопатке. — Я тебе куплю новую. Сегодня. После смены.

Потом бабушка Бунма вернулась и сварила им чжок.

Рисовую кашу — жидкую, горячую, с имбирём, с кусочками курицы и яйцом, сваренным всмятку прямо в каше. Без зелёного лука — Нои сама выловила его ложкой и переложила в тарелку Денью, не глядя, по привычке. Он съел. Не глядя. Тоже по привычке.

Бабушка Бунма посмотрела на это и впервые за всё время улыбнулась.

— Давно вместе? — спросила она.

— Год, — сказала Нои. — Но вместе — второй день.

Бабушка кивнула, как будто это всё объясняло.

Потом налила им чаю. И спросила то, от чего у Нои ложка застыла в воздухе.

— Он ей ответил? В первую ночь?

Нои медленно положила ложку.

Она вспомнила. Стук. Три удара. 03:13. И Денью, ещё сонный, садится на кровати — и громко, по-английски, в сторону двери:

«Кто там?»

Это было до того, как она успела сказать ему: не отвечай.

— Да, — прошептала Нои. — Он спросил: «Кто там?»

Бабушка Бунма закрыла глаза.

— Тогда комната ни при чём, — сказала она. — Она запомнила его голос. Теперь она не в комнате. Она — при нём. Куда он, туда и она.

Нои перевела. Шёпотом. Денью долго молчал.

— Это я виноват, — сказал он наконец.

— Ты не знал.

— Всё равно я.

— Денью. — Она взяла его руку — ту, на которой синели пять тонких синяков. — Ты не знал. Ты спросил, потому что хотел меня защитить. Ты встал между мной и дверью. Это не вина.

Он посмотрел на неё. Потом на свою руку в её ладонях.

— Тогда я тем более её отсюда не отпущу, — сказал он тихо. — Пусть ходит за мной. Пусть. Главное, чтобы не за тобой.

— Она ходит за тобой, чтобы забрать меня, — сказала Нои.

И тогда он ничего не ответил. Только сжал её пальцы. Сильно.

* * *

Вторую смену он провёл не в кафе.

Менеджер — та самая, в очках — увидела его утром у входа в ресторан, посмотрела на его заклеенные ладони и на синяки, выглядывавшие из-под рукава. И молча кивнула официанту: поставь стул. В углу у служебного входа, за ширмой, где сотрудники пили кофе в перерыв, появился стул для Денью. Рядом — розетка для телефона.

— Только не мешай, — сказала она ему по-английски. — И если кто-то спросит — ты техник. Проверяешь холодильник.

— Я и правда могу проверить, — сказал Денью. — Я на технолога учусь.

Менеджер подняла бровь. Через час Денью разобрал заклинивший рычаг холодильной комнаты, вытащил оттуда погнутую пружину, показал старшему повару, где сорвана резьба, и объяснил на пальцах, какую деталь купить. Старший повар, который вчера кричал на него громче всех, после этого принёс ему тарелку жареного риса и похлопал по плечу.

Нои видела это краем глаза — пробегая мимо с тазом посуды. И каждый раз, пробегая, касалась его плеча. Просто так. Мимоходом. Кончиками пальцев.

В перерыв она села рядом с ним на перевёрнутый ящик. Он молча развернул её к себе спиной и начал разминать ей плечи — там, где за три часа с тазами всё задеревенело. Она закрыла глаза и прислонилась к нему.

— Девочки смотрят, — сказала она, не открывая глаз.

— Пусть смотрят.

— Они будут смеяться.

— Пусть смеются, — сказал Денью. — Я тебе массаж делаю, а не они. Кто смеётся, тот завидует.

Одна из официанток — молоденькая, с брекетами — проходя мимо, громко вздохнула и сказала что-то на тайском.

— Что она сказала?

— «Где таких дают», — перевела Нои. И впервые за день засмеялась.

* * *

Вечером они переехали.

Денью сам так решил. Не из-за страха — из упрямства. «Пусть ходит за мной, — сказал он, — но не в той комнате, где она хозяйка. Пусть придёт ко мне в гости. Посмотрим, как ей понравится».

Отели в июле были забиты. Нои обзвонила двенадцать мест. Тринадцатое — маленький гестхаус на холме Пратамнак, три этажа, двенадцать комнат, хозяин-немец с длинной седой бородой — сказал: есть одна комната, на одну ночь, может, на две.

Комната оказалась крошечной. Кровать, вентилятор под потолком, окно на джунгли. Без балкона. Без ванны — только душ.

Денью первым делом обошёл её всю.

Сначала — кровать. Он отодвинул её от стены, развернул и поставил заново, изголовьем к восточному окну. Нои смотрела с порога.

— Ты что делаешь?

— Бабушка сказала: не спать головой на запад. — Он сверился с компасом в телефоне. — Вот. Голова — восток. Ноги — запад. Так правильно?

Нои кивнула. Почему-то у неё щипало в глазах.

Он снял со стены маленькое зеркало и положил лицом вниз в шкаф. Завесил полотенцем дверцу шкафа — на ней была глянцевая поверхность, в которой отражалась кровать. Перевернул лицом вниз телефон — Нои. Свой. Закрыл полотенцем экран выключенного телевизора. Потом посмотрел на чайник — металлический, блестящий — и повернул его носиком к стене.

Нои сидела на кровати и смотрела на это с открытым ртом.

— Ты чайник отвернул.

— В нём отражается кровать.

— Денью. Это чайник.

— Это отражающая поверхность, — сказал он серьёзно. — Я не знаю, какие у неё правила. Поэтому убираю все.

Нои смотрела на него ещё секунду. А потом упала на спину на кровать и захохотала — до слёз, до икоты, держась за живот. Он стоял посреди комнаты с полотенцем в руках и делал обиженное лицо, но губы у него дрожали.

— Ты сумасшедший, — сказала она сквозь смех.

— Я внимательный, — поправил он. И лёг рядом.

Она перестала смеяться. Повернулась к нему. Провела пальцем по его брови. По скуле. По губам.

— Ты правда за меня боишься, — сказала она тихо. Не вопрос.

— Больше всего на свете.

— Больше, чем за себя?

— За себя я вообще не боюсь, — сказал он. — Я боюсь только одного. Проснуться — а тебя нет.

Она поцеловала его. Медленно. Потом ещё раз — уже не медленно.

А потом она сделала то, чего он от неё не ожидал. Толкнула его в грудь — на спину, на подушку — и забралась сверху. Села. Нависла над ним, упершись ладонями ему в плечи, и волосы упали ему на лицо — её волосы, сухие, пахнущие кокосом, тёплые.

— Ты три ночи не спишь, — сказала она. Глаза у неё блестели. — Три ночи ты меня защищаешь. Носишь. Моешь. Кормишь. Ругаешься на сов.

— Я…

— Молчи, — сказала Нои. И закрыла ему рот ладонью. — Сегодня моя очередь.

Вентилятор крутился под потолком. За окном шумели джунгли, кричали гекконы — «ตุ๊กแก… ตุ๊กแก…» — и Нои потом скажет, что считала их крики, и их было семь, а семь — к счастью. Но это будет потом.

А сейчас она целовала его. Сама. Медленно, долго, с той упрямой нежностью, которая была только у неё. Его лоб — разбитый о раму, заклеенный. Его глаза — красные, усталые. Его шею. Его плечи, на которых он таскал её пакеты. Его ладони — содранные, в пластыре, — она целовала каждый палец, по очереди, и он смотрел на неё снизу и не мог дышать.

Он потянулся к ней — она поймала его запястья и прижала к подушке. Над его головой. Обеими руками. Маленькими, тонкими, слабыми, — и он мог бы освободиться одним движением, и они оба это знали, и он не освободился.

— Не двигайся, — шепнула она. — Это приказ.

— Слушаюсь, — выдохнул Денью.

Её футболка — его футболка — полетела на пол. Его — следом. Кожа к коже. Жар к жару. В крошечной комнате на холме, без зеркал, с чайником, отвёрнутым к стене, — только она, только он, только её волосы, её губы, её шёпот у самого уха, от которого у него шли мурашки по всему телу, — и в какой-то момент он всё-таки освободил руки, и она даже не стала притворяться, что против.

Она шептала его имя. Так, как не шептала никогда. И ему казалось, что он слышит его впервые.

Потом они лежали, переплетясь, мокрые от жары, и она уснула у него на груди, держа ладонь у него над сердцем.

А он смотрел в потолок и считал. По привычке. Удары её сердца. Сто двенадцать. Сто тринадцать. Сто четырнадцать.

Он не заметил, как заснул.

* * *

Проснулся он от её голоса.

— ที่รัก…

Тихо. Жалобно. Издалека.

Он открыл глаза.

Нои лежала рядом. Головой у него на плече. Тёплая, спящая, ровно дышащая. Её рука — на его груди.

— ที่รัก… ช่วยเค้าด้วย…

«Любимый… помоги мне…»

Голос шёл из душевой. Из-за закрытой двери. Её голос. Её интонации. Её «เค้า».

Денью не пошевелился. Посмотрел на телефон на тумбочке — экраном вниз. Не перевернул. И так знал, который час.

Нои у него на плече открыла глаза.

Она услышала тоже. Он почувствовал, как напряглось её тело. Как сжались пальцы у него на груди.

— Это не я, — прошептала она. Очень тихо. — Денью. Я здесь. Это не я.

— Знаю, — сказал он.

— ที่รัก… — заплакал голос из-за двери. — มันขังเค้าไว้ในนี้… มันเอาตัวเค้าไป… คนที่อยู่บนเตียงไม่ใช่เค้า… ไม่ใช่เค้านะ…

Нои вцепилась в него.

— Что она говорит?

Нои не могла перевести. Губы не слушались. Она сглотнула. И перевела:

— «Она заперла меня здесь. Она забрала моё тело. Та, что на кровати, — не я. Это не я».

Денью медленно сел.

Дверь душевой открылась.

* * *

Из душевой вышла Нои.

Мокрая с головы до ног. В его футболке, той же самой, что была сейчас на Нои рядом с ним. Волосы облепили лицо. Босые ноги оставляли на полу лужи. Она плакала — по-настоящему, навзрыд, тем самым плачем, который он слышал однажды по видеозвонку, когда у неё на работе случилось плохое, — и протягивала к нему руки.

— Денью… — сказала она по-русски. Его имя. С её акцентом. С её «ь», которое она никогда не умела выговорить. — Денью, пожалуйста… это я… посмотри на меня…

Нои на кровати вжалась в него спиной.

— Не верь, — сказала она. — Не верь ей.

— Не верь ей! — закричала Нои у душевой, показывая на кровать. — Это она! Она лежала с тобой! Пока я была там, в темноте, в воде! Ты не почувствовал? Ты же всегда чувствуешь!

Денью смотрел на них обеих.

Одинаковые. Совершенно. Те же глаза. Те же тонкие пальцы. Кольцо на пальце. Кривой хвост, который он завязал ей утром.

Он встал. Медленно. Задвинул Нои с кровати себе за спину — ту, что была тёплой. И сделал шаг к той, что стояла у душевой.

— Скажи, — произнёс он ровно. — Что первое в твоём списке?

Мокрая Нои всхлипнула.

— Овощи, — сказала она. — Номер один. Большими буквами.

Нои за его спиной замерла.

— Скажи ты, — не оборачиваясь.

— Овощи, — прошептала Нои за спиной.

Обе правильно.

— Как я тебя называю, когда ты злишься?

— Малышка, — сказала мокрая.

— Малышка, — сказала тёплая.

— Что было на завтрак у бабушки Бунмы?

— Чжок, — сказала мокрая. — И ты съел мой лук.

— Чжок, — сказала тёплая. — Ты съел мой лук.

Денью стоял между ними и чувствовал, как по спине течёт холодный пот.

Она слышала. Всё это время. Каждое слово. В лифте, в комнате, в храме, у бабушки, в постели. Она слушала их — и училась.

Мокрая Нои шагнула к нему. Ещё шаг. С неё капало.

— Денью, — сказала она. — Я замёрзла. Мне так холодно. Обними меня. Пожалуйста. Ты же обещал, что больше никогда не отпустишь.

Он смотрел на неё.

А потом сделал то, чего не ожидала ни одна из них.

Он подошёл к маленькому холодильнику в углу. Достал бутылку воды. Обычной. Пластиковой, полуторалитровой, ледяной, из «Севен». Открыл.

И повернулся к ним.

— Пить хочешь? — спросил он. — Ты вся горишь.

И протянул бутылку — между ними, ровно посередине.

* * *

Нои у него за спиной сморщилась.

Сразу. Не думая. Тем самым брезгливым движением носа, которое он видел тысячу раз — в видеозвонках, в ресторане, в аэропорту.

— ไม่เอา, — сказала она. — Не хочу. Ты же знаешь, я не пью воду. Дай зелёный чай. Или фанту.

Мокрая Нои у душевой смотрела на бутылку.

И её глаза изменились.

Он увидел это. Как зрачки расширились — во всю радужку, чёрные, бездонные. Как задрожали губы. Как она медленно, очень медленно потянулась к бутылке, и пальцы у неё тряслись — не от холода. От голода. От жажды. От той жажды, которая бывает у человека, умершего в воде, захлебнувшегося ею, — и восемь лет не могущего напиться.

Она выхватила бутылку у него из руки.

И начала пить.

Жадно. Захлёбываясь. Запрокинув голову. Вода лилась у неё по подбородку, по шее, по футболке — его футболке. Пластик трещал у неё в пальцах. Она не дышала. Пила и пила, глоток за глотком, и бутылка сминалась, сминалась, а вода всё лилась и лилась мимо рта, на пол, и её было больше, чем могло поместиться в бутылку.

Денью развернулся. Подхватил Нои — настоящую, тёплую, морщившую нос — на руки. Одним движением, как перышко.

И пошёл к двери.

За спиной раздался звук. Он не обернулся. Но Нои, у него на плече, смотрела назад — и он почувствовал, как она окаменела.

Потом она расскажет ему, что видела.

Как вода из бутылки перестала литься. Как та, другая, медленно опустила пустой, смятый пластик. Как посмотрела им вслед — своим лицом — лицом Нои. И как это лицо начало стекать. Медленно. Как воск. Как размокшая бумага. Кожа поплыла вниз, к подбородку, открывая под собой другое лицо — белое, распухшее, с мутными глазами. И как это лицо улыбнулось.

— Ты угадал, — сказало оно. Голосом Нои. А потом — другим, своим. — В этот раз.

Денью вышел за дверь. Захлопнул её ногой.

И побежал вниз по лестнице.

* * *

Они просидели до рассвета в «Севен-Элевен» у подножия холма.

Под белым ярким светом, который не оставляет ни одной тени. Среди полок с чипсами и лапшой быстрого приготовления. Под гудение холодильников и тихую тайскую попсу из динамика. Сонный продавец за кассой, мальчишка лет девятнадцати, посмотрел на них — босых, растрёпанных, в одних футболках, в три тридцать ночи — и ничего не сказал. Только через полчаса молча принёс им два пластиковых стула со склада.