Комната 1407

Она перевела взгляд с Денью на Нои. Долго смотрела на неё — на её бледное лицо, на тонкие руки, на кольцо.

— А девушек, которые приходят с ними, она не любит, — сказала бабушка Бунма тихо. — Она думает, что это они его у неё украли.

Помолчала.

— Ни одна девушка, — сказала она, — не прожила в этой комнате дольше семи дней.

Нои не смогла это перевести.

Она сидела, вцепившись в чашку, и молчала. Денью посмотрел на неё — и понял без перевода.

— Что она сказала?

— Ничего.

— Нои.

Она сглотнула.

— Она сказала… что ни одна девушка не прожила там больше семи дней.

Денью помолчал.

— Уехали? — спросил он. — Или…

Нои спросила. Бабушка Бунма ответила одним словом и отвернулась к алтарю.

— Разные, — перевела Нои, и голос у неё сорвался. — Кто-то уехал. Одну увезли в больницу. Она ходила во сне. Её поймали на балконе. Она перелезла через перила и стояла снаружи. И говорила: «Ухожу, ухожу. Он твой».

* * *

— Она — ผีตายโหง, — сказала бабушка Бунма и понизила голос, как будто стены могли подслушать. — Те, кто умер не своей смертью. Внезапно. В воде, в огне, на дороге. Таких нельзя отпустить простым подношением. Они злее всех. Сильнее всех. И они не знают, что умерли. Они думают, что всё ещё ждут.

Нои перевела. Денью слушал, не перебивая.

Бабушка Бунма дала им совет. Даже не один — целый список, загибая сухие пальцы. Так, как учат детей.

Не свистеть после заката — свистом зовут духов.

Не стричь ногти ночью.

Не оставлять одежду сушиться на балконе на ночь — духи её надевают. Если утром одежда мокрая, а дождя не было, — её надо сжечь, а не носить.

Не спать головой на запад — на запад кладут мёртвых.

Не говорить вслух её имя после полуночи.

Но главных было три.

Первое — никогда не отвечать на стук после полуночи. Если зовут по имени — не откликаться с первого раза. Живые зовут дважды и трижды. Мёртвые часто зовут один раз и ждут. Даже если голос знакомый. Особенно если знакомый.

Второе — у входа в дом стоит спиритический домик, ศาลพระภูมิ. Заброшенный. Цветы на нём засохли, подношений нет давно — хозяйка экономит. Надо отнести туда еду, цветы, зажечь благовония. Попросить разрешения пожить. Попросить защиты.

Третье бабушка сказала, повернувшись к Денью и глядя ему прямо в глаза, как будто он мог понять её без перевода:

— Не оставляй её одну. Ни днём, ни ночью. Она ждёт, когда девочка останется одна.

Нои перевела. Шёпотом.

Денью ничего не ответил. Только взял её руку — и больше в тот день не отпускал.

* * *

И тут случилась проблема, о которой Нои старалась не думать с самого утра.

Семь дней из четырнадцати ей надо было работать. Начиная с завтра.

Её отпуск — семь дней — выпадал на середину его поездки. А до него и после — практика: смены в ресторане отеля, с семи утра до трёх дня. Сначала несколько дней смен, потом её неделя отпуска — их неделя, — а потом снова смены, до самого его отъезда. Она узнала об этом месяц назад и проплакала весь вечер, а Денью сказал: «Ничего. Я буду встречать тебя. Буду ждать у входа. Будем вместе каждый вечер».

Это было до лифта. До стука. До зеркала.

— Я не пойду, — сказала Нои, когда они вернулись в комнату. — Я возьму больничный.

— Тебя уволят.

— Пусть.

— Нои. — Денью сел перед ней на корточки, взял её руки. — Это твоя практика. Твой диплом. Ты год туда ходила. Из-за меня ты ничего не потеряешь. Я этого не допущу.

— А если я там буду одна и она…

— А ты не будешь одна, — сказал он. — Я пойду с тобой.

Нои моргнула.

— Куда?

— На работу. Буду сидеть в кафе у вашего лобби. Восемь часов. С книжкой. Ты будешь знать, где я, а я буду видеть тебя через стекло — как тогда, помнишь? — Он улыбнулся. — В обед вынесешь мне кофе. Вечером поедем домой вместе.

— Ты будешь сидеть там восемь часов? Каждый день?

— Семь смен, — сказал Денью. — Я сидел год. Семь смен — ерунда.

Нои посмотрела на него долго.

Потом обняла его за шею так резко, что он чуть не упал с корточек.

* * *

Вечером они пошли к домику для духов.

Он стоял у самого входа в кондоминиум, на столбе, у клумбы — маленький золотистый домик с острой крышей, весь в пыли. На крошечной площадке перед ним лежали засохшие, почерневшие гирлянды. Пустой стакан. Блюдце с чем-то давно сгнившим.

Нои выбрала на рынке всё, что нужно: свежую гирлянду из жасмина, бутылку красной фанты — духи любят сладкое и красное, так говорила мама, — клейкий рис, бананы, благовония.

Денью нёс пакеты.

Всё. Оба пакета, её сумку, бутылку воды — которую она, разумеется, не пила, — и ещё одну гирлянду, запасную. Нои пыталась забрать хоть что-нибудь, и он каждый раз отводил руку.

— Ультиматум, — напоминал он. — Ты ничего не носишь.

— Это для духов. Я должна сама.

— Сама и поставишь. А донесу — я.

Она убрала старые цветы. Протёрла площадку салфеткой. Поставила всё по порядку. Зажгла благовония — нечётное число, как велела бабушка Бунма, девять палочек, — и воткнула их в банку с песком перед домиком. Встала на колени, сложила ладони и долго шептала: «Простите, что пришли без спроса. Мы здесь только на четырнадцать дней. Пожалуйста, защитите нас. Пожалуйста, защитите его».

Денью стоял рядом. Потом — Нои не ожидала — тоже опустился на колени. На асфальт, рядом с ней. Не стал складывать ладони по-тайски — он перекрестился, тихо, по-своему. И тоже что-то прошептал.

— Что ты сказал? — спросила она потом.

— Попросил того, кто здесь хозяин, присмотреть за тобой, когда я не вижу, — сказал он. — Неважно, на каком языке. Думаю, он понял.

* * *

Ночью он массировал ей ноги.

Она лежала поперёк кровати, головой на подушке, а он сидел у неё в ногах и разминал ступни — медленно, сильно, от пятки к пальцам. Завтра в семь утра на работу. Восемь часов на ногах. Она стонала от удовольствия в подушку и угрожала, что, если он остановится, она его убьёт.

— Ты сегодня угрожала мне четыре раза, — сказал Денью.

— Пять.

— Пять. Я считаю.

— Зачем?

— Чтобы знать, сколько раз ты меня любишь, — сказал он. — У тайских девушек угроза — это «я тебя люблю». Я выучил.

Нои засмеялась в подушку.

Зеркало было завешено. Дверь — заперта на два замка и цепочку. На ручке висела белая нитка, которую дала бабушка Бунма. На тумбочке — чашка с водой и щепоткой соли, на всякий случай.

Нои заснула под его руками, не дождавшись полуночи.

* * *

Ей снился сон.

Тёплая вода. Много тёплой воды — по щиколотку, по колено, по пояс. И чьи-то руки в её волосах. Женские, мягкие, ласковые. Кто-то заплетал ей косу и шептал в ухо — нежно, как старшая сестра:

«Он мой. Ты же знаешь. Он вернулся ко мне. Уходи, девочка. Уходи домой, к маме. Здесь тебе холодно. Иди. Иди к окну. Там тепло. Там море».

И она шла. Ей было совсем не страшно. Вода была тёплой, руки — мягкими, голос — добрым. Она шла к окну, к морю, к теплу, и ей казалось, что так правильно. Что так и надо. Он ведь и правда не её. Он ведь уедет. Все уезжают. Лучше уйти первой.

«Вот так, — шептал голос. — Ещё шаг. Ещё чуть-чуть. Перелезь — и будет совсем тепло».

Под ладонями было что-то холодное и гладкое. Металл. Ветер вдруг ударил в лицо — сырой, солёный, настоящий.

И кто-то закричал её имя.

Не голосом из сна. Его голосом. Хриплым, страшным, сорванным — так, как она никогда не слышала, чтобы он кричал:

— НОИ!

* * *

Денью проснулся в ту же секунду, как она встала.

Он всегда так просыпался. С детства. Мама смеялась, что у него сон, как у сторожевой собаки: стоит кому-то в комнате пошевелиться — и он уже смотрит. А за этот год, когда Нои засыпала на видеозвонках посреди фразы, он привык просыпаться даже от того, что у неё на экране менялось дыхание.

Матрас качнулся. Простыня рядом стала пустой и холодной.

Он открыл глаза.

Нои шла по комнате. Медленно, ровно, босиком, в его футболке. Не к туалету. Не к холодильнику. К балкону. Руки висели вдоль тела, голова была чуть наклонена набок — как будто она слушала кого-то, кто идёт рядом и шепчет ей на ухо.

Балконная дверь — которую он сам запирал, сам проверял дважды — была открыта.

— Нои, — позвал он.

Она не обернулась.

Он рванулся встать.

И не смог.

Тело не слушалось. Совсем. Ни рука, ни нога, ни палец. Как будто его залили бетоном прямо в кровати. Он мог только смотреть — глаза двигались, всё остальное было мёртвым. Даже крикнуть не получалось: горло сжало, воздух входил в лёгкие тонкой струйкой и не выходил обратно.

А на грудь ему что-то легло.

Тяжёлое. Мокрое. Холодное, как вода из-под крана зимой. Он почувствовал, как просела под этим весом кровать. Почувствовал на лице капли — одна, другая, третья. И что-то коснулось его щеки. Мягкое. Длинное.

Волосы.

Мокрые чёрные волосы свешивались ему на лицо сверху. Кто-то сидел у него на груди. Кто-то наклонялся над ним — так близко, что он чувствовал запах. Увядший жасмин. Стоячая вода. Ржавчина.

Он не видел лица. Только волосы, и между прядями — темноту.

И голос. Прямо в ухо. Тихий, ласковый, счастливый — голос девушки, которая наконец дождалась:

— Не надо. Не ходи за ней. Она уходит. Пусть уходит. Ты вернулся ко мне. Ты остаёшься. Я так долго ждала. Лежи. Лежи со мной.

Нои уже стояла у перил. Он видел её через открытую дверь — силуэт на фоне огней. Видел, как она взялась руками за металл. Как подняла ногу.

Денью закричал. Внутри. Беззвучно. Со всей силы, какая у него была.

На правом запястье завибрировали часы — раз, другой, третий, — и краем глаза он увидел, как экран вспыхнул красным. Пульс: 171. Предупреждение. Часы видели, что его сердце сейчас разорвётся. А он не мог даже повернуть руку, чтобы на них посмотреть.

Тело не ответило.

Тогда он сделал единственное, что мог.

Он начал молиться. Не губами — губы не двигались. Головой. Сердцем. Теми словами, которые знал с детства, которые бабушка шептала над его кроваткой, которые он читал каждый вечер этот год, глядя на её фотографию. Быстро, яростно, раз за разом, как бьют кулаком в запертую дверь.

Тяжесть на груди дрогнула.

Голос у уха зашипел — не по-человечески, как вода на раскалённой сковороде.

Запястье обожгло. Будто к коже приложили раскалённую проволоку. Сай син — зелёная нитка монаха — горела у него на руке, и он почувствовал, как она натянулась, натянулась…

И лопнула.

В ту же секунду тело вернулось к нему. Всё сразу, целиком, как будто кто-то отпустил горло.

Он не помнил, как слетел с кровати. Как пересёк комнату — четыре шага, три, два. Помнил только её спину по ту сторону перил, её босую ногу над пустотой и собственный голос — хриплый, сорванный, чужой:

— НОИ!

* * *

Она открыла глаза.

Внизу, очень далеко, светились огни Джомтьена. Ветер трепал волосы. Под босыми ногами был узкий бетонный край — по ту сторону перил. Её руки держались за перила сзади. Одна нога уже висела над пустотой.

Четырнадцать этажей.

Она не успела даже испугаться.

Потому что в ту же секунду две руки обхватили её поперёк талии — сзади, через перила, железной хваткой, — и рванули на себя. Она перелетела через металл спиной вперёд, как кукла, и упала — не на плитку балкона. На него.

Денью рухнул на пол вместе с ней, прижимая её к себе обеими руками, и откатился от перил, подальше, к самой двери, не разжимая рук.

— Держу, — выдохнул он. — Держу. Держу. Я держу тебя.

Она не могла дышать. Не могла говорить. Её трясло так, что стучали зубы.

Он сел, не выпуская её. Затащил к себе на колени, целиком, завернул в свои руки, прижал её голову к груди. Сердце у него колотилось так, что она слышала его ухом — быстро, бешено.

— Ты встала — я проснулся сразу, — говорил он быстро, хрипло, в её волосы. — Сразу, слышишь? А встать не смог. Она сидела на мне. Не давала. А ты шла к окну и улыбалась. «Ухожу, ухожу». Нои, ты улыбалась. А я лежал и не мог даже крикнуть.

— Она сказала… — Нои всхлипнула. — Она сказала, что ты её. Что ты к ней вернулся. Что мне надо уйти.

Денью замер.

Потом взял её лицо в ладони — обеими руками — и повернул к себе. Глаза у него были мокрыми. И страшными. Она никогда не видела у него таких глаз.

— Послушай меня, — сказал он тихо. По слогам. — Я — твой. Не её. Не чей-то ещё. Твой. Я прилетел через семь тысяч километров не к какой-то мёртвой девушке. К тебе. Ты слышишь?

Она кивнула.

— Скажи.

— Ты мой, — прошептала Нои.

— Ещё.

— Ты мой.

— Вот так, — сказал он. И поцеловал её в лоб — долго, крепко, как ставят печать. — Если она ещё раз скажет тебе другое — она врёт. Она умерла и врёт. А я живой и не вру. Никогда.

Он поднял её на руки. Встал. Внёс в комнату, ногой захлопнул балконную дверь, повернул замок. Уложил на кровать, завернул в одеяло до подбородка. Лёг рядом — не под одеяло, а поверх, между ней и окном. Спиной к балкону. Лицом к ней.

— Спи, — сказал он. — Я не сплю.

— Ты не можешь не спать четырнадцать дней.

— Посмотрим, — сказал Денью.

Тогда она и заметила его запястье.

Зелёная нитка сай син — та, которую когда-то завязал монах, та, на которую он загадал девушку из Таиланда, та, которую он не снимал ни разу, — висела разорванной. Два конца. Мокрые. Почерневшие. Лопнула там, на кровати, — в ту секунду, когда он вырвался.

Как будто она приняла на себя что-то. Вместо них.

А на стекле запертой балконной двери — с внешней стороны, на уровне её лица, — медленно стекал вниз отпечаток мокрой ладони.

Маленькой. Женской.

Той, что вела её к перилам. И не довела.

Глава 3. Холодная комната

Будильник зазвонил в шесть.

Нои не спала. Она лежала с открытыми глазами с той самой минуты, как Денью перенёс её с балкона на кровать, и смотрела, как за шторами медленно светлеет небо. Он тоже не спал. Он лежал поверх одеяла, между ней и окном, и держал её руку. Всю ночь. Каждый раз, когда она шевелилась, его пальцы сжимались чуть крепче.

Когда будильник зазвонил, он выключил его раньше, чем она успела протянуть руку.

— Не ходи, — сказал он.

— Надо.

— Позвони и скажи, что заболела.

— Это практика, — сказала Нои. — Если я пропущу день, мне не засчитают месяц. Тогда всё, что я делала год, — зря.

Денью долго смотрел на неё. Она видела, как он хочет спорить. Как у него сжимается челюсть.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Тогда я тебя одеваю.

— Что?

— Ты еле сидишь. Я тебя одеваю. Сиди.

И одел. Сам. Натянул на неё рабочее голубое поло, застегнул пуговки у ворота, сосредоточенно, как будто чинил что-то важное. Завязал сзади чёрный фартук. Расчесал ей волосы — неумело, дёргая, так что она ойкала, — и собрал в хвост её резинкой. Хвост получился кривым. Нои посмотрела в зеркало в ванной и рассмеялась — впервые с трёх часов ночи.

— Это ужасно.

— Это с любовью, — сказал Денью. — Переделать?

— Нет, — сказала она. — Оставлю.

Потом он сделал ей зелёный чай со льдом — сладкий, без молока, как она любит, — и стоял над ней, пока она не выпила половину. Потом заставил съесть два тоста. Потом проверил, что амулет водителя висит у неё на шее, под блузкой. Потом проверил ещё раз.

Зеркало напротив кровати было завешено двумя покрывалами. Он прибил края к раме гвоздями, которые выпросил вечером у охранника.

* * *

Скутер он взял в аренду ещё вечером — у лавки напротив кондоминиума, где хозяин, толстый весёлый дядька в майке с Манчестер Юнайтед, сдавал их десятками. Красная «Хонда Клик», поцарапанная, но бодрая, и два шлема.

Утром Денью первым делом надел шлем на неё.

Сам. Аккуратно убрал ей волосы, чтобы не прищемить. Застегнул ремешок под подбородком — проверил пальцем, не туго ли. Потом постучал костяшкой по пластику сверху, как стучат в дверь.

— Есть кто дома?

— Нет, — сказала Нои из-под шлема. — Ушла на работу.

Он засмеялся и сел за руль. Она устроилась сзади. Обхватила его руками за талию — крепко, всем телом, прижалась щекой к его спине.

— Держишься?

— Держусь.

— Крепче.

Она держалась крепче. Он чувствовал, как стучит её сердце — у себя между лопаток.

Утренняя Паттайя проносилась мимо — мокрая после ночного дождя, пахнущая жареным мясом, мусором и морем. Продавцы раскатывали тележки. Монахи в оранжевом шли босиком вдоль обочины с чашами для подаяний. Возле каждого дома — маленький домик для духов, с цветами, с бутылками красной фанты, с крошечными фигурками слонов.

У каждого — свежие цветы.

У их кондоминиума — почерневшие.

Денью ехал медленно — медленнее всех на дороге. Его обгоняли мотобайк-такси в оранжевых жилетах, школьники по трое на одном скутере, грузовики с арбузами. Он не торопился. Объезжал каждую яму. Тормозил плавно, заранее. Как будто вёз не девушку, а что-то, что может разбиться.

На светофоре у Южной Паттайи рядом с ними остановился старый мопед. За рулём — дед в соломенной шляпе, а на багажнике, в клетке, сидел петух и смотрел на Денью с подозрением. Дед тоже смотрел на Денью — на огромного светлого фаранга на красном скутере, который ехал так, будто вёз корону. Потом сказал что-то Нои через дорогу и подмигнул.

Нои покраснела под шлемом.

— Что он сказал?

— Что ты едешь, как бабушка, — сказала Нои. — И что я, наверное, очень дорогая, раз меня так везут.

— Он прав, — сказал Денью. — Про тебя.

— А про бабушку?

— Про бабушку тоже, — согласился Денью. — Зато доедем.

Загорелся зелёный. Петух прокричал им вслед.

У отеля он заглушил мотор, слез первым, снял с неё шлем — сам, расстегнув ремешок, — поправил ей примятые волосы и только потом отпустил.

* * *

В лобби отеля было кафе — маленькое, с плетёными креслами, с видом на бассейн и на стеклянную стену ресторана, где подавали завтраки. Денью занял столик прямо у стекла. Заказал кофе. Открыл книжку, которую так и не начал читать.

Через стекло он видел зал. Шведский стол. Туристы с тарелками. И её.

Она ходила между столами, собирала посуду в серый пластиковый таз, протирала столы, расставляла стулья. Быстро, ловко, как будто танцевала. Каждые несколько минут — он заметил — она поднимала глаза и находила его через стекло. Он кивал. Она чуть-чуть улыбалась и шла дальше.

Он начал считать. Сам того не замечая. Сколько времени проходит между её взглядами. Три минуты. Две. Четыре. Пять. Три.

В восемь сорок она взяла пустое ведёрко для льда и пошла к служебной двери в глубине зала, за которой начиналась кухня.

Она обернулась на пороге. Нашла его глазами. Показала ведёрко — «за льдом». Он кивнул.

Дверь за ней закрылась.

Денью посмотрел на часы.

* * *

Холодильная комната была в самом конце кухни — за плитами, за мойками, за кладовой с мешками риса. Тяжёлая металлическая дверь с ручкой-рычагом и маленьким окошком, затянутым инеем. Нои ходила сюда за льдом каждое утро уже полгода. Она не любила это место — никто не любил: внутри было минус восемнадцать, гудел компрессор, и свет от единственной лампы под потолком был синим, мёртвым.

Она дёрнула рычаг. Дверь открылась с чмокающим звуком. Изнутри выкатилось облако морозного пара.

Нои шагнула внутрь.

Полки с мясом в плёнке. Коробки с креветками. Мешки со льдом у дальней стены. Она подошла к ним, присела, начала насыпать лёд в ведёрко совком.

За спиной мягко щёлкнула дверь.

Нои обернулась.

Дверь была закрыта. Она никогда не закрывалась сама — тяжёлая, на тугой пружине, её всегда приходилось тянуть изо всех сил. А сейчас она стояла плотно прижатой к раме, и рычаг изнутри был опущен.

Нои встала. Подошла. Потянула рычаг вверх.

Не поддался.

Ещё раз. Двумя руками.

Рычаг не сдвинулся ни на миллиметр. Будто его кто-то держал с той стороны. Или с этой.

Лампа под потолком мигнула.

— Эй! — Нои ударила ладонью в дверь. — Эй! Откройте! Я здесь!

Кухня за дверью гремела кастрюлями, шипела, кричала. Её никто не слышал.

Лампа мигнула ещё раз. И ещё.

И погасла.

* * *

Темнота в холодильной комнате была не такой, как обычная темнота. Она была синей. Иней на стенах чуть светился сам по себе — слабо, как гнилушки в лесу. Компрессор гудел. Изо рта шёл пар.

Нои прижалась спиной к двери. Руки у неё уже онемели от холода. Ведёрко со льдом выпало и покатилось по полу.

Глаза привыкали к темноте медленно.

Сначала она увидела полки. Потом — коробки. Потом — дальнюю стену, у которой лежали мешки со льдом.

На инее на этой стене кто-то писал.

Пальцем. Медленно. Прямо сейчас — она видела, как появляются буквы, одна за другой, как будто невидимая рука выводила их изнутри холода. Тайские буквы. Кривые, детские, торопливые.

ฉัน

รอ

เขา

«Я. Жду. Его».

Нои не могла дышать.

Под надписью, у мешков со льдом, на полу, появились следы. Мокрые. Босые. Маленькие. Они вели от стены к ней. Один. Второй. Третий. Медленно. Иней под ними таял с тихим шипением, и на месте каждого следа оставалась лужица.

Четвёртый.

Пятый.

Следы остановились в метре от неё.

Нои чувствовала: там кто-то стоит. Прямо перед ней. Она ничего не видела — только синюю темноту и пар от собственного дыхания. Но она чувствовала. Холод, который был холоднее, чем морозилка. Запах — жасмин, стоячая вода, ржавчина. И звук.

Капли.

Кап. Кап. Кап.

С мокрых волос. На пол.

Что-то коснулось её щеки. Ледяное. Мокрое. Пальцы. Медленно провели по скуле, по подбородку, по шее — вниз, к вороту блузки. Туда, где под тканью висел амулет водителя.

И отдёрнулись.

Будто обжглись.

Амулет на груди вдруг стал горячим. Нои почувствовала, как он нагрелся — сквозь ткань, сквозь холод, — как маленький уголёк. И услышала тихий сухой треск. Как ломается старая глина.

Перед ней, в темноте, кто-то зашипел. Совсем рядом. У самого лица.

А потом — шёпот. Женский. Сквозь зубы. В самое ухо:

— Здесь так холодно ждать… Восемь лет холодно… Останься со мной. Подожди со мной. Вдвоём не так холодно. Вдвоём не так долго. Останься. Останься. Останься.

Нои зажмурилась. Сжала амулет обеими руками. И закричала — изо всех сил, что у неё оставались:

— ДЕНЬЮ!

* * *

В кафе у стекла Денью смотрел на часы.

Восемь сорок четыре.

Четыре минуты. Он уже знал её ритм — за полчаса выучил. Лёд — это минута. Ну, полторы. Две, если болтает с поварами. А она не болтает с поварами. Она торопится, потому что знает, что он смотрит.

Восемь сорок пять.

Он закрыл книжку.

Что-то было не так. Он не мог объяснить что. Просто внутри, под рёбрами, натянулось что-то — как тогда, ночью, когда матрас качнулся и стал пустым. То же самое чувство. Будто кто-то дёрнул за нитку, привязанную к сердцу.

Он встал.

Охранник у входа в ресторан шагнул ему навстречу — «Sir, restaurant only for…» — и отлетел в сторону, когда Денью просто прошёл через него, как через занавеску. Туристы за столиками обернулись. Кто-то из официанток вскрикнул. Денью шёл через зал к служебной двери — быстро, не бегом, но так, что люди сами отскакивали с дороги.

Служебная дверь. Кухня. Жар, пар, шипение, крики поваров на тайском. Кто-то схватил его за рукав. Он не остановился.

Где она?

Он не знал, где холодильник. Не знал кухню. Не знал ни одного слова по-тайски, кроме десятка, которым она его научила.

Но он знал, куда идти.

Он просто шёл туда, куда тянула нитка под рёбрами. Мимо плит. Мимо моек. Мимо кладовой.

Металлическая дверь в конце коридора. Окошко, затянутое инеем.

И изнутри — слабый, глухой, едва слышный сквозь металл удар ладонью.

Денью схватил рычаг.

Рычаг не двигался.

Он упёрся ногой в стену. Взялся двумя руками. И рванул — так, как не тянул ничего в жизни. Металл заскрежетал. Что-то с той стороны держало — он чувствовал это, как чувствуют чужую руку на канате, — держало сильно, зло, холодно.

— Отдай, — сказал он сквозь зубы. По-русски. Тихо. — Отдай. Её.

И рванул ещё раз.

Рычаг взлетел вверх. Дверь распахнулась так, что ударилась о стену.

Изнутри повалил белый пар.

А из пара прямо ему на грудь упала Нои — синие губы, белые пальцы, мокрые от инея ресницы, в руках зажат амулет. Он подхватил её. Прижал к себе. Развернулся спиной к холодильнику, закрывая её собой от того, что было внутри.

И увидел — через плечо, через пар, на одну секунду, — у дальней стены, под кривыми буквами на инее, фигуру.

Девушка. Маленькая. В мокрой короткой юбке и топе, какие носят в барах на Уокинг-стрит. Босая. Длинные чёрные волосы облепили лицо, и сквозь пряди он увидел глаз — один, белый, мутный, как у рыбы.

Она смотрела на него.