Не держи улыбку

Сначала — просто обжигающий удар джина. Потом, спустя секунды три, — волна. Она пришла не из желудка, а откуда-то изнутри черепа. Головокружение было мгновенным и всепоглощающим, как если бы пол подо мной резко ушёл вниз, а стены начали вращаться вокруг своей оси с медленной, неумолимой скоростью. Я вцепился пальцами в край матраса, чтобы не упаст

Звуки исчезли полностью. Свет от лампы на столе расплылся в большое, пульсирующее жёлтое пятно. Я видел, как Макс что-то говорит, вижу движение его губ, но слышал только густой, низкочастотный гул, как от трансформаторной будки. Лица Свята и Лехи потеряли чёткость, расплылись в пятнах света и тени.

И начался трип. Не психоделический, с картинками и смыслами, а какой-то грязный, физиологический. Алкогольная тяжесть в конечностях сплелась с химической лёгкостью в голове. Меня качало. То в жар, то в холод. Временами казалось, что я падаю в глубокий колодец, и стенки его покрыты липкой слизью. Потом — резкий толчок, и я снова здесь, в комнате, но уже под другим углом, как будто смотрю на себя со стороны, с потолка. И этот парень на койке — бледный, с остекленевшими глазами и идиотской улыбкой — был мне и знаком, и отвратителен одновременно.

Мысли, обрывки мыслей, бились, как мотыльки об горящую лампу.

Зачем?

Это же плохо.

Но интересно.

Я свободен?

Нет, я в ловушке.

Это то, чего ты хотел?

Да.

Нет.

Перестань.

Голоса в голове спорили, накладывались друг на друга, превращаясь в невнятный белый шум.

Я не помню, как мы оказались на балконе. Наверное, Свят вытащил меня подышать. Ночь была тёмной, без звёзд. Воздух, обычно солёный и свежий, казался густым и безвкусным, как вата. Я прислонился к ржавым перилам, чувствуя, как холод металла проникает через ткань рубашки. Внизу, в темноте, угадывалось море. Оно не шумело. Оно молчало, и это молчание было громче любого шторма.

Я закрыл глаза. Чтобы не видеть этого вращающегося мира. Чтобы уйти от этих голосов, от этой липкой, чужой эйфории.

Темнота за веками не принесла покоя. Она пульсировала цветными пятнами — грязно-зелёными, бурыми, кроваво-красными. Я видел лица: шефа с его полутонной тушей, равнодушных постояльцев из «Шелкового пути», бледное отражение в зеркале нашей убогой ванной. Они плыли в темноте, беззвучно шевеля губами, и все они что-то требовали, чего-то ждал

А потом и они растворились. Осталось только ощущение падения. Бесконечного, медленного падения в тишину

Я проснулся от тишины. Не было птичьего водопада будильника. Не было храпа Свята. Была густая, ватная тишина, давящая на барабанные перепонки.

Я открыл глаза. Потолок. Тот самый, с трещиной, похожей на карту неизвестной страны. Солнечный свет резанул по глазам, заставив зажмуриться. Голова... Голова была не моей. Это был тяжёлый, чугунный шар, набитый ватой, ржавыми гвоздями и колотым стеклом. Каждое движение глазного яблока отзывалось тупой, болью где-то глубоко в затылке. Язык прилип к нёбу, сухой и шершавый, как наждачная бумага. Во рту стоял мерзкий привкус — смесь вчерашнего джина, химической горечи и чего-то кислого, желудочного.

Я медленно, с невероятным усилием, повернул голову набок. Койка Свята была пуста. Одеяло скомкано и сброшено на пол.

Выходной. Мысль просочилась сквозь туман, слабая, но ясная. Сегодня выходной. Никакого «Шелкового пути». Никакой службы.

Я попытался сесть. Мир накренился, в глазах потемнело. Пришлось опереться на локоть, ждать, пока волна тошноты отступит. Я сидел так несколько минут, просто дыша, пытаясь собрать в кучу обрывки вчерашнего. Косяк. Джин. Бутылка с прозрачной жидкостью. Головокружение. Балкон. Падение.

Стыд. Он пришёл не сразу, а потом накрыл с головой, холодный и липкий, как морская тина.

Глава 10 | Искупление морем

Стыд тонул медленно, как тяжёлый камень в мутной воде. Он не исчез, а лёг на дне, стал частью ландшафта, твёрдым и незыблемым основанием для новой, трезвой реальностью.

Выходной оказался подарком. Не тем радостным, что хочется распаковать с улыбкой, а тем необходимым, строгим, как лекарство. Мир за стенами комнаты продолжал жить, и нужно было в него вернуться. Но не в «Шелковый путь» с его тихими приказами и скатертями. Нужно было выйти туда, где не было расписания, где не было ни Макса с его блестящими глазами, ни Свята с его жаждой авантюр. Нужно было пойти к единственному месту, которое оставалось настоящим.

К морю.

Я вышел из корпуса. Солнце, уже высокое, било в глаза, и от его света в висках застучало. Я шёл по двору, мимо служебных построек из серого ракушечника, мимо чахлых, вечно пыльных кустов шиповника. Дорога вела вниз, по каменистой тропинке, которая виляла между заборами чужих участков. Воздух постепенно менялся. Исчезали запахи кухни, хлорки, пота — их вытеснял густой, солоноватый аромат нагретой смолы от старых сосновых шпал и чего-то влажного, прохладного, что чувствовалось уже за поворотом.

И вот он открылся.

Не тот парадный, ухоженный пляж с лежаками и кабинками для важных гостей, куда нас, персонал, пускали только на уборку на рассвете. А другой. Дикий. Узкая полоска гальки, зажатая между бетонными волнорезами, уходящими далеко в воду, как чёрные, скользкие пальцы великана. Сам берег — не песок, а мелкая, отполированная волнами галька всех оттенков серого и бежевого. Она хрустела под ногами, скатывалась с глухим шелестом обратно в воду.

Майское море. О нём нужно было рассказать отдельно.

Оно не было тёплым. Никаких «ласковых волн». Оно было прохладным, почти холодным. Первый шаг в воду отнимал дыхание — не резко, как удар, а настойчиво, как тискание: холод обхватывал щиколотки, поднимался выше, выжимал из тела остатки вчерашнего жара и химозного тумана. Вода была прозрачной до жестокости. Сквозь её толщу видна была каждая трещинка на подводных камнях, каждый завиток зелёных водорослей, колышущихся на слабом течении. Цвет — не бирюзовый, не лазурный, как на открытках. Скорее, глубокий сине-зелёный, стальной у горизонта, переходящий в почти чёрный там, где начиналась глубина. И только ближе к вечеру, когда солнце, накалившее камни, отдавало своё тепло воде, она становилась терпимой. В ней можно было зайти по грудь, ощутить не шок, а медленное, всепроникающее объятие. Но даже тогда, под вечер, в самой глубине оставалась ледяная жила — напоминание о том, что эта свобода, эта синева, даётся не просто так. Она требует жертвы. Холода. Преодоления себя.

Я стоял по колено в воде, глядя на линию горизонта. Где-то там, за этой дрожащей синей чертой, был Крымский мост, был «большой материк», была моя прежняя жизнь. Но здесь, сейчас, её не существовало. Было только этот: хруст гальки под волной, крики чаек, похожие на скрип ржавых петель, и бесконечный, монотонный шум прибоя. Он не успокаивал. Он стирал. Словно огромная, неспешная терка, он снимал с души тонкий слой тревоги, стыда, усталости. Не за один раз. По чуть-чуть.

Я понял, что начал различать людей. Не по именам или должностям. А по типам. По тому, как они двигались в этой строго очерченной реальности санатория.

Были Тени. Их было большинство. К ним, как ни странно, я начал относить и себя в рабочее время. Мы — официанты, посудомойки, уборщицы. Мы двигались по предсказуемым траекториям: корпус — столовая — корпус. Говорили мало, в основном кивали. Наши лица за день работы становились гладкими, безличными масками вежливости. Мы были частью механизма, бесшумным фоном. Мы могли быть кем угодно — бывшим студентом, сбежавшим должником, одиноким неудачником, — но здесь мы были лишь функцией: «подать», «убрать», «принести». Даже наши срывы, вроде той ночной вылазки, были срывами функции, поломкой детали, а не бунтом личности. Свет падал так, что мы отбрасывали слабые, размытые тени, которые растворялись в общем полумраке служебных коридоров.

А были «Главные герои». Их было немного, но они задавали тон. Их было видно. Они отбрасывали чёткие, длинные, а иногда и уродливые тени.

Макс и Леха из 317-й — главные герои своего мрачного, химического блокбастера. Они не скрывались. Они излучали опасность, как радиацию. Их тень была густой, липкой, она тянулась за ними по коридорам, и все это чувствовали. Даже администрация с их ледяными взглядами будто обходила их стороной, выжидая. Они были центром своего маленького, гниющего мира.

Ксюша — главная героиня болезненной драмы, которую она писала своими же руками. Она редко появлялась в общих пространствах, но когда появлялась — её было невозможно не заметить. Напряжённая грация, слишком яркий взгляд, резкие движения. Её тень была неровной, рваной, будто её терзали изнутри. Она не вписывалась в общий хор Теней, она была сольной партией, исполняемой на разбитых струнах.

Валя, герой с кухни — главный герой другой, тихой истории. Его тень была ровной и спокойной. Он не суетился, не искал приключений, не прятался. Он просто хорошо делал свою работу. Но в этой простой, честной компетентности была сила, которая выделяла его из фона. С ним можно было поговорить о чём-то реальном, не о долгах или веществах, а о том, как правильно наточить нож или почему море сегодня такого цвета. Он был якорем в этом бушующем море человеческих сломанных судеб.

И были пограничные тени. Свят. Он метался между категориями. В рабочее время он был почти Тенью — шустрым, незаметным официантом. Но вечерами, в поисках «приключений», он тянулся к свету, или к тьме, «Главных героев», пытаясь отбросить свою собственную, более яркую тень. Он хотел быть не фоном, а фигурой. И, кажется, готов был заплатить за это любую цену.

Стоя в прохладной майской воде, я понимал, что мой внутренний голос, тот самый, что толкал меня на «исправление», жаждал не просто перемен. Он жаждал статуса «Главного героя». Пусть даже второстепенного. Не Тени, которую никто не замечает. Не неудачника, сбежавшего от себя. А человека с историей. Да, история могла быть грязной, опасной, глупой — как вчерашний вечер. Но она была его историей. Она отбрасывала тень.

Вопрос был в том, какую именно тень я хотел отбрасывать. Длинную и уродливую, как у Макса? Рваную и несчастную, как у Ксюши? Или ровную и прочную, как у Вали.

Вода, медленно нагреваемая майским солнцем, не давала ответа. Она только омывала, смывая с кожи пот и остатки прошлой ночи. Ответ, если он вообще был, висел где-то между стальными волнами и низким, сизым небом. И чтобы его услышать, нужно было не просто стоять. Нужно было зайти глубже. Прямо туда, где вода уже не охлаждала, а забирала всё тепло, напоминая о цене, которую платят за то, чтобы перестать быть тенью.

Глава 11 | Розы и джин

После одной из долгих и утомительных смен в «Шёлковом пути», когда воздух в зале казался густым от приглушённых разговоров и запаха дорогого парфюма, Свят накрыл меня рукой на плечо, когда мы выносили последние подносы с грязной посудой.

— Что, братан, сдулся? — Его улыбка была усталой, но в глазах прыгал знакомый огонёк. — Давай развеемся. И у меня есть идея.

Прошло лишь несколько дней, после последней посиделки. Что на этот раз?

Идея, как вскоре выяснилось, была простой и гениальной одновременно. После формального сдачи смены и обхода наших комнат, мы, вместо того чтобы отдыхать в своей каменной норы, быстро вытащили из тайника в шкафу рюкзак с нераспечатанным «Барристером» и, пряча его под верхней одеждой, двинулись не к своим дверям, а дальше по коридору.

— Куда? — спросил я, но Свят лишь многозначительно поднял бровь.

— В гости. К тем, у кого хоть немного похоже на жизнь.

Он постучал в дверь с номером 310. Открыла Маша. Увидев нас, она улыбнулась — открыто, по-домашнему, — и отступила, впуская внутрь.

Я попал в другой мир.

Если наша комната 315 была казённой капсулой, лишённой всего, кроме самого необходимого, то здесь здесь пахло. Не пылью, не сыростью и не хлоркой. Здесь пахло сладковатым, тёплым ароматом свежих цветов. В крошечной вазочке на тумбочке у окна стоял скромный букетик полевых цветов, от которых, казалось, и исходило это тонкое, почти неуловимое благоухание. Оно перебивало даже запах моря, что проникал с балкона.

Комната была такой же по планировке, но преображённой до неузнаваемости. Две койки были объединены вместе, благодаря чему девчонки спали вместе. Застелены не казёнными серыми одеялами, а ярким, мягким пледом — вишнёвого оттенка. На стенах висели не трещины, а несколько постеров с видами городов и пара фотографий в лёгких рамках. На столе, вместо нашего гудящего чайника и кружек с разводами, стояла небольшая керамическая ваза, та самая, и несколько женских мелочей: косметика, тюбики кремов, раскрытая книга с цветной закладкой. Воздух был не спёртым, а каким-то уютно тёплым, будто его специально подогревали не для существования, а для жизни. Здесь было тепло. Не физическое, а то самое, которого так не хватало в нашей комнате, в коридорах, во всей этой строгой, вылинявшей от времени постройке. Тепло человеческого гнезда.

В комнате были они.

Ксюша сидела на краю кровати у окна, поджав под себя ноги. Стройная, со светлыми, аккуратно уложенными волосами до плеч. Черты лица — чёткие, почти графические: тонкий нос имел небольшую горбинку, высокие скулы, подчёркнутые естественным румянцем. Но главное — глаза. Выразительные, светлые, с внимательным, сканирующим взглядом, который на секунду остановился на мне, оценивая, прежде чем отвести в сторону. Она была немного выше остальных, её фигура — подтянутая, женственный силуэт, подчёркнутый простой, но широкой домашней футболкой и высокими шортами. В ней не было ничего броского, но была какая-то внутренняя, хрупкая и в то же время упругая грация.

Рядом, на стуле, расположилась Саша — та самая, с которой Свят познакомился в столовой. Она жила отдельно, в другой комнате, но, видимо, часто бывала здесь. Длинные тёмные волосы ниспадали ей на плечи, обрамляя мягкое, доброе лицо с большими, спокойными глазами. Её фигура была тоже стройной, но более мягкой, пропорциональной, с аккуратными, женственными формами.

А Маша, хозяйка комнаты, стояла у тумбочки, поправляя цветы. Светло-русые волосы были собраны в небрежный, но милый хвостик. Черты лица — нежные, округлые, с лёгкой, почти детской припухлостью губ и ямочками на щеках, которые появлялись, когда она улыбалась. Фигура — средняя, ничем не выдающаяся, но в своей простоте и естественности казалась самой уютной и «домашней» из всех.

— Ну, заходите, не стойте на пороге, — сказала Маша, и её голос звучал так же тепло, как и воздух в комнате. — Саша говорила, что вы, может, заглянете.

Мы вошли, чувствуя себя немного неуклюже, как медведи в стеклянной лавке. Свят, однако, быстро пришёл в себя.

— Принесли гостинец, — он похлопал по верхней одежде. — Чтобы не скучно было.

Ксюша молча наблюдала, её взгляд скользнул по движениям Свята, потом вернулся к нам. В её глазах читалось не осуждение, а скорее любопытство, смешанное с лёгкой иронией.

— Шампанское есть, — вдруг сказала Саша, указывая на небольшой холодильник под столом. — Настоящее, полусладкое. Припасла на хорошую компанию.

— Вот и отлично! — оживился Свят. — У нас — джин. Будет чем разбавить.

Мы устроились. Я сел на край кровати, недалеко от тумбы, Свят пристроился на полу, прислонившись к тумбочке. Маша достала из холодильника узкую бутылку шампанского, обёрнутую в золотистую фольгу. Ксюша молча протянула ей два изящных бокала, которые стояли на полке над кроватью — не пластиковые стаканчики, а настоящие, тонкие, с длинными ножками.

Тем временем Свят поднял пайти и поставил на стол квадратную бутылку «Барристера». Золотистая жидкость внутри переливалась в мягком свете настольной лампы. Он достал два наших, уже привычных, пластиковых стаканчика.

Возникла небольшая, почти ритуальная пауза. Два мира — их и наш — столкнулись в этом маленьком, уютном пространстве. С одной стороны — изящные бокалы, запах роз, тёплые пледы. С другой — потрёпанная одежда, дешёвый джин и грубые стаканчики. И мы посередине.

Маша ловко откупорила шампанское. Лёгкий, праздничный хлопок прозвучал негромко, но казался самым громким звуком за весь вечер. Она налила искрящуюся жидкость в бокалы себе, Саше и Ксюше. Пена осела, оставив лёгкую кружевную сеточку на стенках.

Свят тем временем налил джин в наши стаканчики — щедро, почти до краёв. Золотистая жидкость была густой и пахучей.

— Ну что, — сказал Свят, поднимая свой стакан. Его взгляд встретился с моим, а потом обвёл девушек. — За за побег. Хотя бы на один вечер.

Я поднял свой стакан. Джин пахнул хвоей и обещанием забвения.

Девушки подняли свои бокалы. Шампанское в них искрилось, как жидкое золото в тёплом свете лампы.

— За побег, — тихо, но чётко повторила Маша, и её глаза улыбнулись.

На секунду в душе стало стыдно, за наш вид.

И в этот момент, когда наши стаканчики и их бокалы ещё не соприкоснулись, а только замерли в воздухе, я поймал взгляд Ксюши. Она смотрела прямо на меня. В её выразительных глазах не было ни веселья, ни осуждения. Было просто понимание. Понимание того, что мы все здесь, в этой комнате, пахнущей розами и шампанским, — всего-навсего беглецы. И этот хрупкий, тёплый миг — наша общая, временная амнистия.

Свят чокнулся со мной. Глухой стук пластика о пластик.

Девушки легко позвякали своими хрустальными бокалами. Звон был чистым и нежным.

И мы выпили. Я — свой жгучий, грубый джин залпом, чувствуя, как он разливается огнём внутри. Они — сделав маленькие, изящные глотки шампанского, с лёгкой, едва заметной улыбкой на губах.

Приключение, пахнущее теперь не только пылью и хвоей, но и розами, и шампанским, сделало свой первый, неуверенный глоток. Что будет дальше — не знал никто. Но в этой тёплой, гостеприимной комнате, на краю чужого моря, это на секунду перестало иметь значение.

Глава 12 | Рыцарь печального образа

Гул начинался где-то глубоко в основании черепа. Не болезненный, а густой, ватный, как будто кто-то включил внутри вентилятор, лопасти которого медленно вращались в мёде. Сквозь этот гул пробивались птицы. Не те синтетические, с которыми я привык просыпаться, а другие — знакомые, но неуместные. Приглушённый водопад электронного щебета. Мой будильник.

Я открыл глаза. Но не увидел знакомой трещины на потолке, похожей на карту забытой страны. Потолок был гладким, выкрашенным в тот же унылый бежевый цвет, но без трещин. И птицы играли уже давно, судя по тому, что мелодия будильника была где-то в середине, а не в начале.

Я лежал неподвижно, пытаясь скомандовать мышцам шеи повернуть голову. С трудом, с похмельной осторожностью, я оглядел комнату. Стены. Одна — голая. Другая — с постерами. Не мои. Полка над кроватью с книгами и парой бокалов. Бокалы.

Ебанный в рот.

Я медленно, как на пытке, повернул голову налево. Две койки, сдвинутые вместе, образовывали широкое спальное место. На левой стороне, спиной ко мне, под тем самым вишнёвым пледом, лежала девушка. Светлые волосы растрепались на подушке, из-под одеяла виднелась тонкая линия плеча в чёрной футболке.

Ксюша.

Мысль ударила с такой ясностью, что гул в голове на секунду стих, сменившись ледяной пустотой. Надеюсь, я просто здесь уснул. Надеюсь, я просто нихера не помню. Надеюсь, я просто нихера не наделал.

Я осторожно, миллиметр за миллиметром, приподнял одеяло и заглянул под него. На мне были мои же вчерашние штаны и футболка. Сморщенная, пропахшая дымом и потом, но целая. На ногах — носки. Я выдохнул, но облегчение было мизерным. Стыд и паника уже ползли по животу, холодными щупальцами.

Я, стараясь не скрипеть пружинами, сполз с кровати. Ноги подкосились, мир накренился. Я ухватился за край тумбочки, чтобы не рухнуть. Ваза с цветками едва не упала. Я замер, прислушиваясь. Со стороны кровати доносилось ровное, спокойное дыхание. Она не проснулась.

Как вор, крадучись, я прошёлся взглядом по комнате. На столе стояли пустая бутылка шампанского, наш «Барристер» — тоже почти пустой, и четыре стаканчика: два пластиковых, два хрустальных. Картина была мирная, почти невинная. Если не считать общей атмосферы похмельного апокалипсиса.

Я нашёл свои кроссовки, стоявшие у порога, и, не зашнуровывая, выскользнул из комнаты. Дверь закрылась за мной с тихим щелчком.

Коридор встретил меня утренней пустотой и запахом пыли. Я почти бежал до своей двери. 315. Я ворвался внутрь.

Комната встретила меня непривычным порядком. Вернее, не порядком, а другой конфигурацией. Две железные койки, обычно стоявшие порознь, были сдвинуты вместе, как у девчонок. На балконе, спиной ко мне, стоял Свят. Он был уже одет в рабочую форму, в руке дымилась сигарета. Он услышал, как я влетаю, и, не оборачиваясь, произнёс хриплым от сна и курения голосом:

— Проспал ты.

Я остановился посреди комнаты, переводя дух. Сердце колотилось где-то в горле.

— Что что было? — выдавил я.

Свят наконец обернулся. Его лицо было бледным, под глазами — фиолетовые тени, но в глазах светился знакомый, усталый азарт.

— Что было? — он усмехнулся. — Был, братан, культурный обмен. Ты, видимо, устал и прилёг отдохнуть. Ну, а меня тут Маша пожалеть решила, — он кивнул на сдвинутые койки. — Говорит, так теплее. А я что, я не против.

Враньё. Он врёт. Но, кажется, и правда ничего не было.

— А с Ксюшей? — спросил я, уже тише.

— А с Ксюшей ты, похоже, философские диспуты вёл. Потом отрубился. Мне то откуда знать.

Облегчение, на этот раз не сильное, хлынуло волной. Но тут же его сменила новая волна стыда. Я стоял посреди комнаты, совершенно разбитый, в смятой одежде, а он — уже собранный, курит на балконе, как будто так и надо.

— Быстро собирайся, — сказал Свят, бросая окурок в жестяную банку на подоконнике. — Через двадцать минут на смену. Без завтрака сегодня.

День прошёл в тумане. Голова гудела, во рту был вкус пепла и вчерашнего джина. Я двигался на автопилоте, выполнял привычные движения в «Шёлковом пути»: ставил тарелки, разливал воду, улыбался безликой вежливой улыбкой. Мне казалось, что все смотрят на меня и знают. Знают, где я провёл ночь. Знают, как я валялся в беспамятстве на чужой кровати. Это, конечно, была паранойя.

Перерыв между обедом и ужином. Я решил не идти в комнату, где слишком ярко светило солнце и где стоял запах нашего вчерашнего позора. Я побрёл в корпус, к автомату с водой. Напиться. Просто напиться холодной воды.

И вот, поворачивая за угол в полумраке служебного коридора, я почти столкнулся с ней.

Ксюша.

Она шла навстречу, тоже, видимо, в свой перерыв. На ней была красная кофта, те же шорты. Волосы были снова аккуратно убраны. Лицо — свежее, спокойное. Она увидела меня и остановилась. Её пронзительные глаза медленно, с едва заметным интересом, осмотрели меня с ног до головы.

Я замер, чувствуя, как кровь бросается в лицо. Я приготовился к насмешке, к колкости, к молчаливому презрению.

Но она улыбнулась. Не широко, а уголками губ. И сказала тихим, ровным голосом, в котором слышалась лёгкая, едва уловимая издевка:

— О, мой рыцарь. Защитник мой.

Я почувствовал, как земля уходит из-под ног. Не от похмелья, а от нелепости этой фразы, брошенной в тишине пустого коридора.

— Что? — выдавил я, не в силах выдумать ничего умнее.

— Ничего, — она покачала головой, и её взгляд стал каким-то снисходительно-ласковым. — Так, ничего. Просто вспомнила, как ты вчера всех от меня защищал.

Я ничего не понимал. Вообще не понимал причем здесь защитник. Видимо после второй или третьей рюмки джина я чего-то наговорил. Стыд накрыл с новой силой, горячий и беспомощный.

В этот момент из-за угла появился Свят, очевидно, искавший меня. Он услышал последнюю фразу и замер. Его лицо сначала выразило полное недоумение, а потом на нем начало медленно, неудержимо расползаться ухмылка. Он сжал губы, пытаясь сдержать смех.

Ксюша, бросив на нас обоих последний, лёгкий взгляд, кивнула и прошла мимо, оставив за собой шлейф того самого, едва уловимого аромата, смешанного теперь с запахом коридора.

Я стоял, не в силах пошевелиться. Свят, наконец, не выдержал. Он прислонился к стене, и тихий, сдавленный смех вырвался у него наружу.