Не держи улыбку

Двор погрузился в темноту, нарушаемую лишь фонарями. Мы пробирались вдоль стен, прижимаясь к теням. Запах сосны и моря смешивался с запахом ржавчины от старого забора. Вот и он — участок забора. Колючая проволока сверху обвисала, одна из секций забора была слегка отогнута, будто ею уже пользовались.

Видимо любимое местечко для побегов.

Свят огляделся, после чего кивнул. Я подал ему рюкзак, он перекинул его через забор. После, цепляясь за сетку рабицу, перекатился на другую сторону, мягко приземлившись на землю. Я последовал за ним, сердце колотилось где-то в горле, и казалось совсем чуть-чуть и выскочит наружу. Скрип металла под ногами казался оглушительным, он словно разбивался об окружающую нас тишину.

Мы были на свободе. Вернее, по ту сторону забора. Сзади возвышалось тёмное здание санатория, впереди уходила в темноту просёлочная дорога, ведущая к огонькам посёлка. Воздух здесь пах по-другому — не хлоркой, а свободой, пахнущей пылью, хвоей и риском. Я впервые за долгое время почувствовал, как на самом деле чувствуется свобода.

— Пошли, — прошептал Свят

Глава 6 | Ночная вылазка за свободой

Тишина за забором казалась громче любого шума. Мы стояли, прислушиваясь к ночи, к далёкому шуму прибоя, к шелесту сосен над головой. Воздух был холодным и влажным, но он не давил, как спёртая атмосфера нашей комнаты, или самого санатория. Он был просто воздухом — свободным, без запаха хлорки и тоски.

— Ну что, пошли, — повторил Свят уже громче, не шепотом, и тронулся в сторону слабых огней вдалеке.

Дорога оказалась длиннее, чем казалось с первого взгляда. Асфальт быстро закончился, сменившись грунтовой дорогой, которая петляла между склонами, с поросшими кустарником. По обе стороны тянулись бесконечные лесополосы — ровные шеренги сосен и кипарисов, посаженных когда-то давно. Они стояли как безмолвные стражи в ночи, их стволы, освещённые редкими лунными лучами, напоминали чёрные вертикальные штрихи на сером холсте. Изредка мелькали, одинокие, бетонные столбы линий электропередач.

Мы шли молча, прислушиваясь к собственным шагам. Свят шёл впереди, его силуэт выделялся на фоне дороги. Я чувствовал, как в груди что-то разжимается — тревожный комок, который копился все эти дни. Было странно идти куда-то без цели, кроме одной — нарушить правило. Это было одновременно и глупо, и невероятно важно.

Через пару километров показались первые признаки жизни — неяркий свет в окнах, затем силуэты низких домов под черепичными и шиферными крышами. Посёлок, в который мы вышли, был маленьким и сонным. Одна главная улица, несколько ответвлений, пара магазинов с выцветшими вывесками. Время было за полночь, и почти все окна были тёмными. Только в одном конце улицы горел свет — витрина магазина с табличкой «Продукты 24/7», где «24/7», судя по потёртой краске и полупустым полкам, было скорее лучиком надежды, чем реальности.

Дверь магазина открылась, и прозвенел колокольчик, когда мы вошли. За прилавком сидела пожилая женщина, вяжущая что-то спицами. Она подняла на нас усталые глаза, оценила взглядом — два молодых парня в простой одежде, с рюкзаком, после полуночи — и снова опустила взгляд на вязание, не задавая нам вопросов.

Воздух внутри пах пылью, старым деревом и сладковатым запахом дешёвого чая. Мы прошли по узкому проходу между стеллажами с консервами и крупами к дальней стене, где за решёткой стояли бутылки. Ассортимент был небогатым, но для нас этого хватало. Мы выбрали несколько бутылок крепкого алкоголя — без долгих обсуждений, просто взяли то, что казалось самым надёжным способом забыться. Стеклянная бутылка с прозрачной жидкостью, ещё одна потемнее, с деревянной пробкой. Этого должно было хватить на небольшую компанию.

Женщина на кассе молча пробила покупку, приняла деньги, сдачу отсчитала медленно, будто давая нам время передумать. Мы сложили бутылки в мой рюкзак, стараясь, чтобы они не звенели. После быстро покинули магазин. Мы снова оказались на безжизненной улице.

Обратная дорога казалась короче. Может, потому что рюкзак за спиной стал тяжелее, физически напоминая о нашем маленьком бунте. А может, потому что ночь стала ещё темнее, и только наши шаги нарушали тишину. Склонялись те же столбы, шумели те же лесополосы. Запах свободы теперь был приправлен лёгким дрожанием в пальцах — не от страха, а от предвкушения.

Когда вдали снова показался тёмный силуэт санатория с редкими горящими окнами, мы замедлили шаг. Подошли к тому же месту у забора. Сетка рабица в темноте казалась ещё более хлипкой и податливой. Свят перелез первым, после взял у меня рюкзак, ловко и почти бесшумно. Я последовал за ним, цепляясь за холодные металлические звенья. На этот раз сердце билось не от страха, а от странного возбуждения — мы сделали это. Мы принесли с собой кусочек внешнего мира, запрещённый и опасный.

На территории было тихо, только где-то далеко скрипела дверь. Мы быстро пересекли двор, прижимаясь к стенам, и юркнули в наш корпус. Лестница на третий этаж показалась бесконечной. В коридоре горели тусклые ночники, отбрасывая длинные тени.

Дверь в комнату 315 открылась беззвучно. Мы вошли, заперлись на ключ и только тогда выдохнули. Свят включил маленький светильник на столе. Я снял рюкзак и поставил его на пол. Бутылки внутри мягко позвякивали.

— Ну что, — прошептал Свят, и на его лице появилась та самая кривая улыбка, — говорил же — будет пиздец весело. Только начинается.

Приключение, пахнущее пылью, хвоей и крепким алкоголем, только что перешло из фазы подготовки в активную стадию. Завтра будет новая смена, новые лица постояльцев, тот же самый «Шелковый путь». Но теперь, зная, что в шкафу под грубой рабочей формой лежит рюкзак с бутылками, казалось, что дышать стало чуть легче. Или, может, это была иллюзия. Но какая разница? В этой серой, регламентированной реальности даже иллюзия свободы стоила того, чтобы ради неё прокрадываться ночью через колючую проволоку.

Глава 7 | Механизм дня

Будильник начинался как журчание далёкого ручья. Потом добавлялись трепет птиц — синтетические, напоминающие голоса тропических птиц из дешёвого документального фильма. С каждым мгновением они нарастали, превращаясь в оглушительный водопад электронного звука, заполнявший всё пространство нашей комнаты. Он пробивался сквозь сон, как дрель сквозь бетон.

Я всегда просыпался за пару минут до этой какофонии. Открывал глаза и несколько секунд лежал неподвижно, вслушиваясь в тишину перед бурей. В храп Свята с соседней койки. Потом, не дожидаясь птиц, выключал будильник и сползал с койки.

Первым делом — щелчок тумблера на электрическом чайнике, стоявшем на столе у окна. Он был такой же, как во всех комнатах — советский «Ветерок», бежевый, с потёртыми боками и тусклой лампочкой-индикатором. Он закипал с громким, утробным шипением и щелчком, запахом горячего металла и тяжёлой воды. Этот звук и этот запах стали для меня новым сигналом к началу дня, заменившим голос Алисы из умной колонки.

Пока вода грелась, я шёл в санузел. Он был крошечным, как будто его впихнули в стену в последний момент. Душевая кабина с пластиковыми разводами, унитаз, раковина с вечно подкапывающим краном. Всё покрыто слоем вечной, слегка липкой влаги и пахло дешёвым мылом и сыростью. Я умывался ледяной водой, которая на секунду прогоняла остатки сна, и смотрел в замызганное зеркало на своё бледное, с лопнувшей кожей, усталое лицо.

Возвращаясь, я заваривал в старой керамической кружке растворимый кофе — такой же стандартный, как всё здесь. Аромат был обманчивым, обещающим бодрость, но на вкус он был горьким и пустым.

— Вставай, птички поют, — говорил я, пиная ногой пружинный матрас Свята.

Он мычал, что-то неразборное, но через пару минут, с проклятьями, всё же поднимался. Пока он копошился в санузле, я отпирал дверь на балкон.

Балкон был длинным, общим на несколько комнат, отгороженным лишь низкими перегородками. Решётчатые перила были покрыты толстым слоем рыжей ржавчины и облезшей голубой краски. С него открывался тот самый вид — через крыши низких служебных построек, через чахлые сосны, к узкой полоске серо-синего моря на горизонте. Воздух здесь был другим — свежим, солёным, разреженным. Он казался единственной настоящей вещью в этой искусственной реальности.

Мы выходили туда. Я ставил кружку на подоконник, Свят, уже одетый в рабочую форму, прикуривал первую за день сигарету. Молчали. Смотрели на море, слушали крики чаек и далёкий гул волн. Эти десять минут были самым честным временем суток. Никаких ролей, никакого обслуживания. Просто два человека, нелепо стоящие на ржавом балконе устаревшей советской постройки, вдыхающие воздух, который был здесь задолго до них и останется после.

Сама комната, когда смотрелся вокруг в холодном свете утра, напоминала не то каюту на корабле, не то камеру в нестрогом режимном учреждении. Две железные армейские койки с продавленными сетчатыми основами и тонкими, как блин, матрасами. Два шкафчика-пенал для одежды, их дверцы плохо закрывались. Стол с тем же чайником, двумя кружками и моей нераспечатанной книгой. Стул. Маленький холодильник под столом гудел, как взлетающий истребитель. Всё было выкрашено в унылые, успокаивающие цвета: грязно-бежевый, болотный, бледно-зеленым. Пахло старым деревом, пылью, сыростью и едва уловимым химическим ароматом — смесью хлорки и дезодоранта для помещений. Это был быт, лишённый всего лишнего, быт как функция. Однокомнатная квартира, из которой вырезали душу, оставив лишь скелет.

В 8:15 мы покидали эту скорлупу. Выходили в коридор. Он был узким, как шахта лифта, с линолеумом, стёртым до основы в центре. Из других дверей выходили такие же сонные фигуры. Обменивались кивками, негромкими «добоое утро». Если можно считать его добрым. Спускались по лестнице с шаткими чугунными перилами, выходили во двор.

Здание столовой, «Шелковый путь», стояло по соседству, соединённое с основным корпусом крытым переходом. Оно было чуть новее, но той же породы — массивное, с гигантскими окнами, в которых отражалось хмурое утреннее небо.

Внутри уже кипела жизнь. Гул голосов, лязг посуды, запах готовящейся еды — каши, яичницы, кофе. Мы шли через огромную, сверкающую кафелем кухню, где у гигантских плит и жаровен уже работали повара в белой или черной форме.

Именно там, у стола холодного цеха, я впервые толком разглядел Валю. Он стоял, ловко нарезая зелень, его движения были чёткими и экономными. Парень чуть младше меня, с широкими плечами, которые напрягались под тонкой хлопковой формой. Коротко стриженные светлые волосы, спокойное, сосредоточенное лицо без тени утренней раздражительности. Он выглядел собранным. Как человек, который знает, где его место, и не суетится. Когда наш взгляд встретился, он не отвернулся, а просто кивнул — нейтрально, без фамильярности. Внутри что-то щёлкнуло. Нормальный. С ним, наверное, можно говорить не только о работе.

— Это Валя, — бросил Свят, уже проходя мимо. — Строгатель. Парень норм.

В зале «Шелковый путь» мы, словно шестерни в огромной механизме, включались в процесс. Столы, уже накрытые белыми скатертями, столовые приборы, фужеры. В 9:00 точно открывались двери, и в зал начинали входить постояльцы. Мужчины в строгой, часто военной форме, женщины в элегантных, но неброских костюмах. Они садились, изучали меню, говорили тихо. Наша работа превращалась в танец-мимиков: подойти, принять заказ, исчезнуть, принести, расставить, уловить жест, подлить воды, убрать использованную тарелку. Мы были тенями, бесшумными и почти невидимыми. Улыбаться полагалось, но не широко. Говорить — только по делу, чётко и вежливо. Мы обслуживали не людей, а их статус, их временное пребывание в этой искусственной зоне покоя.

К 10:30 основная волна завтрака схлынывала. Наступало время уборки — гора грязной посуды, замены скатертей, подготовки к обеду. К 11:00 мы, если повезёт и не было наряда на дополнительные работы, могли выскользнуть обратно в свой корпус.

И вот он — священный ритуал послезавтрачного сна. Мы возвращались в комнату 315 и падали на койки. Солнце через окно било в глаза, но это не имело значения. Сон наступал мгновенно, тяжёлый, без сновидений, как выключение. Час абсолютного забытья, компенсация за утреннюю «игру в теней»..

Ровно в 12:00 тот же водопад с птицами вырывал из небытия. Обед. Умывание. Кофе на балконе. Свят — сигарета. В 13:00 — снова в «Шелковый путь». Тот же танец, но уже под другим меню: супы, второе, салаты. Те же лица постояльцев, те же вежливые, отстранённые взгляды.

С 15:00 до 17:00 — снова перерыв. Снова комната. Теперь не всегда спали. Иногда просто лежали. Иногда заходили Миша и Артур — посидеть молча, послушать музыку из старого радиоприёмника Свята, ловящего две станции. Иногда заглядывала Саша, делилась сплетнями с женского крыла. Ксюшу и Машу мы почти не видели. Они жили в каком-то своём, параллельном мире.

В 17:00 — ужин. Последняя, самая долгая служба. К 21:00, когда последние постояльцы покидали зал, а мы заканчивали мытьё и расстановку на завтра, наступало ощущение физической опустошённости и странной, вымученной легкости.

Дорога обратно в корпус в темноте. Иногда, если хватало сил, мы с Святом шли не прямо в комнату, а сворачивали к морю. Не к тому парадному пляжу для гостей, а к маленькому, дикому участку за служебными постройками. Раздевались и заходили в тёмную, прохладную воду. Соль смывала с кожи запах еды и пота. Молчали, глядя на огни где-то далеко в море. Парой перебрасывались своими мыслями.

Потом — обратно. Душ в нашей каплевидной кабине. Разговор вполголоса, пока Свят курил у открытого окна, а я уже лежал на койке. Обсуждали Валю, который сегодня здорово разобрался с внезапной поставкой овощей. Смеялись над вечно недовольным шеф-поваром. Жаловались на боли в спине от постоянной беготни с подносами.

И так — день за днём. На протяжении последней недели. Конвейер, состоящий из звеньев «подъём — служба — забытьё — служба — короткая передышка — сон». Советский механизм, скрипящий, но неумолимый. В этой чёткой, предсказуемой рутине была своя, извращённая, свобода от выбора. Не надо было думать, что делать. Все давно уже подумали за тебя, нужно было просто делать. И пока ты делал, внутри, в тишине между птичьим будильником и свистком душной кабины, потихоньку отстраивался новый скелет дня. Скелет, который уже не трещал от экзистенциальной боли, а просто ныл от усталости. И в этом была своя, горькая, покорная правда.

Глава 8 | Блестящие глаза

Прошло несколько дней с той ночной вылазки. Жизнь вернулась в свою колею, и новизна будней сменилась привычным, рутинным механизмом. Рюкзак с бутылками лежал на дне шкафа, завёрнутый в старую футболку, как невысказанное себе обещание. Мы с Святом пару раз переглядывались, но никто не решался завести разговор об этом. Откладывали. Как откладывают визит к стоматологу или важный разговор.

Однажды вечером, возвращаясь после ужина в нашу клетку под номером 315, мы застали в коридоре непривычное оживление. Возле соседней комнаты — 317, которая до сих пор пустовала — стояли двое.

Один из них был высоким, под метр девяносто, с широкими плечами, которые казались ещё массивнее из-за обтягивающей чёрной футболки. Темные, короткие волосы, резкие, будто вырубленные топором черты лица. Он стоял, прислонившись к косяку, и что-то говорил своему товарищу низким, хрипловатым голосом, похожим на скрип несмазанной двери. Его глаза, темные и слишком блестящие даже при тусклом свете коридорной лампы, метались по сторонам, не задерживаясь ни на чём надолго. Взгляд был пустой и в то же время напряжённый, как у зверя в клетке, который вычислил слабое звено в прутьях.

Второй парень, Леша, был ниже, но не уступал в форме. Та же спортивная выправка, коротко стриженная голова, внимательный, оценивающий взгляд. Он выглядел более сдержанным, словно был здесь не столько участником, сколько контролёром.

Высокий заметил нас первым. Его блуждающий взгляд на секунду сфокусировался, остановился на Святе, потом переполз на мен

— О, соседи! — голос его действительно был грубоватым, с хрипотцой. — Вы тут, получается, давно. Мы новенькие. Макс, — он кивнул на себя, — а это Лёха.

Мы представились. Свят — как обычно, с лёгкой, настороженной ухмылкой. Я — кивну

— Комнату вот эту заселили, — Макс большим пальцем ткнул в дверь 317. — Скучновато тут, блять. Все как штыки, по расписанию. А вы, я гляжу, не из таких. Чуйка у меня.

Он прав. Ты не такой.

Я почувствовал, как по спине пробежал неприятный холодок. Не от слов, а от этого взгляда. Он сканировал, искал что-то знакомое.

— Мы как все, — пожал плечами Свят. — Работаем и спим.

— Ну-ну, — Макс усмехнулся, и его губы растянулись в улыбке, которая не дотянула до глаз. — Видали я таких «как все». Ладно, не томите. Вечером свободны? Заскочите. Чайку попьём, поболтаем. Развеем скуку.

Предложение повисло в воздухе.

— Может, — осторожно сказал я. — Только мы тут с другими ребятами договаривались.

— Какими ребятами? — мгновенно отреагировал Макс, и в его глазах вспыхнул искрящийся, ненормальный интерес.

— Девчонки с этажа, — вступил Свят. — Машка, Сашка. Обещали как-нибудь.

— Девчонки! — Макс фыркнул, и его хриплый смех прокатился по коридору. — Ну, это вы всегда успеете. Бабы они и есть бабы. А мы вот тут, мужики, познакомиться хотим. По-соседски. Или что, уже все планы расписали.

Он наглый. Но интересный. Не как эти овощи.

— Ладно, зайдём, — не раздумывая, сказал Свят. Я удивился его быстроте, но промолча

— Вот и славно, — Макс удовлетворённо кивнул. — Часиков в десять. Мы тут будем.

Мы прошли в свою комнату. Дверь закрылась, отсекая тот слишком блестящий взгляд и хриплый голос от нас.

— Чего так быстро согласился? — спросил я.. — Мы же девчонкам...

— Девчонкам, девчонкам, — передразнил Свят, разваливаясь на койке. — Машка вчера сказала, что у них Ксюха опять «не в форме». Может, и не соберутся. А тут... — он многозначительно поднял бровь. — Новые лица. Не скучно будет.

Он прав. Девчонки — это скука, с другой с ними тоже можно развлечься.. Но у них явно не все так чисто, из-за чего интерес берет выше.

— Но смотри на него, — я сел на свою койку. — Глаза... Не хороший взгляд. Может он под чем-то?

— У всех здесь глаза нехорошие, — парировал Свят. — У тебя, если в зеркало посмотреть, тоже не сахар. Все мы тут сбежали от чего-то. Может, он просто от скуки сильнее. Пойдём, глянем. Если что — всегда можем свалить. Соседи же, не укусят.

Кто их знает...

Во мне боролись два чувства. Одно — осторожное, трусливое, которое годами вдалбливало: «Не связывайся, иди по краю, соблюдай правила». Оно шептало, что девчонки — безопаснее, предсказуемее. Другое — то самое, что вытащило меня из прежней жизни, что заставило купить питбайк и согласиться на эту авантюру. Оно скучало. Оно жаждало искры, риска, чего-то, что выбьет из колеи этой предсказуемой рутины. И оно было жирным, наглым и очень убедительным.

Они не укусят. Они предлагают приключение. Настоящее. Не эту жвачку из разговоров о работе и болей в спине. Ты же хотел всё исправить? Хотел перестать быть эмоциональным девственником? Вот твой шанс. Перестань быть трусом.

— Ладно, — сдался я, чувствуя, как внутри что-то щелчком переключается. — Но ненадолго.

В десять мы вышли в коридор. Из-за двери 317 доносились приглушённые голоса и музыка — какой-то тяжёлый, давящий электронный бит. Свят постучал.

Дверь открыл Леша. Он молча отступил, впуская нас внутрь.

Комната была такой же, как наша, но преображённой. Похоже, они привезли с собой больше вещей. На столе, который они сдвинули к центру, стояли несколько бутылок. Две — знакомые квадратные бутылки джина «Барристера» с золотистой этикеткой. И одна — большая пластиковая бутылка из-под колы. Рядом — пачка сигарет, зажигалка, несколько жестяных банок с энергетиков.

Макс сидел на койке у окна, раскачиваясь в такт музыке. Он кивнул нам.

— Ну, вошли — располагайтесь. Лёха, гостям стулья.

Леша придвинул нам единственный стул. Свят сел, я пристроился на краю соседней койки. Воздух в комнате был густым и сладковатым, с примесью алкоголя, табака и чего-то ещё, едкого и химического

— Ну что, — сказал Макс, его блестящие глаза перебегали с меня на Свята и обратно. — Разливаем? У нас тут на чистый джин или для любителей можно с колой.

— Чистый джин наверное. — ответил ему Свят.

Леша разлил золотистую жидкость по пластиковым стаканчикам. Мы чокнулись. Джин обжёг горло, оставив послевкусие хвои и горячи.

Разговор сначала клеился тяжело. Макс расспрашивал о работе, о начальстве, его интересовали детали — кто когда уходит, какие есть скрытые ходы, слабые места в распорядке. Леша в основном молчал, наблюдая. Потом Макс перешёл на личное. Откуда мы, зачем сюда. Говорил отрывисто, с надрывом, и в его историях сквозила привычная для этих стен тема — долги, проблемы, необходимость исчезнуть.

Выпив по второму стаканчику, я почувствовал, как выпивка стала окутывать сознание, притупляя осторожность. Музыка стала громче. Макс достал из кармана скрученную самокрутку, прикурил и протянул Святу. Тот, после секундного колебания, взял.

Вот оно. Начало. Ты же хотел попробовать.

Глава 9 | Химический полёт

Свят передал мне косяк. Я взял его пальцами, которые внезапно показались мне чужими — слишком длинными, неловкими. Запах ударил в нос: не травяной, не знакомый по редким воспоминаниям о студенческих тусовках, а едкий, химический, с горькой нотой гари и чего-то чужеродного, словно жжёный пластик смешался с прелыми листьями. Сердце ёкнуло где-то глубоко внутри, подавая первый, тихий сигнал тревоги.

Ты же хотел попробовать. Ну так попробуй.

Я поднёс скрутку к губам, сделал неглубокую затяжку. Дым обжёг горло, ударил в лёгкие — резко, неожиданно. Я закашлялся, согнувшись пополам, слёзы выступили на глазах. В ушах зазвенело.

— Ничего, нормально, — хрипло засмеялся Макс, похлопывая меня по спине. Его рука была тяжелой, как мешок с песком. — Первый раз всегда так. Ещё пару раз — и прорвёт. Поехали дальше.

Я кивнул, откашлялся, сделал ещё затяжку. Потом ещё. Кашель стих, сменившись странным, нарастающим онемением где-то в затылке. Звуки в комнате — давящий электронный бит, голос Макса, тихое шуршание, когда Леша разливал джин, — стали отдаляться, как будто кто-то вывернул регулятор громкости мира на пол-оборота назад. Они были слышны, но уже не имели значения. Я почувствовал, как мышцы лица расслабляются сами по себе, уголки губ тянутся вверх в глупой, неуправляемой улыбке.

Разговор потек по-другому. Слова стали липкими, тягучими. Макс, развалившись на койке, рассказывал о себе. Голос его, всегда хриплый, теперь звучал отрешенно, будто он комментировал чужую жизнь.

— Сижу на этом, братан, года три уже. Сначала просто баловался, потом втянулся. Деньги кончились, долги, все дела... Сюда, думал, отдохну, бабла подниму. А тут, бля, сухой закон. Ну я не дурак, — он подмигнул мне мутным, блестящим глазом. — Знал куда еду. Пронес с запасом. Здесь, понимаешь, главное — не светиться. А то эти... в форме... они тут быстро вычисляют. Но у нас, — он обвёл рукой комнату, включая молчаливого Лёху, — своя атмосфера.

Он говорил, а я кивал, ощущая, как моё согласие становится всё более автоматическим. Внутри что-то тихо протестовало, кричало, что нужно встать и уйти, пока не поздно. Но тело было тяжёлым, приклеенным к краю койки, а та часть сознания, что жаждала «исправить всё», ликовала и тянулась к этому мутному, опасному теплу.

— Ну что, — сказал Макс, прерывая свой монолог. Его взгляд сфокусировался на мне, стал пронзительным, изучающим. — Чистый джин — это хорошо. Но для полного кайфа... хочешь салют сделать?

Я не успел ничего ответить. Свят, уже заметно навеселе, хлопнул меня по плечу.

— Давай, брат, попробуй! Разок — не палево.

Леха, словно по сигналу, встал и вышел в санузел. Вернулся с пластиковой бутылкой, наполненной прозрачной жидкостью. Не водой. Она была чуть более вязкой, и от неё пахло ничем. Именно это отсутствие запаха было самым пугающим.

Макс налил немного джина в мой стаканчик, потом добавил несколько капель из бутылки. Жидкость слегка помутнела.

— За дружбу, — просто сказал он.

Я выпил. Залпом. Чтобы не думать.