Не держи улыбку

Он не смотрел на меня, вытирая стол, но каждое слово падало в тишину между нами, как камень в колодец.

Быть собой. А кто ты, «себя»?

Я ничего не ответил. Просто стоял, чувствуя, как его слова, обнажают всю пошлость моего «бунта». Его борьба была за жизнь. Моя — за право эту жизнь уничтожить поинтереснее.

В этот момент из главного зала донесся приглушённый гул голосов и звон посуды. Дверь на кухню приоткрылась, и в проёме на секунду мелькнула фигура в красной кофте. Стройная, с аккуратно убранными волосами. Она что-то говорила, повернувшись к кому-то в зале, и её профиль, острый и чистый, на миг был освещён светом из окна.

Ксюша.

Что-то внутри сжалось в ледяной ком. Не стыд, не желание. Паника. Чистая, животная паника. Я рванулся с места, как загнанный зверь, и юркнул в подсобку — тёмную, узкую комнатушку с мётлами и запахом хлорки. Прижался спиной к холодной стене, слушая, как сердце колотится о рёбра.

Трус. Жалкий трус. Она же даже не видела тебя.

Но я стоял там, в темноте, пока звуки с кухни не утихли. Пока не понял, что она ушла. Потом медленно, ощупывая стены, как слепой, выбрался обратно. Вали на кухне уже не было.

Неделя растворилась в однообразной, тягучей массе дней. Я стал мастером избегания. Избегал Макса с его блестящими глазами. Избегал Вали — его спокойная сила стала мне невыносима. Избегал Свята, в молчании которого читался немой вопрос: «Ну что, докопался до дна?». И, конечно, избегал их. Девчонок. Их тёплой комнаты, запаха полевых цветов и того взгляда, который мог одним движением ресниц раздеть душу до нитки.

Но избегать самого себя не получалось. Внутренний голос не умолкал. Он стал тише, но настойчивее, как капающая из крана вода.

Хватит прятаться. Ты прошёл обряд посвящения. Теперь нужно заявить о себе. Не здесь, среди кастрюль. Там. В их мире. Или ты хочешь до пенсии мыть посуду и бояться собственной тени.

Вечер. После ужина. Мы с Святом лежали в нашей капсуле 315. Тишина между нами была густой, почти осязаемой.

— Пойдём к девчонкам, — вдруг, не глядя на меня, сказал Свят. Голос у него был усталый, но в нём пробивалась какая-то решимость, будто он принял решение не для меня, а для себя. — Машка звала. Говорит, они телефон с музыкой пронесли. Послушаем. Просто посидим.

Я знал, что это не просто «посидим». Это была проверка. Для него. Для меня. Для всех. После той ночи мы ни разу не пересекались все вместе. Это был шанс — или вернуться к какому-то подобию нормы, или окончательно закрепить за собой роль того, кто «испортился».

Иди. Покажи им. Покажи, что их шампанское и розы — это детские игрушки. Что ты видел настоящее пламя. Пусть увидят пепел в твоих глазах.

— Ладно, — выдавил я, чувствуя, как органы сжимаются в комок.

Мы встали, натянули поверх формы толстовки. Выглядели, как всегда, — помято, бедно, чуждо тому уюту, в который шли.

Я открыл дверь. И замер.

На пороге, подняв руку для стука, стояла Саша. Длинные тёмные волосы, мягкое, сейчас удивлённое лицо. В её больших, спокойных глазах отразились мы оба — Свят за моей спиной и я, застывший в нелепой позе.

Она опустила руку. Лёгкая, смущённая улыбка тронула её губ.

— О, — сказала она тихо. — А я... я как раз к вам. Хотела спросить... вы к нам?

Она стояла на пороге нашего мира — мира затхлости, стыда и химического послевкусия. И в её простом вопросе, в её взгляде, не было ни насмешки, ни страха. Было лишь тихое, почти неловкое ожидание.

Мы стояли друг напротив друга в полумраке коридора: они — из мира тепла и роз, мы — из мира льда и пепла. И узкая щель между нами в этот миг казалась глубже и страшнее, чем весь Чёртов забор по периметру санатория.

Глава 17 | Возвращение в тёплую комнату

Дверь в 310-ю открылась, и нас впустил внутрь всё тот же тёплый, сладковатый воздух, пахнущий полевыми цветами и чем-то домашним. Ничего не изменилось с того утра, как когда я сбежал отсюда. Тот же вишнёвый плед на сдвинутых кроватях, те же постера на стенах, та же вазочка с увядшими, но всё ещё хранящими аромат, цветами на тумбочке. Всё было так знакомо, что на секунду перехватило дыхание — будто время здесь застыло, специально дожидаясь моего возвращения.

Маша сидела на краю кровати у стола, доедая йогурт из пластикового стаканчика. Она подняла на нас глаза, улыбнулась той же открытой, по-домашнему тёплой улыбкой и кивнула в сторону балкона. Там, в распахнутой двери, стояла Ксюша. Стройный силуэт на фоне тёмного неба, тонкая струйка дыма, поднимающаяся от её руки. Она курила, глядя куда-то вдаль, на редкие огоньки посёлка и тёмную полосу моря. Казалось, она не заметила нашего прихода.

Саша, уже войдя, легко скинула лёгкую куртку и жестом пригласила нас располагаться. «Проходите, не стойте», — сказала она тихо, и в её голосе не было ни намёка на ту неловкость, что висела между нами в коридоре. Свят прошёл первым, с привычной уже полуухмылкой, кивнул Маше и пристроился на стуле. Я зашёл последним. Дверь закрылась за мной с тихим щелчком, отсекая коридор с его запахами пыли и тоски. Закрывшись здесь, внутри этой тёплой норки.

Я сел туда же, где сидел в прошлый раз — на край свободной койки, рядом с тумбочкой. Точно так же, как тогда. Только теперь не было ни джина, ни шампанского, ни того пьяного, ломкого веселья. Была просто комната, тихий вечер и три девушки, жизнь которых казалась такой же хрупкой и временной, как и наша, но почему-то устроенной с бесконечно большим вкусом к мелочам.

Разговор завязался сам собой — о работе, о глупом шеф-поваре, который сегодня снова кричал из-за пересоленного супа, о том, как кто-то из администрации чуть не застукал кого-то с сигаретой у служебного входа. Говорили в основном Маша и Саша. Свят вставлял реплики, хрипло посмеиваясь. Я молчал. Сидел и слушал, ощущая себя невидимкой, призраком, случайно зашедшим в чужой сон. Моё тело было здесь, на краю кровати, но сам я словно оставался снаружи, за той дверью, наблюдая за этой сценой через толстое, слегка мутное стекло.

И вот дверь балкона скрипнула. Ксюша зашла внутрь, стряхнула пепел с кончика сигареты в жестяную банку на подоконнике и потушила её. Она прошла через комнату, её светлые волосы слегка растрепал ветер с балкона. Ни на кого не глядя, она подошла ко второй кровати — той, что была ближе к окну, и легла. Не на свою половину, а прямо посередине, протянув ноги. Потом взяла одну из подушек, ту, что лежала ближе ко мне, и, не глядя, пододвинула её в мою сторону. И сама переместилась, устроившись так, что её плечо оказалось в сантиметре от моего бедра. Она легла на бок, глядя на ребят, и я почувствовал исходящее от неё тепло и лёгкий запах табака, смешанный с чем-то свежим, травянистым — может, шампунем?

Затем она повернула голову. Её выразительные, светлые глаза встретились с моими. И она тихо, так тихо, что слова, казалось, были предназначены только для меня, прошептала, чуть тронув уголком губ.

— Вот и мой защитник.

Я улыбнулся. Непроизвольно, против воли. Уголки губ дрогнули и потянулись вверх сами, будто её слова были ключом, повернувшим какую-то давно заржавевшую внутреннюю шестерёнку.

И в этот момент я осознал — голос исчез.

Тот внутренний монолог, что безостановочно комментировал, подначивал, издевался, соблазнял — он стих. Не просто притих, а испарился. Осталась только тишина. Глубокая, непривычная, почти оглушительная своей пустотой. В голове не осталось ни одной чужой мысли. Только ощущение тепла от её плеча, запах цветов в комнате, приглушённый смех Саши и спокойный голос Маши.

Он боится её. Промелькнуло где-то на самом дне, уже моя собственная, тихая догадка. Он боится этого простого, человеческого тепла. В нём нет места для его химического цирка.

Ксюша не отводила взгляда. Она просто смотрела, и в её взгляде не было ни насмешки, ни вызова, которые я читал там раньше. Было спокойное, почти усталое любопытство. Как будто она видела не того жалкого «рыцаря» или потерянного наркомана, а просто человека, сидящего на краю её кровати.

— Ну что, все молчим как на исповеди? — раздался голос Маши. — Давайте лучше рассказывать что-нибудь. О чём думаем. О чём мечтаем. Или о прошлом. У всех тут прошлое интересно

Свят фыркнул, но согласился. Он начал первым — что-то про свою деревню, про то, как в детстве ловил раков в речке. Рассказ был немногословным, с паузами, но в нём не было привычного ему надрыва. Маша рассказала про свою бабушку в Воронеже и её легендарные пироги с вишней. Саша тихо говорила о море в Сочи, где бывала ребёнком, и о том, что вода там была «как парное молоко», а не ледяная, как здесь.

Потом наступила моя очередь. Я молчал, не зная, что сказать. Про свою кухню? Про часы 4:08 на будильнике? Про питбайк, который теперь ржавеет где-то в гараже? Всё это казалось таким далёким и ненастоящим по сравнению с их простыми, земными историями.

— А тебя как друзья называли? — неожиданно спросила Саша, обрывая затянувшуюся паузу. Она смотрела на меня своими большими, спокойными глазами. — Ну, знаешь, у всех же какие-то клички, прозвища были. Или вообще расскажи о себе. Хоть что-то.

Все взгляды обратились ко мне. Свят смотрел сбоку, в его глазах мелькнуло что-то вроде тревоги — он знал, какой это болезненный вопрос. Маша ждала, слегка склонив голову набок. А Ксюша она по-прежнему лежала, глядя на меня снизу вверх, и её взгляд был теперь абсолютно серьёзным.

Я открыл рот. Попытался что-то сказать. Но слов не было. Вообще не было. Я рылся в памяти, в том пустынном пространстве, что раньше было заполнено голосами, стыдом, болью, химическим туманом. И ничего. Ни одного прозвища. Ни одной истории, которую хотелось бы рассказать. Был только долгий, однообразный сон под названием «жизнь», и в нём у меня не было даже имени. Я был функцией. Поваром. Официантом. Тенью. Пациентом химического эксперимента. А потом — просто телом, сидящим на краю кровати в чужой, тёплой комнате.

Неловкая тишина повисла в воздухе, стала густой и тяжёлой. Она давила на уши, звенела в висках. Я видел, как Маша переглянулась с Сашей. Видел, как Свят опустил глаза. А Ксюша она не отвела взгляда. Она просто смотрела. И в её молчаливом, внимательном взгляде не было ни жалости, ни разочарования. Было лишь понимание. Понимание той пустоты, которую я вдруг обнаружил в себе вместо прошлого, вместо имени, вместо «себя».

Глава 18 | Откровение под стопку

Тишина повисла тяжёлой, неловкой тканью. Её порвала Ксюша. Она резко подорвалась с кровати, как будто её ударило током. Её движения были чёткими, без лишней суеты. Она наклонилась, достала из-под своей кровати, из какой-то сумки, квадратную бутылку «Барристера». Золотистая жидкость внутри плескалась, ловя отсветы лампы. Она поставила её на тумбочку с глухим стуком.

— Я придержала нам на такой случай, — сказала она просто, без улыбки, глядя на нас.

Потом она потянулась на полку над кроватью и достала оттуда не пластиковые стаканчики, и не хрустальные бокалы, а три знакомые гранёные стопки — советские, с матовыми гранями, тяжёлые. Поставила их рядом с бутылкой. Ритуал был знакомым, почти домашним, но в её спокойствии чувствовалась стальная пружина.

Саша первая нарушила новый, внезапно возникший порядок. Она медленно поднялась, поправила складки на своей кофты.

— Я я лучше пойду, — сказала она тихо, но твёрдо. Её спокойные глаза обвели нас всех — Свята, Машу, меня, задержались на бутылке. — Будет лучше, если я пойду отдыхать, ещё завтра на смену.

Никто не стал её удерживать. Маша кивнула, с лёгкой грустью в уголках губ. Свят лишь опустил взгляд. Саша накинула куртку, молча вышла, закрыв дверь беззвучно, будто и не было её здесь.

Теперь нас было четверо. Бутылка и три стопки на тумбочке смотрелись как обвинительный акт. Или приглашение. Ксюша разлила джин. Звук льющейся жидкости был громким в новой тишине. Она протянула стопку Святу, вторую — Маше. Третью взяла сама. Последней, после секундной паузы, она налила и мне, прямо в руки, будто зная, что я не откажусь.

Мы выпили. Огненная волна прокатилась по горлу, разлилась теплом внутри, смывая остатки неловкости, страха, стыда. Джин был тем же, что и тогда, но на вкус — другим. Не горьким побегом, а горькой правдой.

И правда пошла наружу. Может, от джина, а может, от этого взгляда Ксюши, который больше не сканировал, а просто ждал.

— Я учился на отличника, — начал я, и голос прозвучал хрипло, непривычно. Я смотрел не на них, а на золотистую лужу на дне своей стопки. — В школе, потом в колледже. Думал, всё по честному. Институт на физика. Там и началось. Места на бюджет брали не по знаниям, а по кошельку или по звонку. Маменькины сынки, которые на экзамене даже не знали элементарного. А я я с золотой медалью и руками, был вынужден идти куда-нибудь, хоть в пищевой. На повара выучился почти что из-под палки. Не потому что хотел. А потому что это было единственное, что оставалось, когда все «честные» пути оказались заколочены.

Я замолчал. Выпил оставшийся в стопке джин до дна. Ожог был уже привычным, почти родным.

— Потом была армия, — продолжил я. Говорить стало легче, будто слова копились годами и теперь хлынули наружу под давлением этого вечера, этой тишины, этого джина. — Вернулся. Двадцать два. Родители они ждали, что я вернусь героем или хоть с деньгами. А я вернулся с пустыми карманами и с той же самой профессией, на которую они смотрели свысока. Жить с ними стало стыдно. Невыносимо стыдно. Каждый их взгляд, каждый вопрос: «Ну что, как успехи?» — был как нож. Я собрал вещи в один вечер и сбежал. Снимал конуру, работал на трёх работах. Чтобы только не видеть этого разочарования в их глазах. Чтобы не чувствовать себя вечным ребёнком на их шее. После, я ни разу им не позвонил.

Тишина повисла в воздухе.

Ксюша молча долила мне. И себе, и ребятам.. Её движения были точными, почти механическими.

Свят поднял голову. В его глазах не было ни жалости, ни удивления. Было понимание. Своего рода братство тех, кто тоже бежал — от долгов, от себя, от прошлого.

— Бля, — тихо выдохнул он. — А я думал, у меня одного тараканы.

Маша улыбнулась грустно, провела рукой по вишнёвому пледу.

— У всех они тут есть, — сказала она. — Просто у кого-то — тихие, а у кого-то

Мы выпили ещё. Разговор потекул уже свободнее, но как-то приглушённо, будто мы боялись спугнуть ту хрупкую откровенность, что возникла между нами. Говорили о мелочах, о работе, о море. Но под всем этим текло то главное — признание, что мы все сломаны, все беглецы, и в этом мы, на удивление, не одиноки.

Потом Свят взглянул на часы, хрипло кашлянул.

— Нам, наверное, пора, — сказал он, кивнув в сторону Маши. — Дежурство утром раннее. А вы — его взгляд скользнул между мной и Ксюшей, — побудете. Поговорите еще.

Он встал. Маша тоже поднялась, накинула на плечи лёгкую кофту. Они обменялись со мной кивками — без лишних слов, но с каким-то новым, молчаливым уважением. Потом вышли, оставив дверь приоткрытой, будто давая шанс передумать и уйти следом.

Но я не ушёл. Дверь тихо захлопнулась сама, от сквозняка.

Я остался один на один с Ксюшей. И с почти допитой бутылкой джина на тумбочке.

Она откинулась на подушки, запрокинув голову, и смотрела в потолок. Свет лампы падал на её горло, на острые ключицы, вырисовывал тени под скулами. Она была прекрасной и абсолютно недостижимой, как холодная планета в чёрном небе.

— Защитник, — повторила она шёпотом, не глядя на меня. — А сам от себя сбежал. Иронично.

Я не ответил. Просто смотрел на неё, чувствуя, как джин медленно размывает границы, стирает страх. Внутренний голос молчал. На его месте была только тишина и это жгучее, неловкое любопытств

Она повернула голову. Её глаза в полумраке казались совсем светлыми, почти прозрачными.

— Ну что, — сказала она. — Рассказал про побитые крылья. А про то, что сломал их сам, будешь рассказывать?

Её слова не были ударом. Они были констатацией. И в них не было злости. Было лишь холодное, беспощадное понимание.

И я понял, что именно этого я и боялся всё это время. Не насмешки, не отвращения. А того, что кто-то увидит эту простую, пошлую правду: все свои клетки я построил себе сам. И все попытки вырваться — всего лишь бег по кругу внутри них.

Я потянулся к бутылке. Долил себе. И ей. Наши пальцы не соприкоснулись.

— Может, и буду, — хрипло сказал я, поднимая стопку. — Но не сегодня. Сегодня сегодня уже достаточно откровений.

Она усмехнулась — впервые за этот вечер по-настоящему, уголком рта. И чокнулась со мной краем своей стопки.

— На здоровье, — прошептала она. — Мой павший рыцарь.

И мы выпили. После чего я лег рядом с ней.

Глава 19 | Его улыбка на берегу

Свет был тусклым, жёлтым, вырезающим из темноты лишь острые углы тумбочки, изгиб её плеча под одеялом и прядь светлых волос на подушке. Она спала. Дышла ровно, почти беззвучно. Моя рука всё ещё лежала на её бедре, чувствуя через ткань хлопкового белья тепло кожи и лёгкий ритм дыхания. Я натянул одеяло повыше, укрыл её до подбородка, потом накинул оставшийся край на себя. Желание было простым, почти детским — укрыть её. От чего? От ночного холода, подбирающегося с балкона? От этого мира за стенами комнаты? От меня самого?

Что-то в голове ёкнуло. Не мысль, а физический щелчок, будто шестерёнка, десятилетиями заржавевшая намертво, вдруг дрогнула и сдвинулась на один зуб. От этого щелчка стало и страшно, и странно спокойно. Я лежал неподвижно, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить этот хрупкий, новый механизм внутри и не разбудить её.

Уснул я только под утро, когда за окном посветлело и крики чаек стали сливаться с предрассветным шумом волн.

Рабочий день в «Шёлковом пути» прошёл как в аквариуме. Звуки — приглушённые, движения — замедленные, лица постояльцев — размытые, незначительные пятна цвета. Я выполнял всё на автомате, но внутри не было привычного гула отчаяния или звенящей пустоты. Была тишина. Та самая, что началась вчера вечером. Она была хрупкой, как тонкий лёд, и я боялся наступить слишком сильно, провалиться обратно в старый шум.

После смены я не пошёл в корпус. Понесло к морю. Не к нашему дикому участку с галькой, а к парадной набережной — длинной бетонной ленте с фонарями и скамейками, куда в сезон выходили отдыхающие, а сейчас, в межсезонье, она была пустынна и ветрена.

И там, на самой дальней скамейке, у того места, где бетон обрывался в тёмную воду, сидел он.

Макс.

Один. Без Лехи. Это было странно — видеть его без тени, без молчаливого спутника. Он сидел, сгорбившись, в той же чёрной футболке, несмотря на вечерний холод. Руки были засунуты в карманы, взгляд уставлен в одну точку на горизонте, где последняя полоса заката медленно тонула в свинцовой воде.

Я почти было развернулся, чтобы уйти. Но он, словно почувствовав моё присутствие, повернул голову. Его лицо при свете фонаря казалось ещё более измождённым, серым. Глаза не блестели диким огнём. Они были тусклыми, усталыми, почти человеческими.

—Садись, — сказал он просто, без привычной хриплой издевки.

Я сел. На другом конце скамейки. Между нами легла дистанция в меньше чем два метра и целая вселенная опыта.

Мы молчали. Слушали, как волны бьются о бетонные сваи — глухие, тяжёлые удары. Воздух пах солью, водорослями и холодным металлом.

— Знаешь, — начал Макс, не глядя на меня. Голос его был тихим, ровным, почти задумчивым. — Я давно уже на этом. Сначала за компанию, потом — чтобы забыться, потом — потому что без этого уже не мог. Думал, кайф — это когда тебя рвёт в космос, когда мир взрывается красками. А потом понял, что самый крутой кайф — это вот. Сидишь. И тебе просто... спокойно. Ничего не хочется. Ничего не болит. Ни внутри, ни снаружи. Море шумит, и ты шумишь вместе с ним, а потом затихаешь. И всё.

Он помолчал, достал из кармана смятую пачку, прикурил. Дым смешался с морским туманом.

— Леху вчера забрали, — сказал он вдруг, как бы между делом. — Служба безопасности. Нашли шприц. Неудачно спрятал. Отчислили, конечно. Куда — не знаю. Меня, видимо, пока щадят. Или ждут, когда сам налажаю.

В его словах не было ни страха, ни сожаления. Была та самая, только что описанная, мёртвая, химическая спокойствиность.

Потом он повернулся ко мне. Его тусклый взгляд скользнул по моему лицу, остановился где-то на уровне глаз.

— А ты, я смотрю, подобрел. Глаза не бегают. — Он усмехнулся одним уголком рта. — Баба, что ли, лечит?

Я не ответил.

— Ну ладно, — Макс махнул рукой, будто отгоняя моё молчание. — Дело твоё. Кстати, у меня есть кое-что новенькое. Не та дрянь, что раньше. Чище. Энергия, братан. Соль. Хочешь? Прям тут, на свежем воздухе, попробуем. Как два нормальных человека, у моря поболтаем.

Он достал из внутреннего кармана куртки маленький, прозрачный пакетик. В нём был белый порошок. Он положил его на ладонь, протянул в мою сторону, не настаивая, просто предлагая. Как конфету.

И внутри меня проснулось оно.

Да! Да! Да! Хочу! Это же новое! Это же энергия! Это выбьет нафиг эту слюнявую спокойсть! Вернёт всё на круги своя — огонь, вихрь, падение!

Не голос. Не мысль. А физическая, животная противоположность той тишине, что была во мне. Она взорвалась ликующим, жадным визгом. Оно билось в клетке рёбер, требовало, умоляло, обещало рай.

Я смотрел на пакетик. На белый порошок, сверкавший под светом фонаря, как морозный иней. Смотрел на руку Макса — крупную, с проступающими венами, твёрдую и уверенную. А потом поднял взгляд на его лицо. На эти усталые, тусклые, мёртвые глаза, которые искали спокойствия у моря, но нашли только химическую имитацию тишины.

— Нет, — сказал я. Просто. Тихо. Без пафоса.

Слово повисло в воздухе. Оно внутри завыло от ярости и разочарования, стало биться о стенки черепа, как пойманная птица.

Трус! Идиот! Это же свобода! Это же побег!

Макс не удивился. Он медленно, с какой-то церемонной почтительностью, убрал пакетик обратно в карман. Кивнул.

— Ну и правильно. Говорят, гадость редкостная. Руинит всё нафиг. — Он снова усмехнулся, но в этой усмешке уже не было издевки. Была странная, почти братская грусть. — Держись, братан, раз начал держаться. Тут, бля, либо держишься, либо летишь. Третьего не дано.

Он встал, потянулся, кости хрустнули. Постоял ещё секунду, глядя на тёмную воду.

— Ладно, я пошёл. Ещё есть дела. — Он хлопнул меня по плечу — не сильно, почти по-дружески. — Береги себя, защитник.

И ушёл. Его фигура быстро растворилась в вечерних сумерках, за фонарями.

Я остался один. Оно внутри ещё бушевало, но уже тише, переходя на злобное шипение. Я сидел и смотрел, как последние отсветы заката гаснут в воде. Слушал, как море, неумолимое и вечное, продолжает биться о бетон. Оно не судило, не ждало, не требовало. Оно просто было.

Я не чувствовал победы. Не чувствовал силы. Чувствовал только усталость и холодный бетон под собой. И тишину, которая, кажется, выдержала свой первый, самый важный бой. Она была потрёпанной, но целой.

А ещё я чувствовал, как где-то там, в корпусе, в комнате 310, под вишнёвым пледом, лежит девушка с выразительными глазами. И от этой мысли становилось не тепло. Становилось... тихо. И этого пока что хватало.

Я поднялся и пошёл обратно, к жёлтым огням санатория, навстречу новому дню, новой смене, новой схватке с тем, что кричало внутри.

Глава 20 | Праздник для двоих

Внутренний голос орал. Не просто бубнил — он выл, как раненый зверь в тесной клетке, всю ночь и всё утро, пока я, наконец, не открыл глаза. На часах было уже два. Выходной. Свет бил в окно, пыльный и беспощадный. Голова гудела не от похмелья, а от похмелья сознания — тяжёлого, токсичного, как после той дозы у Макса, только без химического отсвета. Просто чистая, концентрированная ярость на самого себя.

Ну что, герой? Отказался? От белого порошка, от чистого полёта, от настоящего огня? Ради чего? Ради этой серости? Ради этого потолка с трещиной? Ради ощущения, что ты «молодец»? Ты — смешной. Ты отдал ключ от рая за горсть тухлой соли с этого берега.

Я встал, не ответив. Плелся на кухню-нишу в коридоре, разогрел вчерашнюю кашу из общего котла — холодную, жирную, безвкусную. Ел стоя, у окна, глядя на пустынный двор, где ветер гонял бумажку по асфальту. Мысли возвращались к соли. К тому пакетику на ладони Макса. Кристаллы, похожие на иней. На энергию. На правду.