Не клянись мне в любви

— Спасибо, Павел.

Рабочий повернулся к сторожу, чтобы тот пропустил его за верёвку, и я услышала фамилию: Серт. Павел Серт. Я повторила её про себя, пока он возился с тачкой.

— Это вам спасибо. Опять не прислали людей.

Северин посмотрел на пустую площадку возле навеса.

— Сколько должно было быть?

— Четверо на смену. Нас трое с ночи.

— Я подписывал шесть.

Павел пожал плечами, будто разница между тремя и шестью была свойством погоды. Его спокойствие разозлило меня сильнее возможной жалобы.

Северин снял перчатку со второй руки и полез во внутренний карман.

— Не надо денег, — сказал Павел. — Мне людей надо. От денег лопата сама не пойдёт.

Он произнёс это без почтения, но и без вызова. Я ждала, что Северин обидится. Тот убрал руку и попросил карандаш.

Карандаш нашёлся у старика с рейкой. Северин записал что-то на обороте служебной карточки, поставил подпись и отдал Павлу.

— В контору, лично старшему смены. Если не пришлёт, пусть напишет отказ здесь же.

— Он бумагу оставит у себя.

Северин подумал, достал вторую карточку и переписал текст.

Я смотрела на его руку. Белый след вокруг запястья не был похож на украшение или шрам. Казалось, под кожей лежал тонкий шнур, который постепенно затягивали. Мне хотелось, чтобы он оказался неприятен во всём: тогда я смогла бы задать вопрос, получить ответ и уйти без остатка.

Павел забрал карточки. Северин повернулся ко мне.

— Вы были у неё?

Я кивнула.

— Она узнала вас?

— Не так, как вам было бы удобно.

Он опустил глаза на тряпку, которую всё ещё держал.

— Что случилось у шлюза?

Тряпка перестала двигаться в его пальцах.

За спиной у нас заскрипела тачка. Женщина под навесом громко спросила сторожа, можно ли уже идти домой. Он ответил, что надо дождаться замера. Я вдруг услышала слишком много звуков сразу и поняла, что Северин молчит достаточно долго, чтобы я успела отступить. Я не отступила.

— Я закрыл ворота, когда Тея оставалась по другую сторону.

Слова были простыми. Я несколько раз повторила их про себя, прежде чем поняла.

— Вы её бросили.

— Да.

— Почему?

— Иначе вода пошла бы в рабочий тоннель. Там было семнадцать человек.

В Белом доме Тея держала три куска хлеба на отдельных тарелках. Я представила, как она стоит за закрывающимися воротами с той же сосредоточенностью, с какой прятала чулок. Не кричит. Просто ждёт, пока человек по другую сторону закончит выбирать.

— А кто загнал туда воду?

Северин посмотрел на стену.

— Я. Открыл обходной канал, чтобы мы могли попасть в архив. Я не знал, что нижнюю решётку сняли на ремонт.

Я отступила. Каменный край врезался мне в пятку. Море за стеной шумело ровно, словно ничего важного не произошло.

— Вы не проверили?

— Проверил старую схему. Новую отметку не запросил.

— Потому что спешили?

— Потому что считал, что знаю проход.

Он сказал это тихо. Мне захотелось заставить его повторить громче, чтобы услышали рабочие, женщина с одеялом, мальчишка у тележки. Потом я поняла, что хочу не свидетелей. Я хочу, чтобы ему стало так же тесно в собственном теле, как сейчас было мне.

— А Тея знала, что вы открываете?

— Знала, что мы идём через обход. Про снятую решётку никто из нас не знал.

— Она вам доверяла.

— Да.

Я смотрела на его лицо и не могла совместить его с лицом на лестнице. В воспоминании он истекал кровью, и мне надо было удержать её внутри. Здесь он был жив, стоял в двух шагах, и никакого полезного действия между нами не существовало.

— Вы рассказали мне об этом тогда?

— Да.

— И я всё равно…

Я не закончила. Мне было стыдно за женщину, чьё имя я носила. Я даже не знала, что именно она сделала после. Простила? Обняла? Нашла оправдание, потому что ей хотелось его любить?

— Вы вытащили меня с лестницы, — сказал Северин. — Это не означало, что вы простили меня.

— Не говорите, что я думала.

— Хорошо.

Он замолчал. Это молчание было правильным и невыносимым. Я не хотела, чтобы он спорил. Я не хотела, чтобы он соглашался. Я хотела увидеть тот день целиком, не получая его по кускам из чужого рта.

На стене висела доска с отметками приливов. Нижние цифры стёрлись от дождя. Я провела взглядом по зарубкам и спросила:

— Тея сказала: спроси, чью часть вы считали меньшей. Вы говорили ей про меньшее зло?

Северин закрыл глаза.

— Я сказал это вам. После. Не сразу.

— И что я ответила?

— Вы просили не говорить за вас.

Я сжала зубы. Он был прав, и это оказалось ещё одной вещью, которую я ненавидела в нём сейчас.

Павел вернулся с доской для тачки. Он заметил нас, замедлил шаг и спросил у Северина, можно ли засыпать канаву. Северин посмотрел на воду, велел сначала проверить нижнее отверстие. Павел ушёл, а мы оба проводили его взглядом, благодарные за несколько секунд, в которые можно было заниматься чем-то понятным.

— Я могу дать вам запись того, что произошло, — сказал Северин. — По времени. С тем, что сделал сам. Не историю о том, почему у меня не было выбора.

— Кому вы её уже дали?

Он убрал тряпку на край бочки.

— Начальнику стражи, когда составляли отчёт об аварии.

— И?

— В отчёте причиной назвали повреждение решётки.

— А вас?

— Моё действие записали как аварийное закрытие.

— Удобно.

— Да.

Я ждала продолжения: что он возражал, что пытался изменить, что отец или совет ему не позволили. Северин ничего не добавил. По его лицу я не могла понять, молчит ли он потому, что заслужил обвинение, или потому, что опять оставляет для меня только часть.

— Напишите, — сказала я. — Я хочу прочитать.

— Хорошо.

Я не поблагодарила. Он не ждал благодарности, но всё равно отвёл глаза, и я увидела, насколько ему хотелось услышать хотя бы слово, которое не ранит.

У ворот поссорились двое рабочих. Один хотел снять последний щит и проверить проход, второй показывал на людей, которые ждали возвращения домой. Северин сделал движение в их сторону, остановился.

— Идите, — сказала я.

— Вы можете уйти.

— Я знаю, где дверь.

Он коротко кивнул и подошёл к рабочим. Я осталась возле бочки. Мне казалось, что ноги не держат, но если сесть, пришлось бы признать это при всех.

Спор кончился не приказом. Северин попросил показать, где вода останется после засыпки. Рабочий чертил мокрым пальцем по камню. Старик с рейкой вмешался, назвал номер своего двора, объяснил, что у них сток выходит ниже. Через минуту они все присели вокруг нелепого чертежа. Я смотрела на плечи Северина и думала о том, что человек способен слушать старика и всё равно однажды закрыть ворота перед моей сестрой. Одно не отменяло другого. Но мне хотелось простого мира, в котором отменяло.

Когда решили оставить щит открытым до следующего замера, сторож отпустил людей к домам. Женщина с одеялом прошла мимо меня. Из свёртка высунулась морда маленькой собаки. Всё это время я думала, что она держит ребёнка.

Собака посмотрела на нас с мокрым презрением. Я неожиданно выдохнула. Северин, возвращавшийся от стены, заметил её тоже.

— У неё лапа сломана, — сказал он. — Поэтому на руках.

— Вы всех здесь знаете?

— Нет.

— Но хотите, чтобы я так подумала?

Он остановился.

— Я хотел сказать, почему её несут.

Я отвернулась. Злость начала попадать мимо цели, и от этого делалось только хуже.

Павел протянул мне чистый кусок мешковины.

— Рукав вытри. Засохнет — не отдерёшь.

Я взяла. Северин подождал, пока я соскоблю глину. Он не предложил помощи и не попытался забрать сумку, хотя ремень, наверное, оставил на моём плече видимую складку.

— Тея сказала про шестую опору, — произнесла я наконец. — Что там?

Он провёл ладонью по лицу.

— Старый распределитель. Он собирает линии восточного берега.

— Тот, который вы сейчас держали?

— Этот отвод от пятой. Шестая дальше, под насосной. Там соединяются несколько контуров.

— Проведите меня.

— Туда нельзя…

Я ждала.

Он опустил руку.

— Туда нельзя войти по моему обычному допуску. Нужен инженер. Я могу найти человека, который поможет.

— А если я скажу, что пойду без вас?

— Тогда я дам вам схему лестниц. И скажу, какие ступени нельзя нагружать. Но дверь в распределитель открывается изнутри смены, а подделывать технический пропуск я не умею.

Я посмотрела на его пояс. На нём висела небольшая связка ключей.

— Для хранителя у вас мало ключей.

— Для человека, который должен являться, когда позовут, достаточно.

Эта фраза прозвучала почти жалобой. Он сам это услышал и выпрямился.

— Извините. Я не…

— Не надо. Кого вы можете найти?

— Раду.

Я посмотрела на него.

— Вашу невесту?

— Да.

В этот момент я впервые поняла, насколько мало знала о предстоящей свадьбе. Газеты писали о родах, союзе, стенах. Ни в одной не было сказано, хочет ли невеста замуж. Я видела её гравюру рядом с его портретом: гладкая причёска, высокий ворот, взгляд мимо художника. Всё, что я успела придумать о ней, происходило из воротника.

— Ещё одна женщина, которой вы обещали всё объяснить позже?

Северин посмотрел так устало, что я пожалела о словах раньше, чем он ответил.

— Она обычно требует объяснить раньше, чем я успеваю начать.

— Она знает обо мне?

— Знает, что я любил вас.

Прошедшее время ударило неожиданно сильно. Я рассердилась на себя за то, что заметила.

— И что вы любите сейчас?

Он не отвёл взгляда. Это было хуже, чем если бы отвёл.

— Сейчас я пытаюсь понять, могу ли отвечать на этот вопрос так, чтобы это не стало ещё одним способом на вас давить.

Я подняла с земли обронённую рабочим рукавицу и положила на бочку.

— Можете начать с того, чтобы перестать решать это за меня.

Он кивнул.

Перед уходом Северин вернулся к стене, записал последний уровень воды и отдал журнал сторожу. Я видела, как он медленно натягивает перчатку на больную руку. Мне захотелось сказать, что кожа не успеет высохнуть и разойдётся. Я промолчала. Он справился сам.

До инженерной конторы мы шли молча. У булочной пришлось пропустить телегу с мукой. Северин встал со стороны дороги, я машинально сдвинулась к нему, и наши рукава соприкоснулись. Я отступила слишком резко. Он сделал вид, что смотрит на лошадь.

Я ненавидела своё тело за эту невнимательность. Оно помнило расстояние между нами лучше, чем я помнила имя сестры. В тесном проходе под аркой я заранее знала, как он повернётся, чтобы не задеть меня плечом. Знание было маленьким и бесполезным, как сохранившаяся пуговица от сгоревшего платья.

У конторы пахло углём и горячим металлом. Из верхнего окна высунулась женщина и потребовала перестать складывать пустые ящики на лестнице. Северин поднял голову, но она уже исчезла. Я впервые за день подумала, что человек, с которым мы идём встретиться, может оказаться занят чем-то другим, кроме моего прошлого.

На узкой лестнице Северин пропустил меня вперёд и не положил ладонь мне на спину, хотя я каким-то мучительно точным образом знала, что раньше он делал именно так.

ГЛАВА 7

Невеста

Рада Арвен встретила нас в испачканных машинным маслом брюках. На столе лежал свадебный венец, придавленный разводным ключом.

— Если вы насчёт рассадки, — сказала она Северину, — я предпочитаю место за пределами города.

Потом увидела меня.

— А. Значит, всё-таки подкладка.

Мне надоело быть последним человеком, которому объясняют мою жизнь.

— Вы тоже знали?

— Что в камзоле спрятано имя — нет. Что Северин добился передачи заказа именно Ильве — да.

Я повернулась к нему.

— Вы подстроили?

— Попросил вернуть вещь туда, где вы сможете её увидеть. Больше ждать было нельзя.

— А карточку на порог положила Лика, — сказала Рада. — По моей просьбе. Она решила, что прямому письму ты не поверишь.

— Отлично. Вы устроили мне маленькую экскурсию по собственной голове.

Рада отложила ключ.

— Да. Плохой способ. Другого мы не придумали.

— Вы пробовали прийти и сказать?

Она выдержала мой взгляд.

— Нет.

В комнате стало тихо. Снизу доносились удары молотка, размеренные, с короткой паузой после каждого третьего. Я была благодарна ей за то, что она не стала украшать ответ. Но благодарность не мешала мне думать, что сейчас я развернусь и уйду.

Рада, видимо, прочитала это по моему лицу.

— Дверь не заперта. Если захочешь уйти, Северин расскажет мне только про шестую опору. Про тебя — ничего.

— Вы уже достаточно рассказали друг другу.

— Вероятно.

Она пододвинула стул. Я осталась стоять.

На гравюре у Рады были круглые серьги. В жизни — одна маленькая серёжка и свежее пятно машинного масла под второй мочкой. Волосы она собрала в узел карандашом; концы вылезали во все стороны. На переносице остался след от защитных очков. Мне стало стыдно за собственный приготовленный взгляд: я пришла оценивать женщину, чьего жениха когда-то любила, а она стояла передо мной с обожжённым пальцем и, кажется, не спала всю ночь.

— Шестая опора, — сказал Северин.

Рада указала на дверь.

— Закрой, пожалуйста. Здесь всё сквозит.

Он закрыл. Я заметила, что она попросила его без осторожности, которой все вокруг оборачивали титул. Словно он был человеком, способным закрыть дверь с первого раза.

Рада достала чертёж стены. Шесть опор поддерживали приливный заслон; между ними тянулись пометки, напоминающие выкройку огромного платья. Подписей было столько, что отдельные участки бумаги потемнели. На сгибах чертёж подклеили тканью, причём криво.

Я разгладила один загнувшийся край. Рада сразу поставила на него маслёнку.

— На шестой падает больше половины нагрузки, — сказала она. — По отчётам там стоят новые насосы. В действительности — старые. Во всяком случае, серийные таблички снаружи старые. Внутрь меня месяц не пускают.

— Почему?

— То санитарная обработка, то закрытая поверка, то нет ответственного. Ответственный на каждой бумаге другой.

— А вы можете потребовать?

— Требовала. Мне прислали приглашение на примерку венца.

Она подняла ключ, и лёгкая золотая дуга на столе качнулась. Несколько подвесок тихо звякнули. Это был красивый звук. Я вдруг возненавидела его за неуместность.

— По отчётам нижний город должен выдерживать обычный прилив без дополнительных клятв, — продолжила Рада. — В действительности каждую зиму мы зашиваем в стену больше людей.

— Людей?

— Их обязательства. Но платят телом.

Северин снял перчатку. Соль тянулась от запястья к локтю. В дверях мы почти соприкоснулись руками, и я ничего не почувствовала через ткань. Теперь белая полоса казалась такой грубой, что от неё должен был рваться шёлк.

— Я принимаю часть нагрузки, — сказал он. — Раньше думал — основную.

Рада постучала по чертежу.

— Твоя часть видна. Чужая проходит по расходным книгам. Вот здесь каждый раз добавляют «временный резерв». Временный — это до следующего утверждения. Следующее утверждение продлевает предыдущее.

Она показала мне три листа. Даты различались, формулировка оставалась той же. Я не умела читать технические обозначения, но хорошо узнавала работу, которую перешивали столько раз, что под первоначальной тканью образовалось отдельное платье.

— Почему вы уверены, что насосы не справляются? — спросила я.

Рада откинула край чертежа. Под ним лежал журнал.

— По углю.

Я посмотрела на неё.

— Новый насос не работает на благословении. Ему нужен пар. Если бы все три действительно запускали на ту мощность, которую здесь указывают, угля уходило бы больше. Или воду отводили бы вручную. Но число рабочих сократили.

— Северин только что подписывал ещё людей.

Рада перевела взгляд на него.

— К пятой?

Он кивнул.

— Каждый раз одно и то же. Ладно. Хоть подпись сохрани.

Она не сказала «молодец». От этого её слова прозвучали почти заботливо.

В дверь постучали, и в комнату вошёл помощник с деревянным подносом. На подносе лежала не еда, а мокрый цилиндр, обмотанный грубой тканью.

— Течёт опять.

— Конечно, — сказала Рада. — Иначе было бы слишком приятно.

Она взяла цилиндр, повернула к свету и велела поставить таз под край стола. Из ткани действительно капало. Я подумала, что сейчас нас попросят уйти, но Рада подвинула чертёж, освободила место и подала помощнику тонкий стержень.

— Держи. Только не за это, прижмёт.

Северин шагнул к столу. Рада остановила его локтем.

— У тебя рука. Мира, ты можешь подержать край? Вот здесь, где сухо.

Я подошла раньше, чем успела решить, хочу ли помогать. Материал был плотный, промасленный, с двойной строчкой. Под пальцами я почувствовала натяжение, знакомое по туго посаженным рукавам.

— Его неправильно сшили.

Помощник посмотрел на меня с обидой.

— По образцу.

— Образец был распоротый или собранный?

Он замолчал.

Я повернула цилиндр. Шов ушёл наискось, потому что одна сторона была выкроена вдоль нити, другая поперёк. В сухом виде разницу можно было не заметить. Под водой ткань потянулась неравномерно, и край вывернуло.

— Здесь надо менять весь ворот, — сказала я. — Если просто подтянуть, откроется рядом.

Рада присела, чтобы увидеть шов на уровне глаз.

— Покажешь?

Я вынула из сумки метр. Через минуту мы все стояли вокруг маленького насоса, который никак не желал быть меньше настоящих проблем. Рада спрашивала коротко и точно. Я отвечала, показывая на ткань. Северин принёс чистый лист и начал записывать размеры левой рукой. Помощник уже не обижался: он держал цилиндр и ворчал на человека, который прислал ему неправильный образец.

— Это для шестой? — спросила я.

— Нет, для прачечной. Если доведём уплотнение, они смогут поднимать воду без двух человек у колеса.

— Всего двух?

Рада посмотрела на меня.

— Двух на каждой смене. Каждый день. У одной из них больная спина.

Я опустила глаза на метр. Мне стало неловко. После Белого дома всё небольшое казалось недостаточным, будто помочь одному человеку — значит забыть остальных.

Мы распустили верхний ряд. Я показала, где надо добавить припуск, и заколола ткань булавками. Рада пообещала помощнику новый кусок парусины из своего запаса. Он спросил, нужно ли оформлять выдачу. Она велела оформить, чтобы потом самой же не обвинить его в пропаже.

Когда дверь закрылась, на столе остались мокрые пятна и несколько ниток. Я собрала нитки в ладонь. Рада заметила это и подставила пустую чашку.

— У меня тоже всё цепляется за рукава, — сказала она. — Только железное.

Я впервые посмотрела на неё без заранее приготовленного смысла. Мне не хотелось быть её подругой. Но с ней оказалось можно работать.

Северин вернул мне метр. Он был аккуратно сложен, слишком аккуратно для человека, который взял его на минуту. Я вспомнила, что раньше кто-то всегда скручивал мой метр в тугой круг, а я распускала, потому что он от этого завивался. Воспоминание не имело лица. Я развернула ленту и сунула в сумку как попало.

— Что даст свадьба? — спросила я.

Рада сняла венец с чертежа. Под ним остался жирный круг.

— Мой род отвечает за землю под восточным берегом. Род Северина — за городские клятвы. При браке архивы соединят. Все действующие обязательства обоих округов можно будет распределять через один узел. Официально мы добровольно разделяем заботу о Велере.

— А неофициально?

— Пока не знаю. Поэтому замуж я ещё не вышла.

— Вы можете отказаться?

Она усмехнулась.

— Могу. Тогда Палата обвинит меня в срыве защиты, кредиторы заберут мастерские отца, а свадьбу проведут с моей двоюродной сестрой. Ей семнадцать. Мне двадцать два. Я предпочла сначала посмотреть чертежи.

Я посмотрела на Северина. Он стоял у окна, держа перчатку за пальцы.

— А вы?

— Могу отказаться. И получить нового хранителя, который подпишет то, что ему принесут.

— Вы оба считаете себя незаменимыми.

Рада не рассердилась.

— Иногда. Это очень удобная мысль, когда страшно выбрать что-то прямо сейчас. Я пытаюсь отличить её от расчёта.

Она взяла чистый лист и нарисовала два круга, соединила линией.

— Пока архивы отдельные, я могу требовать проверки наших обязательств до передачи. После соединения это будет общее хозяйство, и мне скажут, что я уже согласилась на порядок управления. Я не собираюсь ждать этого дня с завязанными глазами.

— А если не успеете?

Рада провела карандашом по соединяющей линии, но не перечеркнула её.

— Тогда придётся сорвать обряд. Пока я хочу знать, что именно сорву.

Внизу хлопнула дверь. Раздались быстрые шаги, и помощник вернулся с испуганным лицом.

— Госпожа Арвен, к вам от устроителей.

— Я занята.

— Они уже поднялись.

Вошла женщина с высокой причёской, завёрнутой в тонкую сетку. За ней молодой человек нёс длинную коробку. Они остановились при виде меня и Северина, затем женщина улыбнулась так, словно обнаружила приятную сцену для будущей гравюры.

— Как хорошо, что вы вместе. Мы как раз принесли образцы.

Рада вытерла руки ветошью.

— Образцы чего?

— Лент. Для соединения рук.

Молодой человек открыл коробку. На белой подкладке лежали четыре полосы: золотая, серебристая, тёмно-синяя и белая. У каждой края были прошиты мелкими узелками. Я наклонилась, прежде чем подумала, как это выглядит.

Женщина заметила мой интерес.

— Вы от мастерицы? Очень хорошо. Госпожа Арвен всё никак не выберет.

Рада посмотрела на меня. В её взгляде не было просьбы играть роль. Я сама взяла синюю ленту, провела пальцем по краю.

Обычная вышивка. Ни запаянной петли, ни второго входа. На секунду я почувствовала почти стыдное облегчение: не всё, что было связано с этим браком, уже оказалось ловушкой.

— Этой будет больно, — сказала я.

Женщина перестала улыбаться.

— Простите?

— Край жёсткий. Если затянут, оставит след. Особенно на мокрой коже.

— Во время обряда руки не будут мокрыми.

Северин тихо произнёс:

— Будут.

Женщина посмотрела на его запястье и быстро отвела глаза.

Рада взяла белую ленту.

— Оставьте эту. Остальное заберите. Расписание примерок передайте письменно.

— Но ещё нужно решить, кто будет стоять справа…

— Письменно.

В голосе Рады не было угрозы. Просто место для дальнейшего разговора закончилось. Когда посетители ушли, она бросила ленту на венец и села на подоконник.

— Я четыре года училась считать нагрузку на опоры, — сказала она. — Теперь мой главный вклад — не морщиться на примерке.

— Вы могли сказать, кто я, — произнесла я.

— Могла. Ты сама решила ответить ей про ленту. Я не хотела отнимать у тебя единственную минуту в этой комнате, когда ты знала больше всех.

Я не сразу нашла, что сказать. Потом всё-таки села на подвинутый стул.

Мы проговорили ещё почти час. Рада показала путь к шестой опоре: главный спуск, складской вход, переход между трубами. Я перерисовала только то, что могла понять. Северин объяснил, где он способен открыть служебный затвор, а где его печать ничего не даст. Рада вычеркнула два предложенных прохода: один заливало даже в отлив, второй перекрыли прошлой зимой.

— Вот поэтому вы не пойдёте вдвоём, — сказала она.

— Я не предлагал, — ответил Северин.

— Ты успел подумать.

Он не стал отрицать. Я почувствовала неожиданную злость на их лёгкость: они могли угадывать привычки друг друга, тогда как мне приходилось учиться заново даже его молчанию. Потом Рада потянулась за маслёнкой и опрокинула чашку с нитками. Северин одновременно с ней нагнулся, они столкнулись лбами и оба выругались. Лёгкость оказалась не такой уж изящной.

Мне пришлось рассмеяться. Рада, потирая лоб, посмотрела на меня с облегчением, которое я не ожидала увидеть.

— Завтра в пять утра осмотр, — сказала она, когда мы собрали нитки. — Я беру двух помощников. Лика пойдёт отдельно, через склад. Если охрана остановит, ты проверяешь крепёжные швы.

— Кто выдаст мне бумагу?

— Я. Под свою ответственность.

— А если спросят, где я раньше работала?

— Скажешь правду. У Ильвы. Имя она заработала хорошее, хотя с людьми у неё, как я понимаю, сложнее.

— А Северин?

— Будет выглядеть влиятельным. Иногда это полезно.

Она написала допуск, оставив место для моего имени. Я вписала его сама. Рада внимательно посмотрела на подпись, но не прокомментировала кривой последний штрих.

Северин ушёл вниз выяснять, можно ли получить сухие плащи. Мы остались вдвоём. Я подняла сумку, и Рада задержала меня у двери.

— Не считай меня хорошей только потому, что я не мешаю вам любить друг друга.

Я замерла.