Не клянись мне в любви

Данила Капшук

Не клянись мне в любви

Не клянись мне в любви

Ромэнтези

18+

Для совершеннолетних читателей

Сцены насилия, принуждения, утраты и интимной близости

2026

Содержание

Глава 1 · Чужой шов

Глава 2 · Вторая кровать

Глава 3 · Примерка

Глава 4 · Нижний стежок

Глава 5 · Белый дом

Глава 6 · Шестая опора

Глава 7 · Невеста

Глава 8 · Вода под полом

Глава 9 · Тёплая вода

Глава 10 · Орен

Глава 11 · Дом Дарестов

Глава 12 · Неотправленные письма

Глава 13 · Урок свидетельства

Глава 14 · Книга отозванных

Глава 15 · Что остаётся после правды

Глава 16 · Своим именем

Глава 17 · Третья тарелка

Глава 18 · Первые листки

Глава 19 · Дом у отмели

Глава 20 · Почему я забыла

Глава 21 · Двенадцать часов

Глава 22 · Список тех кто придёт

Глава 23 · Без него

Глава 24 · До прилива

Глава 25 · Открытое слушание

Глава 26 · Узел

Глава 27 · Первая смена

Глава 28 · Не клянись

Глава 29 · После воды

Глава 30 · То что нельзя распороть

Глава 31 · Обычная рубашка

Эпилог · На обороте

ГЛАВА 1

Чужой шов

Первую чужую клятву я вырезала из подвенечного платья за три серебряных и банку гусиного жира.

Платье принадлежало женщине, которая пришла без пальто. На улице моросил ноябрьский дождь, но мокрыми у неё были только волосы и плечи: юбку она несла завёрнутой в клеёнку. Хорошая шерсть стоила дороже здоровья.

До неё я считала этот день почти удачным. Утром удалось растопить печь с первой спички, заказчик забрал брюки и не стал объяснять, почему чужой труд должен стоить дешевле хлеба. Ильва оставила мне ключ от передней, а сама ушла в кладовую разбирать зимние отрезы. В свои девятнадцать я ещё радовалась ключу. Он означал, что мне доверяют отвечать за деньги, не пускать пьяных и решать, какой ремонт можно принять без примерки.

Перед обедом я успела посадить три пуговицы на шинель сторожа. На четвёртой сломалась игла. Кончик отлетел под стол, и я стояла на коленях, шаря ладонью между досок, когда над дверью звякнул колокольчик. Вставать с таким лицом, будто тебя застали за важной работой, было уже поздно. Женщина увидела меня из-под стола и почему-то извинилась.

Я поднялась, отряхнула юбку. Снаружи грохотала телега с углём. Чёрные ручейки стекали из-под её колёс и смешивались в канаве с белыми ручейками от соляных складов. В нашем квартале по грязи можно было понять, чей товар везут.

Посетительница придержала дверь плечом. Ей не хватало руки, чтобы одновременно удержать свёрток и поднять задвижку. Я помогла. С близкого расстояния стало видно, что на висках у неё прилипли седые волоски, хотя самой женщине едва ли было сорок. На ногах — праздничные туфли, насквозь промокшие, одна застёгнута булавкой.

Она посмотрела на шинель у меня на столе, на полку с обрезками, на обычные медные ножницы. Я знала этот взгляд. Человек ждёт особой комнаты, тёмного стола и мастера, который одним движением снимет то, с чем он жил несколько лет. Потом видит девчонку с ниткой на рукаве и почти уходит.

— Здесь мастерская Ильвы? — спросила она.

— Здесь.

— Мне нужен не совсем ремонт.

Я услышала, как за дверью кладовой остановился шорох ткани. Ильва тоже услышала посетительницу. Но не вышла.

— Мне сказали, здесь чинят старую вышивку.

Я перевернула табличку на двери. Вместо «Открыто» теперь было «Примерка».

Женщина смотрела, как я задвигаю засов, и старалась не кашлять. Это всегда заметно: человек чуть приподнимает подбородок, задерживает воздух, улыбается слишком плотно сжатыми губами.

— Снимите перчатки, — сказала я.

На сгибах её пальцев побелели крошечные корочки. Она потёрла их, и на стол упала соль.

Я поставила перед ней кружку. Не с водой — с тёплым отваром, который Ильва держала для таких посетителей. Вода причиняла боль, если кристаллы уже добрались до языка.

— Что вы обещали?

— Быть рядом.

— Точные слова.

Женщина прикрыла глаза.

— Быть рядом с мужем в болезни, пока он нуждается в моём уходе.

— А что написано в свидетельстве?

— То же самое.

— Вы читали его сами?

Она промолчала.

Я распустила нижний шов лифа. Под дешёвым кружевом лежала узкая золотая строчка. В мастерской Ильвы не было ни одной золотой катушки: только серебряные, медные и обычный лён. Золото принадлежало Палате клятв.

Муж женщины умер в прошлом году. Его брат забрал дом, а её оставил при себе ухаживать за своей матерью. Когда женщина попыталась уехать, начался кашель. Свидетельство, как объяснил ей пристав, распространялось на весь род супруга.

— Вы этого не обещали, — сказала я.

— Но оно действует.

— На нити можно привесить чужой груз. Это ещё не делает груз вашим.

Я не произносила этого уверенно. Ильва говорила, что уверенность хуже тупых ножниц: люди перестают замечать, где им режут кожу.

Между двумя стежками обнаружился маленький узел, густо промазанный прозрачной смолой. Он соединял исходное обещание с новой строкой. Я поддела узел иглой. Женщина схватилась за грудь.

— Назовите мужа.

— Матвей Нер.

— Когда он умер?

Она назвала день. Я попросила повторить и развернула принесённую ею больничную справку. Чёрная печать врача не светилась, не пела и ничего не доказывала магии сама по себе. Однако врач видел смерть, женщина сидела возле кровати, а исходная клятва кончалась там, где прекращалась нужда мужа в уходе. Мне требовалось вернуть нити именно эту границу.

Я не торопилась брать ножницы. Женщина следила за моей рукой, будто быстрее означало лучше.

— Как вас зовут?

— Вера.

— Мне нужно полное имя. Для работы.

Она назвала фамилию и вдруг покраснела.

— Девичью или его?

— Ту, под которой вы давали обещание.

Я написала имя на чистом листе. Не служебным округлым почерком, которому учила Ильва, а своим, с косыми длинными хвостами. Потом попросила женщину самой поставить рядом первую букву. Она долго подбирала карандаш так, чтобы больные пальцы его удержали. Пришлось обмотать дерево полоской ткани.

— Я думала, вы просто срежете золото.

— Если просто срезать, неизвестно, что останется на другом конце.

Вера посмотрела на закрытую кладовую.

— А ваша хозяйка знает, что вы делаете?

За дверью стукнуло что-то тяжёлое.

— Знает, — сказала я.

Я положила её свидетельство рядом с платьем и разгладила загнутые углы. Бумага была настоящая, с водяным знаком и тонкой золотой жилкой по краю. Между строками легко помещалась ещё одна строка. Писарь оставил место аккуратно, даже предусмотрительно. В таких пустотах Ильва заставляла меня проводить черту всякий раз, когда мы составляли расписку о принятом заказе. Я считала её скупердяйкой, помешанной на бумагах.

— Кто был рядом, когда вы обещали?

— Лекарь. Соседка. Писарь пришёл после. Муж тогда уже плохо говорил.

— Повторите, как это было. Не те слова, которые я спрашивала. Всё, что сможете.

Она начала с погоды. Я едва не остановила её, но вспомнила Ильвино правило: человек не знает заранее, какое воспоминание окажется важным. Вера рассказывала, что окно никак не закрывалось, что лекарь разозлился на миску с золой, что муж попросил убрать цветы, от которых болела голова. Я записывала коротко. Когда она дошла до обещания, плечи у неё поднялись.

— Он боялся, что я уеду к матери. Мы перед этим ссорились. Я сказала, что никуда не уйду, пока нужна ему. Лекарь спросил, хочу ли я занести это в больничный лист. Чтобы брат мужа отпустил меня с работы. Брат держит прачечную. Я кивнула. Мне тогда показалось, это хоть какая-то польза от бумаги.

— Вы обещали оставаться после его смерти?

— Нет.

Она ответила резко, с обидой, словно я обвинила её в чём-то.

— Значит, мы не будем трогать то, что вы обещали. Только то, что пришили потом.

Я нашла край исходной нитки. От времени она потемнела, но лежала ровно. Добавление было свежее: слишком гладкое, с жирным блеском в сгибах. Тот, кто работал, не трудился подбирать толщину. Ему было достаточно, что женщина не умеет читать изнанку.

Я сунула руку под стол, достала коробку с обрезками и выбрала простой лён. Сшила пробную петлю. Вера смотрела в недоумении.

— Это зачем?

— Чтобы вы показали, где кончается ваше обещание.

Она осторожно дотронулась до ткани. Я объяснила: вот первоначальная строка, вот завиток дополнения. От прикосновения к завитку Вера закашлялась. От прямой строчки — нет. Я попросила убрать руку.

У меня вспотели ладони. Я вытерла их о фартук и заново проверила расположение узла. Ильва не выходила. Я сердилась на неё за молчание и одновременно боялась, что сейчас она откроет дверь, взглянет на работу и велит отойти.

На улице снова прогрохотала телега. По витрине скользнуло отражение форменной фуражки. Вера резко схватила платье.

— Не сейчас, — сказала она. — Давайте я потом.

Золотой завиток натянулся. Её кисть свело, пальцы застыли, как когти. Я взяла ткань с обеих сторон от узла, чтобы движение не передалось дальше.

— Отпустите платье. Не тяните.

— Я не могу.

Сквозь стекло я увидела посыльного: он шёл к табачной лавке, размахивая газетой. Ни на нашу дверь, ни на табличку он не смотрел.

— Это не за вами. Дышите медленнее. Смотрите на мою руку.

Я считала, пока её пальцы не разжались. Потом придвинула стул так, чтобы Вера сидела спиной к окну.

— Кто вас привёл?

— Никто. Мне сказали адрес на рынке.

— Брат мужа знает?

Она помотала головой. Из рукава выпал маленький свёрток. Кусок мыла, гребёнка, запасная лента для волос. Всё, что она взяла, собираясь уйти из дома.

Я больше не спрашивала, почему она пришла без пальто.

— Продолжаем? — спросила я.

Вера посмотрела на дверь, потом на платье.

— Да. Сейчас.

Я разрезала добавочный стежок.

Женщина ударила ладонью по столу. Кружка опрокинулась. Она кашляла долго и страшно, пока я держала ей волосы и считала промежутки между вдохами. Потом в смятом платке осталась белая мокрая крупа.

— Теперь совсем пройдёт?

— Врач скажет. То, что уже повредило лёгкие, ножницами не исправить.

Она расплакалась только тогда, когда поняла, что может уйти.

Я взяла серебро и жир. За бесплатно люди потом боялись возвращаться: думали, что тоже дали какое-то обещание.

Я не сразу разрешила ей встать. Сначала убрала обрезанную нитку на блюдце, потом накрыла платье обычным полотном. Женщина дышала с открытым ртом и всё время прислушивалась к себе. Казалось, ей страшно пропустить момент, когда боль вернётся.

— Руку разогните.

Она распрямила пальцы. На указательном треснула белая корка. Под ней оказалась красная мокрая кожа.

Я принесла мазь, которой мы лечили ожоги от утюга, но вовремя остановилась: я не знала, можно ли ей мазать такие раны. Вместо этого отрезала чистую ткань и положила рядом. Вера потянулась за баночкой сама.

— Не надо, — сказала я. — Лучше лекарю покажите.

— Дорого.

Я нашла клочок бумаги и написала адрес бесплатного приёма у соляного склада. Ильва отправляла туда тех, кому после нашей работы делалось легче, но не хорошо. Принимали по вечерам. Вера смотрела на адрес, не беря его.

— Он меня назад не отправит?

— Не знаю. Я там не работаю.

Это было неприятно говорить. После удачного разреза хотелось стать человеком, который знает всё остальное. Я сложила листок вдвое и сунула в карман платья.

У неё была сестра за западной переправой. До парома оставалось два часа. Мы вместе проверили, есть ли в свидетельстве ещё одна связующая петля. Я ничего не нашла, но повторила проверку с другой стороны, поднеся шов к окну. Вера терпеливо ждала. Когда я закончила, она спросила, можно ли сжечь бумагу.

— Пока сохраните. Она доказывает, что было написано сначала.

— Мне казалось, если сжечь, больше ничего не будет.

Я подшила распоротый край белой ниткой. Простые стежки ложились медленно: руки дрожали сильнее, чем во время разреза.

— Мне тоже много чего казалось, — ответила я.

На плечи ей я накинула старую шаль, которой Ильва прикрывала манекен. Вера стала отказываться, потом предложила доплатить, потом принялась искать в сумке деньги. Я сказала, что шаль надо будет вернуть после стирки. Это устроило её сразу.

До двери она дошла сама. Остановилась на пороге, потрогала горло и спросила, действительно ли я уверена.

Я не поняла, о чём именно. Вера тоже не смогла объяснить. Она кивнула мне, будто мы договорились, и вышла, прижимая платье к груди.

Сквозь витрину я видела, как она перешла улицу. На другой стороне пришлось посторониться перед угольной телегой. Вера сделала два быстрых шага и не согнулась от кашля. Я поймала себя на том, что улыбаюсь.

Потом посмотрела на блюдце.

Там лежало меньше нитки, чем нужно для одной пуговицы. Я взяла пинцет и поднесла обрезок к свету. Смола склеила два разных волокна, сделав их с виду одним. Я попыталась разделить их иглой, чтобы понять способ соединения, но кисть опять задрожала. Пришлось положить инструмент.

Только теперь стало страшно. Если бы я ошиблась со стороной петли, Вера ушла бы без своей последней опоры или не ушла бы совсем. А я всё равно думала бы, что помогаю.

Я села на её стул. От сиденья шёл слабый запах сырой шерсти. За дверью кладовой тихо переставили коробку, и я рассердилась на Ильву так сильно, что испугалась уже собственной злости.

Наконец Ильва вышла из кладовой. Она слышала всё. Моя наставница никогда не вмешивалась в работу, пока не решала, что я сейчас кого-нибудь убью.

— Узел сохранила?

Я показала блюдце.

— Сожги. И руки вымой. У нас казённый заказ.

На стол легла плоская коробка с гербом Велеры: башня, три волны и игла. Под крышкой оказался чёрный свадебный камзол. Шерсть была такой мягкой, что пальцы захотели задержаться на ней, хотя я уже ненавидела будущего хозяина за саму возможность её носить.

На карточке стояло: «Хранитель Северин Дарест. Подготовить к Обряду обновления. Двенадцать дней».

— Рукава укоротить? — спросила я.

— Подкладку заменить. Остального не касаться.

Я вывернула левую полу. Внутри, прямо над местом, где у человека бьётся сердце, золотом было вышито моё имя.

Мира Вель.

Не однофамилица. В последней букве торчал короткий кривой стежок — мой собственный способ завершать работу, которому Ильва безуспешно пыталась меня разучить.

— Ты шила этот камзол раньше? — спросила я.

Ильва посмотрела на имя и слишком быстро отвела глаза.

Из передней пришёл сухой щелчок. На мгновение дверная щель стала белой: кто-то сделал снимок со вспышкой.

Я бросилась к двери, но увидела только мокрую улицу и удаляющуюся спину человека под широким плащом. На пороге лежала вторая карточка. Никакого герба, только продавленный карандашом адрес.

«Соляной спуск, девять. Спроси о второй кровати».

У нас дома действительно стояли две кровати.

Я никогда не могла объяснить зачем.

ГЛАВА 2

Вторая кровать

Мать спала на кухне, положив голову на сложенные руки. Возле локтя лежала остывшая картофелина. Она снова приготовила слишком много.

Я разбудила её, отвела в комнату и сняла с её плеч платок. Мать попросила оставить дверь открытой.

— Для кого?

— Чтобы не было душно.

В комнате было холодно. Из треснувшей рамы тянуло так, что край занавески почти касался железной кроватной спинки.

Моя кровать стояла у стены. Вторая — под окном. На ней лежало одеяло, заправленное с такой точностью, с какой мать никогда не заправляла моё. Под кроватью прятались высокие ботинки. На одном не хватало шнурка.

— Это чьи?

— Старые, — сказала мать. — На тряпки оставила.

Ботинки нельзя было пустить на тряпки. Я не стала спорить.

После её ухода я вынула из-под матраса жестяную коробку. Такую же коробку хранила там всегда и каждый раз удивлялась, что она не моя. Внутри лежали моток красной нитки, билет на речной паром и деревянная заколка с отломанным зубцом.

Пока я держала заколку, у меня болели дёсны. Не воспоминание, не голос, не видение. Просто тело ожидало чего-то, чего голова не умела назвать.

На обратной стороне билета я прочитала: «Две взрослые. Верхняя палуба».

Внизу были цифры, которыми кто-то считал деньги. У меня была привычка перечёркивать семёрки. У этого человека — тоже, но гораздо сердитее.

Я пошла на Соляной спуск до рассвета.

Дом номер девять оказался фотомастерской. Над окном висела выцветшая вывеска «Лика Соль. Моментальные портреты». Фамилия здесь была хорошей рекламой и дурной шуткой: половина Велеры умирала с солью во рту.

Дверь открыла девушка в мужском свитере. Волосы она отрезала так коротко, словно мешавшие пряди пришлось снимать по одной. На её шее висела тяжёлая складная камера.

— Ты всё-таки пришла, — сказала она.

— Мы знакомы?

Она выдохнула через нос.

— Это всегда отвратительный вопрос.

Я показала карточку.

— Ты меня снимала?

— Да. Надо было понять, что ты нашла имя. И осталось ли оно на снимке.

— Ты могла спросить.

— Могла.

Она не добавила оправдания, и это немного уменьшило моё желание ударить её камерой.

Мастерская пахла уксусом и мокрым картоном. На столе лежали толстые белые карточки: особая бумага с запаянным реактивом проявляла изображение сама. Никакой клятвенной магии. Серебро, свет и дорогая химия из южных городов. Палата разрешала такие аппараты, потому что считала изображения менее надёжными, чем человеческая память.

Лика выдвинула ящик и положила передо мной фотографию.

На ней я сидела на лестнице возле нашей кухни. Рядом стояла женщина чуть старше меня, светловолосая, с тяжёлой косой. Она смеялась, запрокинув голову. В руке держала тот самый ботинок без шнурка, словно собиралась швырнуть его в фотографа.

— Тея, — сказала Лика. — Твоя сестра. Двадцать три года. Работала счётчицей в Палате. Её лишили имени девять месяцев назад.

Я смотрела на лицо и не чувствовала ничего.

Это оказалось страшнее, чем боль.

— Мою сестру я бы помнила.

— Именно.

Лика положила второй снимок. Я и Тея над тарелкой печёных яблок. Тея откусывала яблоко с ножа. Моё лицо было искажено от отвращения.

Я ненавидела печёные яблоки. Однажды мать сказала, что раньше любила. Мы решили, что вкус меняется с возрастом.

— Где она?

— В Белом доме. Восточное крыло.

Дом для безымянных стоял у старых солеварен. Его окна были забелены известью. Жители Велеры обходили его стороной, хотя рядом находился самый короткий путь к пристани.

— Почему ты помнишь?

— Не помню. Записываю. Смотри.

Лика показала запястье. Чернилами было выведено: «Тея Вель существует. Проверяй ящик три каждое утро».

— Иногда забываю, зачем написала. Тогда читаю журнал. Потом смотрю фотографии. Заново узнаю, что у меня была подруга.

Я взяла снимок с ботинком.

— Можно?

— Он твой. Ты сама велела мне сохранить его.

Я не ушла сразу. На улице начинался дождь, который в Велере называли мелким, хотя он умел добраться до кожи через два пальто. Лика предложила переждать. Я согласилась, потому что за дверью пришлось бы решить, куда идти с незнакомой сестрой в кармане.

В мастерской было две комнаты. В передней стояли кресло с отломанным подлокотником, ширма и нарисованная на холсте южная набережная. Позади холста теснились баночки, железная печка и узкая кушетка. С потолка свисали прищепки. Несколько держали мокрые носки.

— Красиво живёшь, — сказала я.

— Носки могу убрать.

Я села на край кушетки. Лика поставила на печь чайник, обернулась и заметила фотографию, которую я всё ещё держала двумя пальцами, за самые края.

— Она не заразная.

— Бумага дорогая.

— Здесь можно пачкать дорогие вещи.

У Лики было неприятное свойство: она говорила именно то, чего я не могла себе разрешить. Мне захотелось уйти. Вместо этого я положила фотографию на колено.

— Расскажи, как вы познакомились.

Лика открыла рот и тут же его закрыла. Потом выдвинула тот самый третий ящик.

— Сейчас.

Из ящика появилась тетрадь с красным корешком. Между страниц торчали квитанции, куски упаковки, узкие полоски ткани. Лика долго листала. Я слышала, как под её ногтями шуршит бумага, и с каждой страницей всё сильнее боялась, что сейчас она удивится моему присутствию.

— В лавке у переправы, — прочитала она. — Она спросила, умею ли я делать снимок так, чтобы человека было нельзя узнать. Я сказала: обычно это получается без дополнительных просьб.

Лика улыбнулась своей записанной шутке, но улыбка исчезла раньше, чем она подняла голову.

— Не помнишь?

— Иногда кусками. Движение, ругань, запах. Я знаю, что она смеялась, когда сердилась. Но откуда знаю — из жизни или из этих страниц, уже не разберу.

— Тогда почему ты уверена, что здесь правда?

Лика кивнула так, словно ждала этого вопроса с моего прихода.

— Не уверена во всём. Поэтому не держу одно доказательство. Смотри.

Она перевернула тетрадь. Внутри обложки лежали три квитанции с одинаковой суммой и разными почерками. Заказ на шесть портретов. Получатель — Тея Вель. На одной бумажке была подпись моей матери.

Я узнала её сразу: мать выводила первую букву имени старательно, остальные как будто стеснялась занимать ими чужое время.

— Это можно подделать.

— Можно. А ещё есть хозяйка лавки, которая помнит, что получила деньги. Имени покупательницы она не удерживает, зато сумму — прекрасно. Есть дата на упаковке реактива. Есть твоя расписка: ты заняла у меня половину стоимости, потому что хотела отдать маме снимок к её именинам.

Она протянула маленький листок. Я прочла его дважды. Почерк был мой, включая ошибку в слове «возвращаю», которую Ильва всякий раз исправляла красным.

— Ты уже вернула, — сказала Лика. — На всякий случай сообщаю.

На стол прыгнула полосатая кошка. Она обнюхала квитанции, наступила на мою расписку и потребовала внимания таким голосом, каким у нас требовали уплаты недоимки.

— Это Тушь. Ей нельзя в переднюю, она обдирает фон. Тушь, познакомься с человеком, который трижды обещал больше тебя не кормить.

— Я не помню.

— А она помнит. У животных с человеческими должностями сложные отношения.

Кошка ткнулась мне в пальцы. Я почесала ей ухо, и она сразу повалилась набок, едва не сбросив тетрадь. Самое простое живое существо в комнате безоговорочно считало меня своей знакомой. Мне пришлось отвернуться к окну.

Лика не подошла. Вытащила из печи противень с двумя подгоревшими лепёшками, соскребла ножом чёрную корку. Это было тактично и довольно грустно: видимо, она знала, что мне легче плакать, когда никто не смотрит.

Я не заплакала.

— Почему ты раньше не пришла?

Она положила нож.

— Приходила.

Я подняла голову.

— В марте. Потом летом. Ты принимала меня за покупательницу. Я показывала снимок, ты обещала поговорить с Ильвой. На следующий день знала, что у тебя была посетительница с камерой. Всё остальное расползалось. У меня тоже. Мы смогли удержать только адрес Белого дома и номер крыла. Я написала их на стене, под обоями.

— А теперь почему иначе?

— Не знаю. Может, потому что ты нашла своё имя. Про себя ты способна помнить. А через себя уже проверяешь остальное.

— Может?

— Мира, я фотограф. Если бы я умела объяснять работу имён, у меня был бы дом без плесени.

Я ощутила облегчение от её раздражения. Слишком много людей вокруг умели отвечать уверенно. Даже собственная мать была уверена, что держит ботинки на тряпки.

На дверь постучали. Я вздрогнула, сунула снимок под кофту. Лика посмотрела на это движение, но промолчала.

Пришли мужчина в форменном пальто и мальчик лет десяти. У мужчины один рукав был приколот к груди. Мальчик нёс футляр со стеклянным глазом для фонаря; я сначала приняла его за игрушку.

— На документ, — сказал мужчина. — Сегодня можно?

Лика ответила, что можно, поставила кресло перед серой стороной фона и спросила, нужен ли ему портрет отдельно. Мужчина отказался. Мальчик согласился слишком быстро.

— Пап, давай вдвоём.

— Нам на пособие нужно, Лёнь.

Лика уже откидывала крышку камеры.

— Последняя карточка в кассете всё равно часто портится. Проверим на вас.

Мне было видно, как она незаметно вставляет новую кассету.