Не клянись мне в любви

Мужчина сел, мальчик встал сбоку, положил руку ему на плечо. Отец убрал её. Потом, подумав, вернул. Лика попросила не улыбаться по приказу. Оба сразу заулыбались.

Вспышка наполнила мастерскую белым светом. Я на мгновение перестала видеть лица, только услышала, как мальчик втягивает воздух от восторга.

Лика вынула карточку и положила под перевёрнутую чашку.

— Не тряси, — велела она мальчику. — Изображение от этого не торопится.

Пока фотография проявлялась, мужчина заполнял квитанцию. Правой руки у него не было. Левой он писал медленно, прижимая бумагу локтем. Когда он назвал фамилию, Лика повторила её вслух и записала на обороте портрета вместе с датой.

Мальчик спросил, обязательно ли это.

— Желательно, — ответила она. — Потом будете спорить, сколько тебе здесь лет.

Они ушли с двумя карточками за цену одной. Я подождала, пока стихнут шаги, и спросила:

— Ты всех записываешь?

— Теперь да.

— Раньше тоже кто-то исчезал?

Она убрала чашку в шкаф, хотя та была чистой.

— Я находила портреты, за которыми никто не приходил. Думала, людям не понравилось лицо. Иногда действительно не нравилось. А иногда я даже не могла вспомнить, когда снимала.

— Ты проверяла?

— После Теи начала. До неё было удобно считать, что я просто устаю.

В ящике под тетрадью лежал толстый конверт. Лика вытряхнула его на стол. Десятки маленьких лиц: женщины в праздничных кофтах, рабочие, двое молодых людей с одинаковыми веснушками. На оборотах были числа, пятна клея, иногда имена, иногда вопросительный знак.

Я потянулась к одной карточке, но Лика остановила мою руку.

— Не смешивай. У меня порядок.

На снимке, который я хотела взять, женщина держала младенца. Я не знала ни одного из них. В этом не было ничего необычного. От этой обыденности стало холодно.

— И сколько?

— Семнадцать, которых я не могу объяснить. Это не значит, что всех забрали. Кто-то уехал. Кто-то умер. Я не стану придумывать им судьбу только потому, что боюсь.

Мы разложили фотографии обратно. Я держала снимки за края. Теперь Лика не шутила.

Перед уходом она дала мне чистую карточку и карандаш.

— Напиши, что знаешь сейчас. Только своё. То, что видела, что прочитала. Отдельно — что я сказала.

Я хотела возразить: моя память была моей, и мне надоело, что все учат ею пользоваться. Потом вспомнила ботинки и написала четыре строки.

На пятой остановилась.

«У меня есть сестра».

Рука не желала выводить эти слова. Они выглядели утверждением, которое ещё надо было заслужить.

Я перечеркнула и написала иначе: «Я должна увидеть Тею Вель».

Лика прочитала через моё плечо.

— Подойдёт.

— И камзол?

Лика посмотрела в окно.

— Это лучше спросить у Северина. Только не позволяй ему отвечать вместо тебя.

Дождь закончился. У порога я повернулась.

— Если я опять забуду, приходи.

Она не ответила сразу. В её лице мелькнула такая усталость, что мне стало стыдно за лёгкость просьбы.

— Я постараюсь, — сказала она.

Я убрала карточку во внутренний карман, рядом с фотографией. Этого ответа было достаточно, чтобы выйти на улицу.

ГЛАВА 3

Примерка

Я успела вернуться раньше назначенной примерки. Вчера заказная карточка казалась обычной: размер, срок, подпись. Теперь я увидела в ней то, чего не замечала. Время приезда было вписано отдельно от остального текста, более тёмными чернилами. Ильва знала, когда придёт хозяин камзола. Знала, что я буду здесь.

В передней пахло нагретым воском. Наставница натирала им ножницы, хотя делала это по воскресеньям, а до воскресенья оставалось несколько дней.

— Где была? — спросила она.

Я сняла мокрый платок.

— Дома. Потом на Соляном спуске.

Воск остановился посреди лезвия. Ильва посмотрела на меня поверх очков.

— Завтракала?

— Это сейчас самое важное?

Она опустила глаза, вытерла ножницы и положила на край стола ручками ко мне.

Я хотела достать фотографию Теи, положить рядом и не дать ей отвести взгляд. Но на улице появился человек с коробкой для шляп, за ним женщина с детским пальто. Начался рабочий день. Детское пальто оказалось слишком узким, и женщина сердилась так, словно это мы вырастили её ребёнка за зиму.

Я принимала заказ, записывала пожелания, считала стоимость ткани для вставок. Руки делали своё, а внутри всё отставало на одно движение. Когда покупательница попросила повторить цену, я назвала день рождения. Чей — не поняла.

— Ты заболела? — спросила Ильва, закрыв за ней дверь.

— Я не знаю.

Она хотела коснуться моего лба. Я отстранилась. Это было первым моим ответом, которого она, кажется, не ожидала.

До примерки оставалось четверть часа. Я вынула камзол и разложила на большом столе. При дневном свете золото выглядело тусклее. Моё имя находилось чуть выше внутреннего кармана, там, где плотная ткань обычно закрывает лишние припуски.

Я продела в иглу красную нитку и на отдельном лоскуте написала «Мира». Работа заняла меньше минуты. Последний стежок получился с тем же наклоном. Я попыталась повторить его прямо и испортила букву. На камзоле лежало доказательство, которое можно было потрогать, но невозможно было расспросить.

Ильва подошла с новой подкладочной тканью.

— Плотность не та, — сказала я.

— У этой лучше держится край.

— Здесь раньше был другой шёлк.

— Этот привезли.

Мы говорили о шёлке, глядя на моё имя. Я чувствовала, как между лопатками собирается пот. Вера вчера пришла с чужим грузом в собственном платье. Я даже не знала, в чьей вещи оказался мой.

— Ты бы заметила, если бы я взяла у тебя золотую нитку?

Ильва положила ткань.

— Да.

— Значит, я брала её не здесь.

Она ничего не сказала.

Я повернула табличку на «Примерка» ещё до стука. Наставница ушла в кладовую, и я едва не позвала её обратно. Мне не хотелось оставаться с хозяином камзола одной. Ещё меньше мне хотелось признаться в этом при ней.

Северин Дарест пришёл без охраны, и это показалось мне первым проявлением высокомерия. В нижнем городе он не видел никого, кого стоило бы опасаться.

Потом я заметила, как он проверил отражение улицы в витрине, прежде чем войти, и поняла, что ошиблась. Он опасался всех и не хотел приводить с собой свидетелей.

Ему был двадцать один год. Я знала это по ежегодному городскому календарю: там печатали возраст хранителя, даты приливов и размер пошлины на похороны. На гравюре он выглядел старше. Вживую у него были усталые серые глаза, коротко обрезанные тёмные волосы и свежий порез на подбородке.

— Госпожа Вель.

Он произнёс мою фамилию без вопроса.

Я разложила на столе сантиметр, булавки и узкие ножницы.

— Раздевайтесь.

Ильва закашлялась у себя в кладовой. Я уточнила:

— До рубашки. Мне нужно проверить плечи.

Он снял пальто. Его правая рука двигалась хуже левой. На запястье, под манжетой, белела полоска соли.

— Болит?

— Иногда.

— Я спросила не про погоду.

— Да.

Я указала на низкую деревянную подставку у зеркала. Обычно мужчины спрашивали, зачем она нужна, даже когда прекрасно знали: без неё подол получался неровным. Северин встал сразу, осторожно перенеся вес на левую ногу.

На рубашке у него была плохо заштопанная прореха под мышкой. Работа чужая, торопливая. Я увидела её и зачем-то подумала, что раньше сама не оставила бы такую прореху. От этой мысли стало неприятно. У меня не было никакого раньше рядом с ним — только пустое место, в котором кто-то, возможно, пользовался моими иглами и моим временем.

— Руку поднимите.

Он поднял правую до плеча, дальше не смог. Не сказал, что не может. Просто остановился и смотрел в зеркало, ожидая, замечу ли я.

Я перенесла сантиметр ближе к запястью.

— С другой стороны сделаем.

Он повернулся. Пуговица на вороте зацепилась за ленту, я потянулась освободить её и почувствовала тепло кожи под пальцами. За воротом, выше ключицы, белела полоска старого шрама. Она уходила в ткань, и мне захотелось увидеть, где кончается.

Я отдёрнула руку так резко, что сантиметр хлопнул его по груди.

— Простите.

— Ничего.

Его голос изменился. Я посмотрела в зеркало и поймала взгляд: он наблюдал не за моими руками, а за лицом. Не ждал, когда закончатся неудобства примерки. Ждал чего-то другого.

— Вы меня уже видели?

— Да.

— Здесь?

— И здесь тоже.

— Как давно?

Он посмотрел на дверь кладовой. Меня начала злить эта дверь. Казалось, там лежат все ответы, а я стою в соседней комнате и не умею повернуть ключ.

— Давно, — сказал он.

Я записала длину плеча слишком сильно нажимая карандашом. Грифель сломался. Северин шагнул было с подставки, словно хотел помочь, но остановился.

— Стойте. Иначе снимать заново.

Он послушался. Я достала второй карандаш. На спинке стула лежали его перчатки; большой палец правой был стёрт почти до подкладки. У человека с таким камзолом могли быть новые перчатки каждый день. Я обнаружила, что собираю о нём сведения так же, как собирала о Вере: не то, что говорят, а то, что забывают спрятать.

— Вы их сами чините?

— Что?

— Перчатки.

— Нет. Откладываю.

— Долго откладываете.

— Да.

Разговор получался до нелепого обычным. Мне хотелось спросить, откуда у него моё имя, но я не могла перейти прямо к вопросу. Он стоял так близко, что я различала на его шее след от неудачного бритья. Незнакомый человек не должен был казаться настолько доступным для прикосновения.

Я обошла подставку и сделала вид, что проверяю посадку у спины. На зеркале расплывались серые пятна старой амальгамы. В одном из них его отражение теряло половину лица. Мне стало легче смотреть именно туда.

— Кто дал вам адрес нашей мастерской?

— Я знал его.

— Заказы обычно передают через городскую швейную.

— Этот попросил передать отдельно.

— Почему?

Он помедлил.

— Здесь умеют работать с таким швом.

Я вонзила булавку в подушечку. Слишком глубоко. Пальцы нашли остриё с другой стороны, и на коже появилась капля крови.

Северин заметил раньше меня.

— Вы укололись.

Я вытерла палец.

— Бывает.

Он сжал ладонь так, словно удерживал собственную руку от движения. Это было маленькое, почти незаметное усилие. Я вдруг поняла, что он тоже боится этой примерки, и от этого не стало безопаснее.

В кладовой звякнула банка. Я попросила Ильву принести новые булавки, хотя их хватало. Ответа не было несколько секунд, потом она сказала, где лежит запас. Не вышла.

Я достала камзол из коробки и впервые за всё время посмотрела Северину прямо в лицо.

Я обошла его со спины. Он стоял слишком прямо. Люди так стоят у врачей и перед расстрелом, хотя ни то ни другое в моей мастерской пока не практиковалось.

Когда я прикоснулась к его лопатке, он дёрнулся.

— Простите.

— За что?

— Неважно.

Я подала камзол. Он увидел подкладку и побледнел, но надел вещь без единого вопроса.

— Кто такая Мира Вель? — спросила я.

— Вы.

— Почему я у вас под сердцем?

Он посмотрел на Ильвину закрытую дверь.

— Нам нужно поговорить без свидетелей.

— Тогда говорите тихо.

Я поднесла ножницы к золотой нитке. Он схватил меня за руку, слишком быстро для человека с больным запястьем.

— Не режьте.

Я посмотрела на его пальцы.

Он сразу отпустил.

— Если хотите что-то запретить, — сказала я, — сначала объясните.

— Это связующая нить. Она держит отдельно ваши воспоминания о нескольких месяцах прошлого года. Если разрезать её сразу, вернётся всё. Не по порядку.

— Кто решил их убрать?

Он долго молчал. На улице стучали колёса молочной тележки. Ильва перестала возиться в кладовой.

— Вы попросили.

Я рассмеялась. Смешного не было ничего.

— Очень удобно.

— Да.

Этот ответ был хуже оправдания. Я хотела разозлиться на лжеца, а передо мной стоял человек, который даже не пытался выглядеть невиновным.

— Вы можете доказать?

— Есть запись. Вашим почерком. Есть свидетель.

— И кто же?

Он снова взглянул на дверь.

Ильва вышла сама.

— Я, — сказала она.

Я отступила от них обоих. Сантиметр соскользнул с моего плеча на пол. Ильва наклонилась его поднять, будто обычный порядок вещей ещё можно было восстановить таким движением.

— Ты знала про Тею?

— Знала, что должна тебе сказать. Потом забывала. Сведения про неё уходят. Про тебя — нет.

— Значит, про меня ты молчала сознательно.

— Да.

Мне захотелось сесть, но я осталась стоять. Если сесть, они могут заговорить мягче. Принести воды, объяснить, что надо отдохнуть. Я знала, как это бывает с клиентками, которые начинают плакать на примерке: сначала их жалеют, потом уже не слушают.

— Когда я была здесь в последний раз вместе с ним? — спросила я Ильву.

— Зимой.

— Я работала?

— Да.

— Вы разговаривали при мне?

— Разговаривали.

— О чём?

Ильва сняла очки. На переносице остались две красные вмятины.

— Об этом заказе. Не только.

— Я могла сидеть за этим столом, пить из той чашки, — я показала на полку, — а потом несколько месяцев каждый день проходить мимо и не знать?

Никто не ответил. Ответ уже был в комнате, в том, как они стояли по разные стороны от меня и не смотрели друг на друга.

Я подошла к полке. У меня была любимая синяя чашка с надколотым краем. Рядом стояла белая, слишком большая для Ильвы. Я считала её запасной, для клиентов. Теперь мне показалось, что я понимаю, почему всегда ставлю её ручкой влево.

— Эта ваша? — спросила я Северина.

Он посмотрел и покачал головой.

— Нет.

Я испытала такое сильное облегчение, что сразу разозлилась на него. Мне не хотелось разбирать каждую вещь в собственной жизни, спрашивая разрешения считать её своей.

— Вы сказали, я попросила. Я могла передумать?

— Да.

— Как, если я не знала, о чём передумывать?

Северин открыл рот и закрыл. Ильва посмотрела в пол.

На улице кто-то стукнул по витрине: знакомая прачка показывала, что вернётся вечером за подолом. Я машинально кивнула. Прачка улыбнулась и ушла. Меня поразило, что снаружи я выгляжу обычной девушкой, которая помогает наставнице в мастерской. Ничто в лице не показывает, сколько у тебя осталось собственной жизни.

— Запись где?

— У меня, — ответила Ильва.

— Покажи.

Она шагнула к кладовой, потом остановилась.

— Сначала надо объяснить, что ты увидишь.

— Бумагу. Ты сказала, запись.

— Мира…

— Я умею читать.

Ильва потёрла переносицу. За годы ученичества я выучила все признаки её раздражения. Этот означал, что она хочет повысить голос, но считает меня слишком уставшей, чтобы это помогло. Я вдруг увидела себя её глазами: молодая, испуганная, резкая. Человек, которого можно переждать.

— Не надо смотреть так, — сказала я.

— Как?

— Будто я потом успокоюсь и соглашусь.

Северин сделал шаг к двери. Я услышала, как скрипнула половица под его ногой.

— Вы куда?

— Дам вам поговорить.

— А если я хочу спросить вас?

Он остановился.

Я сама не знала, что хочу спросить первым. Любил ли он меня. Любила ли я его. Что он сделал. Что сделала я. Почему на его лице больше ожидания наказания, чем удивления. Все вопросы толкались одновременно, и ни один не помещался в горле.

— Вы женитесь, — сказала я наконец.

— Это обрядовый союз.

— Как удачно.

Он принял укол молча. Я ненавидела его молчание сильнее, чем ненавидела бы объяснение. Оно позволяло мне представлять всё самое плохое, но не давало зацепиться ни за одно конкретное слово.

— Я не собираюсь сейчас просить вас что-то помнить, — сказал он. — Только не режьте основную нить одним движением. Вы можете начать с отдельного замка. Если решите.

— А если не решу?

— Тогда не надо.

Ответ прозвучал слишком просто. Я посмотрела на камзол, на подкладку, на блестящие буквы. Если отложить его, всё останется на месте: работа, мать, Ильва. Только я уже буду знать, что рядом есть другая жизнь, которую они считают удобнее держать в коробке.

Я взяла ножницы. Ильва едва заметно напряглась. Я не стала резать. Повернула инструмент ручками к себе, чтобы обоим было видно, что рука у меня не дрожит.

На самом деле дрожало всё остальное.

Я поставила ножницы остриём вниз.

— Уходите. Оба.

Ильва осталась. Северин забрал пальто, но камзол оставил.

На пороге он сказал:

— Если решите возвращать память, начните с нижнего стежка. Он самый поздний. И пусть рядом будет кто-то, кому вы сейчас доверяете.

— Вам я не доверяю.

— Я понял.

Он закрыл дверь осторожно, чтобы не звякнул колокольчик.

Я подняла камзол. Под воротником, возле самого шва, виднелась ещё одна строчка. Не золотая — красная. Я сама вышила её с изнанки, мелко и неровно.

«Если снова поверишь ему, сначала спроси про шлюз».

ГЛАВА 4

Нижний стежок

Я не простила Ильву. Но попросила её остаться рядом, потому что Лика умела обращаться с реактивами, а не с людьми, которые перестают дышать.

Лику я привела сама. После ухода Северина мне пришлось выйти из мастерской, хотя ноги казались чужими. Я дошла до Соляного спуска, показала ей красную строчку и сказала, что собираюсь кое-что разрезать. Она закрыла ставни, взяла сумку и ни разу не спросила, уверена ли я. По дороге мы остановились у водоразборной колонки. Я долго мыла пальцы, на которых не было ничего, кроме мела.

Теперь мы сидели на полу мастерской. На столе нельзя было уложить человека, не сбросив утюг, а на кушетке за печью я задыхалась ещё до начала работы: слишком близко оказывалась стена.

— Если потеряю сознание, — сказала я Лике, — воду в рот не лей.

— Я принимала тебя после первой пьянки.

— Тогда ты тоже лила.

— Тогда ты кусалась.

Ильва положила под мою голову сложенное пальто. Впервые я увидела, как у неё дрожат руки. Она пыталась заправить рукав так, чтобы пуговица не попала мне под затылок, и никак не могла поймать край. От этого не стало легче: страх человека, который меня предал, не отменял предательства.

— Не ложись ещё, — сказала она. — Посмотри при свете.

Она передвинула лампу к самому краю стола. Лика придержала тяжёлую подставку. В жёлтом круге оказались наши три пары рук, и на мгновение всё выглядело привычной работой: старшая мастерица проверяет, ученица торопится, подруга мешает локтем.

Я расстелила камзол на листе упаковочной бумаги. Подкладка скользила по коленям. Золото возле моего имени оставалось холодным, а нижний ряд будто лежал над тканью, не касаясь её.

— Покажи, где, — попросила Ильва.

— Ты не знаешь?

Она покачала головой.

— Замки ставила ты. Я держала основу.

— И научила меня потом не видеть?

Лика перестала поправлять лампу. Ильва подняла глаза.

— Нет. Я не умею делать так. Я знала, какой вещи не должно быть у тебя в руках, и следила, чтобы её не принесли.

— Хорошо следила.

Она приняла это без ответа. Мне стало немного легче и сразу противнее от того, что стало легче.

Я положила рядом чистую иглу, узкие ножницы и обычную белую нитку. Хотела налить воды в блюдце для проверки обрезка, потом вспомнила, что не знаю, как поведёт себя такой шов. Убрала блюдце. Здесь мои привычки могли только мешать.

Лика достала блокнот.

— Что писать?

— Когда начну. Когда закончу. Что скажу.

— Дословно?

Я посмотрела на вышитую угрозу самой себе.

— По возможности.

Ильва опустилась на колени с другой стороны. Ей было больно: я знала её колено, знала, что к дождю она всегда ставит правую ногу прямо. Сейчас она села неправильно и даже не поморщилась.

— Не режь, пока не увидишь обе стороны петли, — сказала она.

— Я не в первый день с ножницами.

— Знаю.

— Тогда не говори со мной как в первый день.

Она отодвинула от моего локтя свою ладонь. Я сама попросила её остаться, а теперь не выносила ни её помощи, ни отказа от помощи.

Нижний стежок был длиной с ресницу. Я рассматривала его через лупу, пока не нашла место, где нить входила в ткань дважды. Это был замок. Обычно такие ставили на саванах, чтобы чужая клятва не удерживала покойника возле дома.

На саванах, которые показывала мне Ильва, петля затягивалась наружу. Здесь её спрятали в сгибе, под двумя совсем обычными шёлковыми стежками. Я распустила шёлк. На нитке осталась крохотная капля воска. Кто-то — я — провёл ею по пальцам перед последним швом.

— Тебя этому я не учила, — сказала Ильва.

— Зато кто-то научил.

Я не спросила кто. Она могла ответить, и тогда перед разрезом у меня появилась бы чужая картинка, под которую память стала бы подбирать себя.

Ножницы скользнули по золоту. Я остановилась, поставила локоть на свёрнутое полотенце и попробовала ещё раз. В мастерской было слышно, как щёлкает остывающая печь. Где-то за перегородкой покатилась катушка. Я подумала, что её надо поднять, иначе потом наступлю.

Я разрезала замок.

Сначала вернулся запах. Ржавчина, холодный хлеб, мокрая шерсть. Потом я оказалась на каменной лестнице, прижимая ладонь к чужой шее.

Северин сидел на ступеньке ниже. Из-под моих пальцев текла кровь. Он пытался что-то сказать, но я велела молчать. Я говорила совершенно другим голосом — низким, злым, таким, которого у себя никогда не слышала.

«Не смей сейчас извиняться. Потом будешь».

Его рука держала мою ногу выше щиколотки. На полу лежала разбитая лампа. Я знала, что за дверью вода. Много воды. И что если он встанет, дверь откроется.

Мне нужно было прижать ткань сильнее. Я пыталась оторвать полосу от своего рукава, но мокрый шов не рвался. Северин сказал что-то совсем тихо. Я наклонилась к нему и почувствовала, как его губы задели мои пальцы. Не поцелуй. Попытка вдохнуть.

На ступеньке под нами лежал хлеб, расплющенный каблуком. Я ненавидела этот хлеб. Почему-то именно он был невыносим: кто-то взял с собой поесть, рассчитывал проголодаться, вернуться, прожить обычный вечер.

За дверью ударило. Северин дёрнулся всем телом, но рука на моей ноге осталась. Я знала, где у него болит. Знала, как назвать его, чтобы он услышал. Имя уже поднималось в горле.

Потом воспоминание кончилось.

Я лежала на полу мастерской, Ильва держала мой подбородок. На её юбке расплывалось пятно: меня вырвало.

— Сколько?

— Минута.

Я хотела сесть. Пол поехал под плечом, и Лика быстро убрала ножницы.

— Минута с тех пор, как ты перестала отвечать, — уточнила она. — До этого ты сказала, что вода поднимается.

Моя рука всё ещё чувствовала чужую горячую кровь. Я разжала пальцы. На ладони была только вмятина от ручки ножниц.

— Дайте тряпку.

Ильва протянула влажное полотенце. Я тёрла кожу, пока она не забрала его.

— Сотрёшь.

— Там кровь.

Она посмотрела на ладонь и не стала спорить. Принесла другую тряпку, сухую.

Лика поставила передо мной таз. Я уцепилась за его края, стиснула холодный металл. Он не принадлежал лестнице. На ободке была вмятина, оставленная мной два года назад, когда я уронила утюг. Я провела по ней большим пальцем и смогла наконец понять, что сижу в мастерской.

— Какой сегодня день? — спросила Ильва.

Я назвала число.

— Где ты?

— В месте, где отвратительно обращаются с заказчиками.

Лика коротко засмеялась и сразу зажала рот. Ильва закрыла глаза на секунду, потом отпустила мой подбородок.

Меня трясло. Не крупно, как от холода, а мелко, внутри мышц. Я пыталась поставить ноги рядом, и одна пятка упрямо двигалась по полу. Лика накрыла мои колени пальто. Я не поблагодарила, потому что боялась открыть рот.

Ильва убрала таз.

— Что ты увидела?

Я рассказала. На слове «шея» пальцы сами сжались. Лика записывала, время от времени поднимая глаза. Она не исправляла мой порядок, хотя я начала с хлеба, потом вспомнила кровь, потом дверь. Когда я закончила, прочла всё вслух.

— Ты сказала: если он встанет, дверь откроется. Ты видела, как он её держал?

Я напряглась, пытаясь вернуться на лестницу. В виске сразу кольнуло.

— Нет. Знала.

Лика зачеркнула одно слово, написала над строкой другое.

— Так и оставим.

Ильва выслушала, не перебивая, и достала из кармана пожелтевший конверт.

Я поняла, что он всё время был при ней. Пока я ходила за Ликой, пока выбирала место на полу, пока разрезала нитку. Конверт лежал в её кармане, возле ножниц и леденцов от кашля.

— Отдай.

Она протянула его сразу.

Внутри была записка моим почерком.

«Я прошу отделить воспоминания, связанные с Северином Дарестом и расследованием книги приливов, до момента, когда смогу безопасно их вернуть. Связь не передавать Палате. Решение о возвращении принадлежит мне. Мира Вель».