Не клянись мне в любви

Ниже стояла дата. Девять месяцев назад.

У слова «возвращении» бумага была чуть содрана. Я исправляла букву лезвием. На углу остался отпечаток моего напёрстка — маленький круг с тремя точками, там, где металл давно протёрся. Это была моя бумага, не только мой почерк.

— Что значит безопасно?

— Ты сказала: когда у них не будет твоей сестры.

— Но она у них.

Ильва отвернулась.

— Да.

Я посмотрела на свою подпись. Я знала, как легко заставить человека оставить подпись под правильными словами. Иногда достаточно поставить рядом чужую кровать и объяснить, кто умрёт первым.

— Почему ты не показала это раньше?

— Потому что Северин просил ждать.

— А я просила оставить решение мне.

Она не ответила.

— Ты каждый день носила это с собой?

— Не каждый.

— Где держала?

— В коробке с зимними квитанциями.

— Я разбирала её в августе.

— Я переложила.

Лучше бы она солгала. Я помнила душный августовский день, пыль, её просьбу вытереть полку. Она тогда принесла мне грушу. Я ела её над ведром, чтобы сок не попал на бумаги, и рассказывала, что мать снова купила лишнюю крупу.

Я сложила записку по старым сгибам. Один сгиб начал рваться, и я машинально прижала его ногтем.

— Когда я спрашивала про вторую кровать, ты говорила, что у матери свои привычки.

Ильва тихо сказала:

— Я не всегда могла удержать, почему она там.

— Но могла удержать, что от меня что-то скрываешь.

— Да.

Лика перестала писать. В комнате стало тесно от её присутствия, но попросить её выйти я не хотела. Стоило остаться с Ильвой одной, и я снова могла превратиться в девочку, которая неправильно поняла старших.

Я потянулась к камзолу. Ильва положила руку на край бумаги.

— Сегодня больше нельзя.

— Убери.

Она убрала руку.

— Я не собиралась резать, — сказала я. — Я хотела посмотреть, что осталось.

Разомкнутый стежок почти не отличался от соседних. Между двумя точками входа появилась слабина. Я провела под ней обычную нитку, сделала пометку на бумаге, чтобы потом не искать заново. Это было всё, что я могла сделать безопасно и точно.

— Ты понимаешь, что увидела не всё? — спросила Ильва.

Я подняла на неё глаза.

Она торопливо продолжила:

— Не начало, не причину. Один участок. Если сделаешь выводы по нему…

— Я знаю, что такое участок. Я всю жизнь сшиваю их вместе.

Лика закрыла блокнот и встала.

— Мира, у меня печь к вечеру прогорит. Если придёшь, уголь захвати. И хлеб, если сможешь.

Она сказала это так буднично, словно мы давно договаривались о ночёвке. Я посмотрела на неё, и она отвела взгляд, занявшись ремешком сумки.

— Приду.

Ильва села на пятки. Её лицо стало старше, чем мне хотелось видеть.

Я подождала, пока перестанет кружиться голова, и поднялась, держась за край стола. В мастерской ничего не изменилось. На вешалке висел подол прачки, на окне сохли мерки, на печи лежала рукавица с дырой под большим пальцем. Эту дыру я обещала зашить ещё вчера.

Свою сумку я нашла на крючке у двери. Сложила в неё ножницы, нитки и фотографию Теи. Камзол свернула подкладкой внутрь. Конверт положила отдельно, между двумя чистыми листами. Лика предложила забрать записи до утра; я попросила переписать мне копию, но оригинал оставила у неё. Мне не хотелось опять держать все доказательства в одном месте.

Ильва стояла возле стола.

— Твои деньги в синей коробке.

— Я знаю.

— За серое платье уже заплатили. Я не успела записать.

Я открыла коробку. Две монеты лежали отдельно, под бумажкой с моим именем. Хотелось оставить их, чтобы она увидела, насколько мне ничего от неё не надо. Но у Лики нужен был уголь, у матери кончалось масло, а гордость не могла оплатить дорогу к солеварням.

Я пересчитала деньги и взяла ровно своё.

Я сняла рабочий фартук. На нём было пятно от отвара Веры и прилипшая к боку золотистая соринка. Не нить, просто древесная пыль. Я встряхнула фартук и повесила на свой крючок. Потом сняла снова и сунула в сумку.

— Ключ оставишь? — спросила Ильва.

В её голосе не было требования. От этого вопрос оказался труднее.

Я положила ключ на стол.

— Если понадобится забрать остальное, приду, когда открыто.

— Ты можешь приходить в любое время.

Я не ответила. Это был её дом. Право входить, даже данное навсегда, всё равно зависело от человека по другую сторону двери.

— Где ты будешь? — спросила Ильва.

— Там, где мне не будут объяснять, когда я готова знать свою жизнь.

Это прозвучало красивее, чем я чувствовала. На самом деле мне было страшно уходить. Здесь я прожила почти половину своих девятнадцати лет. Здесь знала, какая доска скрипнет, где спрятаны деньги и сколько нужно подложить угля, чтобы утром вода не замёрзла в ведре.

Сумка получилась тяжёлой. Я перекинула ремень через плечо и сразу захотела попросить Ильву расправить его сзади. Всю жизнь она расправляла мне перекрученные ремни. Я поставила сумку на стул, поправила сама, снова подняла.

— Таз я вымою, — сказала она вдруг.

Я посмотрела на пятно на её юбке.

— Да.

Ничего другого у меня для неё пока не было.

Я всё равно вышла.

На углу стоял мальчишка с корзиной газет. Он выкрикивал объявление об Обряде обновления. Одиннадцать дней до брака хранителя с Радой Арвен. Надёжность стен. Благополучие города. Милость моря.

Газетчик придерживал листы подбородком, пока отсчитывал сдачу покупателю. На гравюре под заголовком Северин смотрел прямо перед собой, молодой, здоровый, с обеими руками на эфесе парадной шпаги. Рядом поместили невесту. Между ними художник нарисовал стену, которой не было ни холодно, ни больно.

Я купила листок и завернула в него ножницы.

ГЛАВА 5

Белый дом

Лика не стала спрашивать, почему я пришла с сумкой. Подвинула на полке банки с фиксажем и сказала, что мои вещи будут пахнуть уксусом.

Я положила рядом с печью уголь, на стол — хлеб. До Соляного спуска пришлось идти медленно, останавливаясь перед каждой лестницей. В угольной лавке я села на мешок без разрешения. Хозяин принял меня за пьяную и велел не спать. Я сказала, что постараюсь.

— Поела? — спросила Лика.

Я посмотрела на хлеб.

— Не купила, а поела.

Она отрезала мне кусок, намазала чем-то тёмным из глиняной миски. Это оказался луковый жир. Я съела половину, от второй меня замутило. Лика убрала миску, не комментируя.

На кушетке лежала Тушь, растянувшись поперёк единственного одеяла. Мы с кошкой посмотрели друг на друга. Я отодвинула её задние лапы. Она вернула их на место.

— Вопрос жилья у нас решается переговорами, — сказала Лика.

— Кто выиграл в прошлый раз?

— Не я.

Я села на край, и Тушь милостиво свернулась у моего бедра. Тепло её живота оказалось такой неожиданной роскошью, что мне пришлось закрыть глаза.

Лика поставила лампу на ящик. Потом взяла лист бумаги и села напротив.

— Матери скажем, где ты?

Я сразу открыла глаза. Утром я ушла из дома, ещё не зная, что у меня есть сестра. Мать могла сейчас накрывать ужин на лишнего человека и не понимать, почему сердится на посуду.

Мы написали короткую записку: я останусь у Лики, со мной всё в порядке, утром зайду. Я дважды перечитала «всё в порядке» и зачеркнула. Написала: «Я не одна. Поем и посплю». Под этими словами можно было поставить подпись, не испытывая стыда.

Соседка Лики шла в наш квартал забирать бельё. За медяк она согласилась занести записку и дождаться, пока мать её прочтёт. Я спустилась следом, чтобы назвать окно, но на лестнице стало темно перед глазами. Пришлось постоять, обняв перила. Лика молча принесла мне табурет.

Перед сном Лика пришла с блокнотом.

— Прочти копию, пока помнишь. Потом спать.

На бумаге лестница занимала полстраницы. Вместо крови была строка, вместо двери — два слова. Я проверила каждое. Добавила: «Я не видела, что находилось за дверью. Я знала, что там вода». Потом вписала отдельно красную фразу с камзола.

Лика поставила рядом дату. Я спросила, бывала ли она в Белом доме.

— У ворот. И в комнате ожидания. Дальше не пустили.

— Почему ты не сказала утром?

— Утром ты ещё не верила, что Тея существует.

Я перевернула карандаш и стёрла ногтем приставший к нему жир.

— Завтра пустят?

— Не знаю. Ты сестра. Это хоть что-то.

Я вынула фотографию. На ней Тея собиралась швырнуть ботинок в человека, которого знала и любила достаточно, чтобы не стараться выглядеть приличной. Я попыталась представить её руку в движении. Не получилось. Получилась только карточка, которую я качнула перед лампой.

Ночью мне снился хлеб. Не Северин, не вода: кусок на мокрой ступеньке, к которому я не могла дотянуться. Я проснулась, сжимая край кушетки. В темноте заскрипела пружина: Лика устроилась на полу на старом фоне.

— Здесь, — сказала она сонным голосом.

Я не спрашивала, но этого хватило. Тушь забралась мне под бок и колола живот когтями, пока выбирала место. Я терпела.

Утром мы отправились к солеварням.

Сначала зашли домой. Мать держала мою записку под солонкой. Она спросила, поссорилась ли я с Ильвой, и начала за неё заступаться. Я показала фотографию. Мать долго смотрела, потом спросила, что передать. Я не знала, попросила чистый платок. Она дала ещё два куска мыла.

— Первый потеряют, — объяснила она.

Я оставила на столе адрес Лики и написала крупно, куда мы идём. Мать поставила солонку на угол листа. Ей было важно, чтобы бумагу не унесло сквозняком.

До солеварен мы добрались пешком. Лика несла камеру под пальто. Я — свёрток и фотографию в жёсткой обложке, которую она сделала из старого фона.

Белый дом выглядел чистым издали. Вблизи известка осыпалась над дверью, а водосточная труба сливала дождь прямо на ступени. На крыльце стояла женщина в больничном халате. Она держала пустую чашку и смотрела на неё с искренним недоумением.

Я придержала дверь, решив, что женщина хочет войти. Она не двинулась. Внутри кто-то позвал её номером. Женщина повернула голову, но чашку оставила снаружи, на перилах. Я чуть не напомнила про неё. Потом увидела, что на перилах стоят ещё две.

Привратник потребовал цель визита.

— К Тее Вель.

Он перевернул журнал.

— Таких нет.

— Восточное крыло. Двадцать три года. Светлые волосы. На правом колене шрам.

Откуда я знала про шрам, я не понимала. Лика быстро записала мои слова.

— Вам к тридцать восьмой, — сказал он. — Родство?

— Сестра.

— Подтверждение?

Я показала фотографию.

Он глянул на неё и пожал плечами.

— Карточки не принимаем. Допуск врача.

— Где врач?

Он указал на скамью. На ней сидел мужчина с сеткой яблок. Между его ног стояла банка мёда, завёрнутая в два полотенца. Лика села рядом, я осталась возле стола.

Ждать пришлось долго. Я считала тёмные квадраты пола, потом светлые. Часы над столом привратника шли, но стрелка застряла на одной черте. Мужчина с яблоками достал из кармана маленькую фотографию и подержал перед собой. Потом убрал. Потом достал снова.

— Первый раз? — спросил он, не глядя на меня.

Я кивнула.

— Не садитесь спиной к двери. Они тогда смотрят мимо вас, боятся, что пора обратно.

Он сказал это без желания продолжать разговор. Я поблагодарила и больше его не тревожила.

Когда открылась внутренняя дверь, я сразу встала. Вышла женщина в сером платье и несвежем белом переднике. Она прочла запись привратника, поморщилась и спросила, кто из нас сестра.

Врач оказалась усталой женщиной с забрызганными чернилами пальцами. Её звали Дена. Она отвела нас в маленькую комнату с умывальником и попросила показать снимок ещё раз.

— Это не удостоверяет родство для канцелярии, — сказала она. — Но для разговора со мной годится. Что вы о ней знаете?

Я перечислила возраст, работу, вещи из дома. На слове «ботинки» голос подвёл. Дена не стала ждать, когда я соберусь, спросила про мать. Мне было легче ответить на вопрос, чем успокоиться по просьбе.

— Вещи оставьте, я проверю. Острые предметы есть?

Я показала булавки на манжете. Дена принесла жестяную крышку. Я вытащила каждую, потом вспомнила иглу в подоле фартука, который так и лежал в сумке. Она молча ждала.

— Я швея.

— Вижу. Здесь вы посетительница.

На этой фразе мне захотелось с ней поссориться. Но она уже сняла с собственного воротника застёжку и убрала её в ящик, прежде чем повести нас дальше.

Дена сама отвела нас в восточное крыло.

— Не ждите, что она обрадуется, — сказала она. — Узнавание бывает с двух сторон. У неё тоже отняли часть связей.

В коридоре пахло варёной капустой и мокрым бельём. Двери были выкрашены до половины серым. На уровне плеч краска стёрлась, будто здесь очень многие останавливались, прислоняясь к стене. Одна дверь была открыта: за ней женщина расчёсывала волосы другой женщине, медленно, отделяя пряди пальцами. Они не посмотрели на нас.

Я несла платок. Он вдруг показался таким недостаточным, что захотелось спрятать его под пальто.

Тея сидела у окна и штопала чулок. Перед ней стояли три тарелки. В каждой лежал кусок хлеба.

— Один на сегодня, — объяснила она, когда заметила мой взгляд. — Один на потом. Третий, если забудут.

Я села напротив, боком к двери, как советовал мужчина в передней. Она подняла голову.

На фотографии лицо казалось совсем другим: не потому, что изменилось, а потому, что оно кому-то принадлежало. Здесь Тея смотрела на меня как на посетительницу, которая заняла нужный ей стул.

— Я Мира.

— Хорошо.

— Твоя сестра.

Она погладила чулок пальцами.

— Сегодня у меня уже была мать. Вчера муж. Вы можете договориться между собой?

Я прикусила внутреннюю сторону щеки.

Лика стояла возле двери. Дена присела рядом и спросила, можно ли показать снимок. Тея кивнула.

Она смотрела долго. Потом ткнула в ботинок.

— Правый жмёт.

Я выдохнула так резко, что заболело горло.

— Он дома. Я принесу.

— Не нужно. Всё равно никуда не пускают.

Я положила на стол платок и мыло. Тея спросила, нужно ли за это что-нибудь подписать. Я сказала, что нет. Она развернула платок, проверила уголки, потом поднесла к лицу. Я ждала, что она почувствует запах дома. Тея посмотрела ткань на просвет.

— Хороший. Не редкий.

Она спрятала мыло в ящик, но платок оставила рядом. На дне ящика я увидела кусочки ниток, деревянную ложку и пять пуговиц, выложенных в ряд. Одна пуговица была от мужского пальто, остальные маленькие, разные. Я отвернулась, прежде чем сестра заметила, что я смотрю.

— Можно я помогу? — спросила я, указав на чулок.

— Зачем?

— Я умею.

Тея протянула его мне, но иглу оставила у себя. Пятка протёрлась насквозь. Кто-то уже стягивал дыру слишком короткими стежками, и теперь ткань рвалась по краям штопки.

— Так натирает, — сказала я.

— Знаю.

— Если распустить здесь и положить шире…

— Знаю.

Я замолчала. От незваного совета вспыхнуло лицо. Я всю дорогу готовилась любить сестру, а первым делом объяснила ей, как делать её работу.

Тея забрала чулок. Некоторое время она распускала старую штопку, я держала тарелку, которую пришлось убрать с дороги. Крошки прилипали к пальцам. Сестра вытаскивала короткие ниточки и складывала их отдельно, хотя использовать их снова было невозможно.

Дена спросила, спала ли она ночью. Тея ответила, что под окном возили тележки. Дена записала. Потом спросила про ногу. Сестра сказала, что сегодня лучше, и натянула юбку ниже колена.

В коридоре кто-то закричал. Не от боли — сердито, требовательно. Потом послышались шаги и короткий удар. Дена встала и вышла, закрыв дверь.

Тея продолжала штопать. Игла у неё была тупая, с большим ушком; нить всё время цеплялась. Я смотрела на движение её рук и пыталась услышать хоть что-нибудь за дверью. Там говорили вполголоса. Это было страшнее крика.

— Ты работала в Палате, — сказала я. — Считала книги приливов.

Игла остановилась.

— У шестой опоры нет фамилий.

— Что?

— У шестой опоры нет фамилий, — повторила она. — Не пиши туда людей. Там только расход.

Лика шагнула ближе. Я услышала шорох её карандаша.

— Какие книги, Тея?

Она посмотрела на меня с раздражением.

— Если не сходится, не переписывай набело.

— Я не стану. Но мне надо знать…

Она спрятала чулок под подушку и вдруг крепко схватила меня за запястье.

— Если он скажет, что выбрал меньшее зло, спроси, чью часть он считал меньшей.

— Кто?

Но она уже отпустила меня.

На коже остались красные следы. Я почти не чувствовала их. Сестра поправила три тарелки, выровняла между ними расстояние и посмотрела в окно. Там была стена соседнего корпуса и узкая полоска неба.

— Тея, — позвала я.

Она не отозвалась. Я повторила имя тише. Лика коснулась моего плеча, и я вздрогнула.

— Дай ей посидеть.

Я хотела сказать, что у нас мало времени, что в любой момент нас попросят уйти, что девять месяцев уже потеряны. Но сестра сидела рядом, сжав пальцы на краю столешницы, и ещё одного моего требования сейчас не выдержала бы.

Мы молчали. Я впервые за весь визит посмотрела не на то, что могло подтвердить мою историю, а на её стул. На деревянном сиденье лежала сложенная наволочка вместо подушки. Подоконник продувало снизу. У Теи были холодные ноги; я видела, как она прячет ступни одну под другую.

— Можно я подложу туда ткань? — спросила я, показав на щель.

Она посмотрела и кивнула. Я достала полоску полотна из сумки, скатала, заткнула нижний край рамы. Лика подала тупой нож для хлеба со стола. Щель оказалась глубже, чем я ожидала. Пришлось сложить полотно ещё раз.

— Теперь не откроется, — сказала Тея.

— Можно вытянуть за конец. Вот здесь оставлю.

Она сама проверила, потянула чуть-чуть и отпустила. Потом передвинула стул ближе к окну.

Дена вернулась с рассечённой губой. Я хотела помочь, она покачала головой и поднесла к ране чистый платок.

— Больной?

— Санитар. Уже уволен. Не делайте из этого тайну, если будете рассказывать.

Она сказала Тее, что обед принесут сюда. Тея тут же указала на хлеб:

— Эти не забирать.

— Не заберут.

— Вчера говорили.

Дена зачеркнула что-то в листе, который держала в руке, и написала крупнее. Потом показала запись сестре. Тея прочла, кивнула, но тарелки придвинула к себе.

Перед уходом я спросила, можно ли забрать Тею домой.

— По закону — после восстановления поручительства. По совести — хоть сейчас. Практически её вернут через час и переведут туда, где у меня нет ключей.

Я оглянулась на сестру. Она снова доставала чулок. Наш разговор о её доме происходил над её головой, словно речь шла о кровати, которую надо перенести в другую комнату.

— Ты хочешь домой? — спросила я.

Тея задержала руку под подушкой.

— Я хочу, чтобы вы пришли тогда, когда скажете.

Мне пришлось вдохнуть два раза, прежде чем я смогла ответить.

— Я приду снова. Но сегодня не знаю когда. Сначала узнаю, в какие часы нас пустят.

Она посмотрела на Дену. Врач назвала время утренних посещений и добавила, что разрешение она запишет. Тея кивнула. Снимок лежал на столе; я предложила оставить его, но сестра подвинула карточку ко мне.

— Испачкается.

Я убрала фотографию. Не стала уверять, что можно пачкать дорогие вещи. Здесь такие слова звучали бы иначе, чем у Лики.

В передней Дена вернула мои булавки. Одну я никак не могла воткнуть в манжету. Лика забрала крышку и пересыпала мелочь в коробочку.

На копии заявления Дена написала имя сестры и номер комнаты, поставила дату и подпись. Я смотрела, как обычные чернила впитываются в бумагу. От записи ничего не засияло, не изменилось в коридорах. Но у меня появился лист, который можно было предъявить завтра.

Я спросила, чего сестре не хватает. Дена назвала тёплые чулки, мягкую обувь и несколько вещей, которые приходилось получать только через лечебницу. Я записала всё. Рядом с платком поставила маленькую галочку: хоть что-то из принесённого оказалось нужным.

У привратника всё ещё сидел мужчина с яблоками. Его вызвали, когда мы надевали пальто. Он поднялся слишком быстро, банка качнулась в сетке. Я придержала её, пока он расправлял ручки. Он не узнал меня или просто не стал показывать. Пошёл вслед за Деной, держа фотографию наготове.

На улице Лика сделала снимок окна восточного крыла. Вспышка ударила по мокрому стеклу, превратив его в белое пятно.

— Зачем? — спросила я.

— Чтобы завтра помнить, что мы здесь были. А не убедить себя, что нам показалось.

Я посмотрела на фотографию, ещё пустую и холодную в её руках.

— Дай мне следующую снять самой.

ГЛАВА 6

Шестая опора

Я нашла Северина у восточной стены. Он стоял на коленях возле каменного основания и держал ладонь в железном гнезде. Городские рабочие ждали в стороне с лопатами. Никто не разговаривал.

По стене шла тонкая золотая жилка. Там, где пальцы Северина касались железа, жилка становилась ярче. Она начиналась у его запястья, пересекала старый раствор между камнями и исчезала под деревянным щитом. На щите мелом нарисовали стрелку и написали: «Не складывать». Под ним были сложены мешки с песком.

До стены я добралась одна. Лика ушла домой сушить снимок Белого дома и переписывать то, что мы успели услышать от Теи. Она предложила пойти со мной, но мне хотелось задать вопрос, после которого нельзя будет сделать вид, что мы просто знакомые. Я боялась услышать ответ при свидетеле. Ещё больше боялась, что при свидетеле Северин выберет другие слова.

От солеварен до восточной стены можно было пройти по верхней дороге. Я пошла низом, через рыбный рынок. Там я всегда знала, куда смотреть: на цены, на руки торговцев, на края весов. Теперь у каждого встречного я замечала воротник. Не белеет ли кожа под тканью. Не держит ли человек плечо слишком неподвижно. Дважды я принимала муку за соль и оба раза чувствовала нелепое облегчение.

У стены меня остановил сторож в промасленном плаще.

— Приём со стороны набережной.

— Я к хранителю.

— Все к хранителю.

Он кивнул на людей под навесом. Женщина прижимала к груди свёрнутое одеяло, старик держал деревянную рейку с зарубками. Я сначала решила, что они пришли просить помощи, но старик повернул рейку, и на её мокром конце блеснула медная накладка. Люди ждали, пока им разрешат вернуться в дома и измерить уровень воды в подвалах.

— Мне только поговорить.

Сторож посмотрел на мои башмаки. Они были чистыми только сверху.

— Здесь «только» никого не касается. Стойте за верёвкой.

Я встала. Через минуту рабочий с перевязанным ухом попытался протащить тачку между мной и стеной. Колесо провалилось в колею. Я автоматически подставила плечо под край кузова, мужчина выругался и дёрнул ручки. Тачка освободилась так резко, что я едва не упала.

— Пальцы убери, швея.

Я посмотрела на него.

— Откуда вы знаете?

Он указал подбородком на мою сумку. Из-под клапана торчал портновский метр.

— Не берегёшь. А потом ругать нас будете за кривые ворота.

Он покатил тачку дальше, оставив меня с грязным рукавом и странным ощущением, будто город всё ещё способен заметить во мне что-то, кроме чужого тайного прошлого.

Северин повернул голову на шум. Узнал меня сразу, но не вынул руку. По его виску стекала капля пота, хотя ветер был холодным.

— Это больно? — спросила я.

— Сегодня все интересуются моим здоровьем.

— Если вы потеряете сознание, мне придётся ждать ответа до вечера.

Он с трудом улыбнулся. На секунду золотая жилка ослабла, и рабочий с перевязанным ухом поднял ладонь.

— Пока рано, господин хранитель. Нижняя не взяла.

Северин снова посмотрел на камень. Его пальцы чуть повернулись в железном гнезде. Я слышала, как где-то за щитом льётся вода, и никак не могла понять, должно ли её становиться меньше.

— Что вы делаете?

— Держу заслон, пока они освобождают дренаж.

— Насколько долго?

— До конца работы.

— Вы не знаете, когда она закончится?

Он не ответил. Мне стало ясно, почему здесь никто не разговаривал. Пока человек стоит на коленях и принимает на себя что-то невидимое, любая праздная фраза звучит неприлично.

Рабочий засунул железный прут под щит, нажал всем весом и велел остальным потянуть. Вода выплеснулась на мостовую. Вместе с ней выкатились чёрные листья, обломок корзины и мёртвая крыса. Женщина под навесом отвернулась. Старик с рейкой шагнул ближе, внимательно следя за потоком.

— Теперь можно, — сказал рабочий.

Северин вынул ладонь. Пальцы разжались не сразу. Он потёр их левой рукой, поднялся, придерживаясь за стену. Один из рабочих протянул тряпку.